Вертолёт Ми-8АМТШ вылетел с военного аэродрома Канск-Центральный через четырнадцать часов после того, как снимки из комнаты номер семнадцать легли на стол людям, чьих имён операторы Чернов и Ломов так никогда и не узнали. Четырнадцать часов ушло на цепочку звонков, шифрограмм, согласований и коротких совещаний за закрытыми дверями в нескольких зданиях Москвы, расположенных достаточно далеко друг от друга, чтобы участники могли потом правдоподобно утверждать, что ничего не знали о решениях друг друга.
Экипаж получил задание на вылет в пять утра по местному времени. Командир борта, майор Олег Тарасов, прочитал полётное задание дважды. Потом сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман лётного комбинезона. Формулировка гласила: «Воздушная разведка квадрата 41-76, визуальное обследование аномалии местности, обнаруженной средствами космического мониторинга». Ни слова о том, что именно обнаружено. Координаты, высота барражирования, частота доклада, позывные. Стандартный бланк, стандартная процедура, и только приписка внизу, выполненная от руки синей пастой и заверенная незнакомой подписью, выбивалась из привычного порядка: «Объект не идентифицирован. К посадке не приступать до особого распоряжения. Минимальная высота облёта 200 метров».
Штурман-оператор капитан Руслан Газизов сидел на правом кресле и настраивал навигационный комплекс. Он ввёл координаты точки, проверил маршрут, прикинул расход топлива.
— До точки триста двадцать километров, — доложил он. — Полётное время час сорок. С учётом барражирования и резерва на обратный путь, время в районе цели не больше сорока минут.
— Принял, — кивнул Тарасов.
В грузовой кабине за бронированной перегородкой сидел единственный пассажир. Полковник Евгений Дмитриевич Плотников прибыл в Канск ночным бортом из Москвы и не спал уже больше суток. Лицо серое, глаза воспалённые, на коленях ноутбук в противоударном кейсе. Из вещей при нём были спутниковый телефон «Иридиум», бинокль с лазерным дальномером и портативный дозиметр МКС-АТ1117М в брезентовом чехле. Плотников представился коротко, назвав фамилию и звание, не уточняя ведомства. Экипажу этого хватило. Лишних вопросов в таких ситуациях задавать не принято.
Вертолёт оторвался от полосы в предрассветной темноте. Двигатели ровно гудели, фюзеляж мелко вибрировал. Под брюхом машины проплыли огни аэродромного периметра, потом тёмная полоса лесополосы, а потом ничего. Тайга в декабре, до рассвета, выглядела как сплошная чернота. Ни огней, ни дорог, ни признаков человеческого присутствия.
Тарасов вёл машину на высоте пятьсот метров, ориентируясь по приборам. Газизов следил за маршрутом и периодически сверялся с топографической картой, хотя карта на этом участке не содержала почти ничего полезного. Сплошной зелёный массив с редкими голубыми нитками ручьёв и одной грунтовой дорогой, обрывающейся в никуда за сто километров до точки назначения.
Через час двадцать минут полёта небо на востоке начало сереть. Рассвет в этих широтах в декабре наступал поздно и неохотно. Солнце едва приподнималось над горизонтом, заливая тайгу косым бледным светом, от которого снег приобретал синеватый оттенок.
— До точки пятнадцать километров, — доложил Газизов. — Снижаемся?
— Снижаюсь до трёхсот, — ответил Тарасов и плавно отдал ручку от себя.
Плотников в грузовой кабине поднялся с откидной лавки и подошёл к иллюминатору левого борта. Он прижал бинокль к глазам, всматриваясь в бесконечную белизну внизу. Тайга тянулась ровным ковром, нарушаемым только извилистой лентой замёрзшей реки и редкими проплешинами старых гарей.
— Пять километров, — произнёс Газизов. — Два градуса левее по курсу.
Тарасов скорректировал направление. Через минуту он сам увидел это, хотя поначалу решил, что глаза обманывают.
Впереди, в неглубоком распадке между двумя пологими сопками, в снегу зияло тёмное пятно. Оно не вписывалось в ландшафт. Тайга вокруг лежала нетронутой белой периной, а здесь, в радиусе примерно ста метров, снег потемнел и как будто осел, образуя неглубокую воронку. В центре этой самой воронки находился объект.
