Девушка не знала, сколько пролежала на полу. Может, минуту. Может, десять. Но потом что-то сдвинулось внутри, там, где живёт инстинкт, который древнее разума и сильнее горя. Она села. Руки дрожали так, что пальцы не слушались, но она заставила их двигаться. Подползла к двери и закрыла её. Засов встал на место с сухим деревянным стуком.

Шёпот за стенами изменился. Из ласкового он сделался злым, требовательным. Голос матери пропал, и вместо него звучало шипение. Много голосов сразу, перекрывающих друг друга.

В окне, в том самом, у которого они сидели, появилась рука. Белая, тонкая. Она протиснулась между досками подоконника и зашарила по стене, оставляя мокрый след. За ней показалась вторая. Лапа. Серая, когтистая, с перепонками. Она вцепилась в оконный проём и потянула, и дерево заскрипело.

Лиза подобрала камеру Макса. Руки действовали сами, без участия сознания. Камера упала удачно, ничего не разбилось. Фонарь горел ровным белым светом. Лиза перехватила камеру и случайно направила луч в окно, прямо в лицо болотнице, которая уже просунула голову внутрь.

Тварь зашипела. Звук получился невыносимый, высокий и режущий, как гвоздём по стеклу. Существо отпрянуло, закрыв лицо руками, и её белая кожа задымилась в том месте, куда попал свет. Нежить скатилась с подоконника и исчезла в темноте.

Лиза замерла, держа камеру на весу. Фонарь. Свет. Они не выносят света. Глаза, привыкшие к вечной темноте на дне. Свет их слепит и жжёт.

Девушка нашла на камере переключатель режимов. Стробоскоп. Вспышка. Видеосвет. Выкрутила мощность на максимум. Камера загудела, нагреваясь, и фонарь ударил яркой, пульсирующей волной.

Окна опустели. Шипение снаружи переросло в вой, многоголосый и протяжный. Лиза встала, прижимая камеру к груди.

В задней стене избы она заметила дверь. Низкую, обитую рассохшейся доской, ведущую на задний двор, к полусгнившему загону для скотины. Девушка толкнула её плечом. Дверь подалась с третьего удара. Петли вылетели из трухлявого косяка.

Вспышки стробоскопа резали темноту белыми лезвиями. В их свете туман распадался на рваные клочья, и в каждом клочке мерещилось движение. Лапа, тянущаяся из грязи. Лицо, искажённое злобой, ещё секунду назад прекрасное. Рот, полный зубов, распахнутый в беззвучном крике. Но каждая вспышка отбрасывала их назад, и они закрывались руками, отворачивались, прятали незрячие глаза.

Лиза бежала. Не разбирая дороги, вслепую, ориентируясь только на то, что под ногами. Грязь сменилась мхом, мох сменился травой, трава сменилась корнями. Деревня исчезла за спиной, растворилась в тумане, словно её не существовало вовсе. Лапы тянулись к ней из темноты, и каждый раз вспышка отбрасывала их, и каждый раз расстояние, на которое свет их отгонял, становилось чуть меньше.

Индикатор батареи камеры мигал красным. Свет стал тусклее. Потом ещё тусклее.

Она бежала с такой скоростью, на которую в принципе способно только доведенное до крайности человеческое тело. Ветки хлестали по лицу, оставляя глубокие кровоточащие царапины, сухие сучья рвали куртку и джинсы. Под ногами чавкало и пружинило. Земля пыталась удержать её, хватая за лодыжки скользкими корнями, напоминающими щупальца. Лиза несколько раз падала, ударяясь коленями и локтями о скрытые под водой коряги, захлебывалась вонючей жижей, но каждый раз заставляла себя подниматься. Боль отошла на задний план, вытесненная чистым, первобытным ужасом.

Сзади постоянно слышался мокрый шлёпающий звук перепончатых лап и разъярённое, полное разочарования шипение. Твари не отставали. Они скользили между деревьями с невероятной грацией, присущей истинным хозяевам этого проклятого места. Иногда Лиза чувствовала зловонное дыхание прямо у себя за спиной, ощущала, как острый коготь вспарывает ткань на спине, и в эти моменты она с криком разворачивалась, направляя камеру в гущу тумана. Вспышки стробоскопа разрывали темноту белыми лезвиями, выхватывая из мрака перекошенные злобой бледные лица, пустые глаза и разверстые пасти. Свет обжигал их слизистую кожу, заставляя корчиться и отступать с визгом боли, но они тут же перегруппировывались в тенях и возобновляли преследование.

