— Эй! Где вы?

— Паша! — обернулась она.

Сквозь туман ничего нельзя было разглядеть. Их товарищ исчез, и даже голос его больше не был слышен.

— Паша!

— Бежим, — тянул её вперёд молодой человек. — Он догонит. Бежим.

Они бежали, пока хватало сил, а потом шли, спотыкаясь, хватаясь друг за друга. Шёпот стих. Силуэты исчезли. Остались только туман и болото.

Макс чуть не прошёл мимо, но зацепился взглядом за что-то тёмное на кочке. Остановился, нагнулся. Камера. Кофр расстёгнут, объектив залеплен грязью, но красный огонёк индикатора ещё мерцал. Камера Паши.

Макс поднял её. Повертел в руках. Посмотрел на Лизу.

— Это его, — прижала ладонь ко рту Лиза.

— Я знаю.

— Макс, где он?

— Я не знаю.

— А как же тогда здесь оказалась его камера, если он остался позади?

— Понятия не имею. Может, мы вернулись, сделав круг? Фиг его знает. В этом чёртовом тумане нихрена не видно.

Они звали Пашу ещё минут десять. Кричали до хрипоты. Туман глотал их голоса и ничего не отдавал взамен.

А потом впереди проступили контуры чего-то рукотворного. Прямые линии, углы, и того, чего в болоте быть не могло. Сруб. Потемневшие до черноты брёвна, крыша с просевшим коньком, покрытая толстым слоем мха. За ним ещё один. И ещё.

— Деревня!

— Вперёд! За мной!

Единственная улица тянулась между двумя рядами изб, и улица эта представляла собой сплошное месиво из грязи, жидкой и вязкой. Каждый шаг давался с усилием. Ноги проваливались, и вытаскивать их приходилось, хватаясь руками за что попало. Лиза упала на четвереньки прямо посреди улицы, и грязь облепила ей руки до локтей, колени, живот. Встала. Сделала три шага. Упала снова. Поднялась. Лицо у неё стало неузнаваемым, коричневым.

Воздух здесь пах застоялой водой, той, что стоит в забытой вазе с давно сгнившими цветами. Тяжёлый, кислый, забивающий горло. Дома стояли мокрые, и с брёвен стекали мутные капли, хотя дождь давно кончился. Окна смотрели тёмными провалами. Ни одного стекла, ни одной ставни. Только чёрные дыры.

— Это она, — остановился Макс, осматриваясь. — Та самая. Гнилая Падь.

Лиза не ответила. Она стояла, обхватив себя трясущимися руками, и смотрела на кошмар, восставший из небытия. Деревня не выглядела просто заброшенной. Она казалась вывернутой наизнанку, чужеродной самому понятию человеческого жилья. Пропорции домов нарушали все законы физики. Стены заваливались внутрь под невероятными углами, крыши провисали так низко, что касались земли, а брёвна казались не срубленными топором, а выросшими прямо из черного ила. Дерево приобрело текстуру разлагающейся плоти, покрытой пульсирующими наростами слизи и желтого лишайника. Деревня представляла собой памятник месту, которое поглотило людей столетие назад и теперь переваривало их остатки в своем огромном торфяном желудке.

— Нужно зайти внутрь, — кивнул он на ближайшую избу.

Дверь висела на одной петле, покосившись и почти касаясь земли.

— Переждём. Соберёмся с мыслями.

Внутри пахло сыростью и речным илом. И ещё приторным, сладковатым. Так пахнут кувшинки, когда цветут. Густой, обволакивающий аромат, от которого мутит.

Парень с девушкой забились в угол у подслеповатого окошка, единственного, через которое проникал хоть какой-то свет. На улице стремительно темнело, хотя по часам на телефоне Макса, экран ещё светился, показывая четырнадцать сорок две. Разгар дня.