— Вижу, — коротко подтвердил Газизов.
Голос его чуть изменился, потеряв привычную монотонность рабочих докладов.
Тарасов начал выполнять левый вираж, заходя в пологую спираль вокруг точки. Он держал высоту триста метров, как предписано. Вертолёт накренился, и через остекление кабины объект стал виден целиком.
Чёрный многогранник. Не квадрат, не куб, а сложная фигура с острыми гранями и срезанными вершинами. Он вдавился в мёрзлый грунт под углом, примерно тридцать градусов к горизонту, обнажив несколько нижних граней и зарывшись остальными в землю. Верхняя точка возвышалась над поверхностью метров на двенадцать. Деревья вокруг лежали поваленными, стволами от центра, и снег на них оплавился или испарился, оставив голую, почерневшую древесину.
— Что за… — начал Газизов и осёкся.
Тарасов молча продолжал вираж. Он прошёл авиацию, включая боевую. Он видел горящую технику, воронки от авиабомб, обломки самолётов в горах Кавказа. Но то, что лежало внизу, не являлось ничем из перечисленного. Ни один известный ему летательный аппарат, ни один фрагмент ракеты, ни один элемент промышленной конструкции не выглядел так. Идеально ровные грани, абсолютно чёрная поверхность без единого блика, без отражения низкого зимнего солнца. Объект поглощал свет целиком, как дыра в пространстве.
— «Гранит», я «Сокол-четыре», — вышел на связь с командным пунктом Тарасов. — Нахожусь в районе цели, визуальный контакт установлен.
Эфир зашуршал, затем раздался голос дежурного:
— «Сокол-четыре», «Гранит» на приёме. Доложите обстановку.
— Наблюдаю объект в распадке. Тёмного цвета, геометрически правильной формы, многогранник. Размеры ориентировочно двенадцать на пятнадцать метров. Объект частично погружён в грунт. Вокруг зона повреждений радиусом до ста метров. Деревья повалены от центра. Следов пожара нет. Следов техники, дорог, просек в районе цели не наблюдаю. Высота барражирования триста метров.
Пауза. Дежурный, видимо, записывал.
— «Сокол-четыре», принято. Наблюдаете ли признаки излучения, задымления, движения вблизи объекта?
— Отрицательно. Дыма нет, движения нет. Объект выглядит инертным.
— Принято. Продолжайте барражирование, фиксируйте обстановку. Снижение ниже двухсот метров запрещаю.
— Понял, выполняю.
Тарасов положил ларингофон и покосился на штурмана. Газизов смотрел вниз, прижавшись лбом к остеклению. Челюсть у него слегка отвисла, что для обычно невозмутимого татарина само по себе являлось событием из ряда вон выходящего.
— Руслан, — негромко позвал Тарасов.
— Да.
— Включи камеру.
Газизов кивнул и активировал бортовую систему видеофиксации. Камера под фюзеляжем начала запись, фиксируя каждый виток спирали.
— Как ты думаешь, откуда оно здесь взялось?
— Понятия не имею. Хотя…
Дверь в грузовую кабину внезапно отодвинулась, и в проёме появился Плотников. Он протиснулся между креслами пилотов, держась за поручни, и молча уставился через лобовое остекление. Несколько секунд мужчина стоял неподвижно, а потом поднёс бинокль к глазам.
— Ниже можете? — спросил он.
— Нет, — ответил Тарасов. — Ограничение двести метров. Приказ.
— Чей приказ?
— Ваших коллег.
Плотников хмыкнул, но настаивать не стал. Он долго рассматривал объект через бинокль, медленно водя окулярами вдоль граней. Вертолёт описывал круг за кругом, и с каждым витком солнце поднималось чуть выше, меняя угол освещения. Но объект не менялся. Ни один луч не отразился от его поверхности. Ни одна грань не блеснула. Снег вокруг сверкал и искрился под косыми лучами, а чёрный многогранник оставался непроницаемо тёмным, как будто вырезанным из куска абсолютной ночи.
— Дозиметр.
Плотников отложил бинокль и достал из чехла прибор. Щёлкнул тумблером, поднёс зонд к иллюминатору. Стрелка осталась на нуле.