Болото менялось очень медленно. Глубокая грязь начала сменяться кочками, заросшими жестким мхом, затем мох уступил место густой траве, а вонючая вода сменилась плотной сырой землей. Появились высокие старые ели, источающие знакомый, спасительный запах свежей хвои. Болото теряло свою власть. Твари чувствовали границу своих владений, они бесновались у края леса. Их многоголосый вой перерос в настоящий ураган звука, закладывающий уши.

Индикатор батареи на откидном экране камеры истерично замигал красным цветом. Свет стробоскопа начал тускнеть, теряя резкость и силу, пульсация замедлилась. Лиза сделала последний рывок, перепрыгнула через поваленный ствол огромной сосны, кубарем скатилась по крутому склону оврага и упала на жесткую поверхность. В этот самый момент камера издала тихий писк, мигнула в последний раз и окончательно погасла, погрузив мир в темноту.

Лиза продолжала бежать уже в темноте. Сколько, она не знала. Деревья расступились. Под ногами появился асфальт.

***

Утро наступило серое и влажное, но обычное. Без тумана. Без шёпота. По трассе изредка проезжали машины, шурша шинами по мокрому асфальту.

На обочину у края леса вышла девушка. Грязь покрывала её с головы до ног, рыжая, болотная, засохшая коркой на лице и руках. Волосы слиплись в сосульки. На ногах остался один кроссовок, второй же пропал где-то на болоте. Она сжимала в руках видеокамеру, крепко стиснув.

Грузовик остановился первым. Водитель выскочил из кабины, подбежал, начал что-то спрашивать. Девушка не ответила. Она стояла и смотрела прямо перед собой.

***

В отделении полиции следователь третий раз перечитывал протокол. Девушка, Елизавета Сергеевна Тарасова, двадцати трёх лет, обнаружена на трассе Р-21 в состоянии шока. Попутчики, Максим Андреевич Воронов и Павел Игоревич Лукин, пропали без вести. Внедорожник обнаружен у лесополосы, закрыт. Поисковая группа прочесала прилегающую территорию. Болото есть. Деревни нет. Никаких следов строений, фундаментов, срубов. Только ряска, камыш и топь.

Из вещественных доказательств осталась камера. Карта памяти уцелела. Техник вставил её в считыватель, и следователь надел наушники.

На записи не оказалось ничего. Ни избы, ни болотниц, ни лица Макса в дверном проёме. Только туман. Бесконечный, молочный, клубящийся туман. Минута за минутой, час за часом.

Следователь снял наушники и долго сидел в тишине кабинета, барабаня пальцами по столешнице. Его пугало не то, что на записи ничего не было. Его пробирал холодный пот от качества этой пустоты. Камера профессионального уровня с чувствительным микрофоном зафиксировала абсолютное, идеальное ничто. Не было шума ветра, не было звука шагов, не было статических помех матрицы. Файл содержал в себе чистый, стерильный вакуум на протяжении трех часов, будто объектив и микрофон погрузили в пространство, где не существует ни времени, ни материи. Такие аномалии не вписывались ни в какие технические отчеты.

В кабинете стояла мёртвая тишина. Следователь посмотрел на запечатанный конверт, потом на окно, за которым шёл обычный дождь. Рука невольно потянулась к телефону, чтобы позвонить начальнику, но он остановился. Что он скажет? Что плёнка записала пустоту? Он медленно убрал флешку в сейф, закрыл папку и не стал ставить отметку «дело закрыто». Просто отложил в сторону.

Елизавету выписали из больницы через три недели. Она могла ходить и есть. Могла отвечать на вопросы, если они касались простых вещей. Имя, возраст, адрес. На вопросы о болоте, о деревне, о друзьях она реагировала одинаково. Смотрела сквозь собеседника, и глаза у неё расширялись, и губы начинали шевелиться, беззвучно, будто она читала молитву.

В её квартире, на столе, среди неоплаченных счетов и просроченных уведомлений, стояла фотография. На ней трое улыбающихся молодых людей на фоне студии с зелёным экраном. Парень в центре показывал знак «лайк». Девушка рядом смеялась. Третий, в бейсболке, держал камеру на плече.

Экран компьютера за фотографией светился вечной заставкой. На канале, который так и не обновился, счётчик подписчиков застыл на отметке четырнадцать тысяч триста двадцать семь.