Они прижались друг к другу. Лиза дрожала, и Макс чувствовал эту дрожь всем телом. Его собственные руки тоже тряслись, но он старался этого не показывать.

Привычка оказалась сильнее. Макс включил камеру Паши. Фонарь на ней загорелся ровным белым лучом, и изба проступила из темноты во всех подробностях. Мебель, остатки лавок и стол с провалившейся столешницей, покрывал толстый слой речной тины, высохшей и превратившейся в серо-зелёную корку. Она трескалась под пальцами, если до неё дотронуться, и сыпалась пылью. В красном углу, на божнице, где полагалось стоять иконам, торчали три гнилых деревянных чурбака, обмотанных побуревшим камышом. Стебли свисали вниз, как мёртвые волосы.

— Да уж, местечко…

Лиза увидела чурбаки и отвернулась.

— Интересно, как давно отсюда ушли люди?

— Более ста лет назад, — ответил парень.

— И это всё сохранилось? При такой влаге?

— Как видишь.

Макс нашёл последний записанный файл на камере. Товарищ имел привычку снимать всё подряд, даже если это просто скучный пейзаж. Он считал, что куда-нибудь да пригодится. Может, на нарезки какие-нибудь.

— Что ты хочешь делать?

Лиза прижалась к его плечу, глядя на маленький откидной экран.

— Просмотреть кое-что.

Картинка тряслась. Паша бежал сквозь туман, и камера моталась, выхватывая то грязь под ногами, то клочья белёсой пелены. Дыхание, частое и сиплое. Потом Паша замер. Камера стабилизировалась.

Впереди, посреди трясины, спиной к нему стояла девушка. Длинные волосы, золотистые, мокрые, тяжёлые, спускались до самых пят и лежали на поверхности болотной воды, расходясь в стороны, как водоросли. Она тихо напевала что-то без слов, мелодию из трёх-четырёх нот, повторяющуюся снова и снова.

Паша выдохнул. На записи отчётливо слышался его шёпот: «Лиза? Ты как тут…»

Он шагнул вперёд. Камера дёрнулась вниз. Девушка начала поворачиваться. Медленно. Слишком медленно.

Камера упала в грязь, но объективом вверх, и накамерный свет бил в небо, и в этом луче лицо девушки проступило отчётливо. Большие глаза. Белая кожа, натянутая, как плёнка на барабане. И рот. Огромный, растянутый от виска до виска, полный мелких острых зубов, расположенных рядами, как у щуки.

Существо перед объективом больше не притворялось человеком. Иллюзия привлекательности спала, обнажив хищную суть. Челюсть твари отвисла неестественно низко, суставы щёлкнули с громким хрустом, и из глубины бездонной глотки вырвался поток черной болотной воды. Тело твари изогнулось дугой, позвоночник выпятился под тонкой белой кожей острыми буграми, а руки удлинились, превращаясь в гротескные подобия плетей с бритвенно-острыми когтями. Девушка-монстр издала клокочущий звук, похожий на работу сломанного насоса, и её глаза полностью закатились, оставив лишь мутные бельма, покрытые защитной перепонкой, как у земноводных. Вся её фигура излучала холодную ненависть ко всему живому и теплокровному.

Из воды, из-под ряски и тины, поднялась лапа. Серая, чешуйчатая, с длинными пальцами, соединёнными перепонками. Лапа вонзилась в ногу Паши чуть выше колена. Когти прошли сквозь ткань джинсов, и товарищ закричал. А потом крик перешёл в бульканье, и камера зафиксировала, как его тело дёрнулось вниз и исчезло за краем кадра. Поверхность болота сомкнулась. Ряска качнулась и замерла. Запись оборвалась.

Лиза зажала рот обеими руками. Потом отвернулась и её вырвало, прямо на покрытый тиной пол. Макс сидел неподвижно, глядя на погасший экран. Лицо у него стало серым.

— Паша, — всхлипнула девушка.