— Фон в норме. Радиации нет.
Он достал спутниковый телефон, набрал номер и ждал соединения, покачиваясь на вибрирующем полу грузовой кабины.
— Это Плотников, — произнёс он, когда на том конце ответили. — Нахожусь над объектом. Подтверждаю визуально. Данные космической разведки достоверны. Объект реальный, природа неизвестна. Геометрия правильная, поверхность неотражающая, радиационный фон нормальный. Признаков техногенного или природного происхождения не наблюдаю.
Он слушал ответ, прижимая трубку к уху и зажимая второе ухо ладонью, чтобы перекрыть рёв двигателей.
— Так точно. Рекомендую оцепление и наземную группу. Периметр не менее пятисот метров. Да. И специалистов, обязательно. Физиков. Тех, кто работал по программе «Щит». Нет, я серьёзно. Понимаю. Жду подтверждения.
Он убрал телефон и вернулся к иллюминатору. Вертолёт заложил очередной вираж, и объект снова оказался прямо под ними. Отсюда, сверху, он напоминал чёрный кристалл, вросший в белую ткань тайги. Вокруг него, в зоне поваленных деревьев, Плотников заметил кое-что, упущенное при первом осмотре. Снег в непосредственной близости от граней не просто потемнел, а он отсутствовал. Земля вокруг объекта обнажилась, и мёрзлый грунт выглядел гладким, почти полированным, точно его обработали гигантской наждачной бумагой. Ни комьев, ни камней, ни корней поваленных деревьев. Только ровная, неестественно гладкая поверхность.
— Командир, — повернулся к Тарасову Газизов. — Посмотри на тень.
— Какую тень?
— В том-то и дело. У него нет тени.
Тарасов посмотрел вниз. Солнце стояло низко, градусов пять над горизонтом, и каждый пень, каждый поваленный ствол отбрасывал длинную синюю тень на снег. Каждый, кроме объекта. Чёрный многогранник, возвышающийся на двенадцать метров над поверхностью, не давал тени вообще. Свет падал на него и исчезал. Не отражался, не рассеивался, не проходил насквозь. Просто переставал существовать.
— «Гранит», я «Сокол-четыре», — снова вышел на связь Тарасов. — Дополнение к докладу. Объект не отбрасывает тени при боковом солнечном освещении. Повторяю, тень от объекта отсутствует.
Долгая пауза.
— «Сокол-четыре», принято. Подтвердите, правильно ли вас понял, объект не отбрасывает тени?
— Подтверждаю.
Ещё одна пауза. В эфире слышалось, как кто-то на командном пункте вполголоса переговаривается.
— «Сокол-четыре», продолжайте барражирование. Время нахождения в районе цели продлеваю до прибытия наземной группы. Расчётное время прибытия три часа.
— «Гранит», запас топлива позволяет находиться в районе ещё двадцать пять минут. Требую указаний.
— Принято, «Сокол-четыре». Рассчитывайте маршрут с учётом остатка топлива. По готовности наземной группы вернётесь в район для координации.
— Понял, выполняю.
Тарасов отключился и повернулся к Газизову. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. За остеклением кабины медленно проплывал сибирский пейзаж, бескрайний, равнодушный, заваленный снегом. А в центре этого пейзажа, в неглубоком распадке, в трёхстах метрах под ними, стоял чёрный многогранник без тени, без отражений, без единого признака принадлежности к чему-либо, что люди когда-либо строили, запускали или роняли на Землю.
Плотников за их спинами снова поднёс бинокль к глазам. В окулярах, увеличенная оптикой, одна из верхних граней объекта дрогнула. Или ему показалось. Он моргнул, протёр линзу перчаткой и посмотрел снова. Грань оставалась неподвижной, но на её поверхности, в самом центре, обозначилось едва заметное изменение тона. Не трещина, не шов, а тонкий контур, похожий на очертание треугольника.
Полковник опустил бинокль и некоторое время неподвижно стоял, переваривая увиденное. Потом вытащил телефон и набрал номер.
— Это Плотников. На верхней грани объекта наблюдаю формирование геометрического контура. Треугольной формы. Похоже на вход.