Она говорила сквозь пальцы, по-прежнему зажимая рот, и слова выходили мятые, неразборчивые.

— Паша. Господи. Что это. Что это такое.

Макс не ответил. Он выключил камеру и сел, упёршись спиной в стену. Тина на брёвнах холодила сквозь куртку.

Лиза плакала. Сначала тихо, потом громче, захлёбываясь, глотая воздух ртом. Макс притянул её к себе, но сам смотрел в пустоту. Паши больше нет. Эта мысль не укладывалась в голове, соскальзывала, как монета по наклонной поверхности, и каждый раз возвращалась с новой силой.

Потом наступила тишина. Не обычная, а мёртвая, абсолютная, звенящая. Лиза перестала плакать. Не потому что успокоилась, а потому что тишина навалилась и окутала собой всё, каждый звук, каждый всхлип. Даже дыхание стало беззвучным.

И в этой тишине, из-за двери, раздался голос. Ласковый. Чистый. Девичий.

— Ну что же вы в избу без спросу вошли, гости дорогие? Не по-людски это…

Макс вскочил. Лиза вцепилась в его руку, ногти впились в запястье. Голос за дверью замолк, и секунду спустя из темноты донёсся тихий смешок.

Молодой человек метнулся к окну. Туман снаружи изменился. Из желтоватого он стал фиолетовым, почти чёрным, и в этой густой мгле двигались силуэты. Из колодезного сруба посреди улицы, провалившегося и наполовину утонувшего в грязи, поднималась фигура. Белая кожа светилась изнутри мягким, молочным сиянием. Идеальное лицо, тонкие черты, огромные тёмные глаза. Полупрозрачное платье, мокрое, облепившее тело. Волосы, длинные и тяжёлые, волочились по грязи.

Из лужи левее поднималась ещё одна. И ещё. Из каждой лужи, из каждой ямы, заполненной водой, из каждой щели между брёвнами улочки, из которой сочилась влага. Они выбирались наружу, прекрасные и плавные, и ползли к избе.

Нижнюю часть их тел Макс увидел не сразу. Потом, то, что скрывали подолы полупрозрачных платьев, показались взгляду. Ног у них не существовало. Вместо ступней и голеней из-под ткани торчали массивные серые лапы с длинными когтями и перепонками между пальцев. Лапы эти волочились по грязи, шлёпая перепонками по жиже, и этот звук заполнял пространство, ритмичный и монотонный. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Они окружали дом. Со всех сторон, медленно, не торопясь. Одна из них, самая крупная, подобралась к стене и ударила лапой по нижнему венцу. Изба содрогнулась. С потолка посыпалась труха и комья засохшей глины.

Лиза испуганно закричала и тут же зажала себе рот сильнее.

Болотницы не ломали дверь. Они начали шептать. Голоса проникали сквозь щели между брёвнами, просачивались вместе с влагой, обволакивали, и казалось, что они звучат не снаружи, а внутри головы, прямо под черепной коробкой.

Девушка услышала маму. Голос мамы, тёплый, мягкий, тот самый, из детства, которым она пела колыбельные и которым звала ужинать.

«Доченька, выходи. Тут тепло. Водичка мягкая. Спать пора, солнышко моё…»

Лиза застонала и зажала уши ладонями. Голос не стих. Он звучал внутри, и заткнуть его было нельзя. Тогда она сжала зубы и начала шептать, быстро, сбивчиво, глотая слова.

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твоё…

Молитву она помнила с детства. Как-то бабушка научила, и слова выходили корявые, перепутанные, но они помогали. Голос матери отступал, уходил на задний план, не исчезая, но становясь тише.

Макс также слышал, но только себя. Свой собственный голос, но изменённый, приподнятый, уверенный и ликующий, такой, каким он звучал, когда ролик набирал первый миллион.

«Посмотри на счётчик. Видишь? Десять миллионов. Двадцать. Сто. Ты станешь легендой. Выйди с камерой. Сними это. Покажи миру. Такого не снимал никто. Это главный эксклюзив в твоей жизни. Выйди. Выйди. Выйди.»

Голос в голове Макса рисовал упоительные картины абсолютного триумфа. Он видел заголовки мировых новостей, чувствовал тяжесть золотых наград в руках, слышал рев восторженной толпы. Болото вытащило из его подсознания самую сильную, самую низменную страсть и раздуло её до масштабов всепоглощающего безумия. Зачем ему Лиза, зачем ему спасение, если прямо за деревянной дверью находится ключ к вечной славе?

Твари снаружи прекрасно понимали язык человеческих пороков. Они не просто звали его, они обещали ему целый мир в обмен на один маленький шаг в темноту. И его рассудок, ослабленный страхом, холодом и усталостью, с радостью сдался этому сладкому мороку, позволив древней хтони управлять своим телом как послушной марионеткой.

Парень стоял у окна, и его лицо менялось. Страх уходил, уступая чему-то другому. Глаза остекленели. Пальцы сами нашли кнопку записи на камере, и красный огонёк загорелся ровно.

— Макс, — увидела его лицо Лиза и перестала молиться. — Макс, нет.

Он не слышал. Он смотрел на камеру, на красный огонёк, и улыбался, и улыбка у него получилась та самая, блогерская, для заставки.

— Макс! — бросилась к нему девушка и схватила за куртку, за капюшон, за руку. — Не ходи туда! Пожалуйста! Не ходи!

Он повернулся к ней. Глаза у него сделались пустыми, зрачки расширились до краёв радужки.

— Пусти, — произнёс он чужим, ровным голосом.

— Макс, это они! Они в твоей голове! Пожалуйста!

Он оттолкнул её. Движение получилось резким и сильным, не его, чужим. Лизу отбросило назад, и она ударилась виском о выступающий край печной кладки. В глазах вспыхнуло белое, потом чёрное, и она сползла на пол.

Молодой человек подошёл к двери. Снял засов. Толкнул. Воздух, пропитанный болотной вонью, хлынул внутрь. Макс вышел на крыльцо, держа камеру перед собой, и объектив смотрел на улицу, заполненную светящимися фигурами.

— Всем привет, с вами Макс, — звучал его голос ровно и бодро, как в начале каждого выпуска. — Смотрите, какая чертовщина…

Лиза приходила в себя. В голове гудело, и перед глазами плыли цветные пятна. Она приподнялась на локте, подтянулась к окну, ухватилась за подоконник и выглянула.

Её парень стоял на крыльце. Болотницы улыбались. Их рты растягивались шире, чем позволяла анатомия, и в глубине виднелись ряды мелких зубов. Самая крупная из них, та, что била лапой по стене, протянула к Максу руку. Изящную, белую, с длинными тонкими пальцами.

Макс шагнул к ней. Сошёл со ступеньки. Нога опустилась туда, где минуту назад лежала твёрдая, утоптанная земля, и провалилась. Он ушёл по колено. По пояс. По грудь. Камера выпала из его рук и отлетела назад, за порог, внутрь избы, продолжая снимать. Объектив смотрел на дверной проём, и в кадре виднелось лицо Макса, обращённое к болотнице. Он не кричал. Он улыбался.

Перепончатые лапы поднялись из жижи и легли ему на плечи. Когти сомкнулись. Парень дёрнулся вниз, и болото приняло его с глухим клокочущим звуком, как вода, принимающая камень. Поверхность сомкнулась. Пузырь воздуха поднялся и лопнул.

Лиза смотрела на это сквозь мутную пелену подступающего обморока. Руки соскользнули с подоконника, и она упала на пол, больно ударившись коленями.

Всё кончилось за секунды. Тишина вернулась, тяжёлая и полная, и только камера на полу продолжала тихо гудеть, записывая пустой дверной проём и чёрное небо за ним.