Следующие две недели превратились в странный, ни на что не похожий период. Вилла продолжала жить в своей квартире, работать, встречаться с клиентами, но теперь в ее жизни появилась новая константа — Рой, который приезжал каждый вечер. Иногда рано, иногда поздно, но приезжал всегда. Она не просила. Он не спрашивал. Просто так было. Иногда он оставался, иногда уезжал к себе, когда у него были ранние встречи. Она не просила остаться. Он не спрашивал, нужно ли.

Иногда она просыпалась раньше него. Лежала на боку и смотрела, как он спит. Тогда квартира казалась удивительно тихой. Безопасной. Правильной.

Она клала ладонь на живот. Пока еще небольшой. Но уже заметный ей самой. И каждый раз испытывала одно и то же чувство.

Тепло. Странное, распирающее тепло где-то под ребрами.

Она никому не говорила про тепло.

Не Кларе, та бы немедленно начала строить планы и выбирать имена. Не Флоренс, та бы кивнула и внесла в список задач. Не Рою, потому что тогда пришлось бы объяснять, а она еще не умела объяснять то, что сама не понимала до конца.

Это случалось внезапно. Она могла сидеть над сметой, или стоять в очереди за кофе который она все равно не выпьет, или просыпаться ночью от того что Царица устроилась прямо на ее животе, и вдруг что-то расширялось в груди. Не страх. Не тревога. Что-то распирающее, теплое, почти невыносимое от того что оно было таким неожиданным.

Она не ждала этого ребенка. Она не планировала. Не мечтала. Когда-то давно она убедила себя, что детей у нее не будет, не потому что не хотела, а потому что не представляла себя матерью. Не было примера. Была только мать которая ушла слишком рано и оставила дыру которую Вилла всю жизнь заделывала работой и самодостаточностью. Смирилась. Похоронила эту часть жизни. А потом все изменилось.

Теперь внутри нее рос человек. Маленький. Невидимый. Полностью зависящий от нее. И мысль об этом почему-то не пугала так сильно, как должна была.

Иногда она ловила себя на том, что улыбается совершенно без причины. Стоя в магазине. Работая за ноутбуком. Или выбирая чай.

Потому что вдруг вспоминала:

«У меня будет ребенок».

Не проблема. Не ошибка. Не катастрофа. Ребенок. Ее ребенок.

В груди становилось так тепло, что хотелось прижать ладонь к животу и просто посидеть несколько минут, никуда не торопясь.

И каждый раз когда она об этом думала, это тепло заполняло ее. Странное, незваное, ее.

Она убирала его поглубже, чтобы не спугнуть. Как убирают что-то хрупкое, не прячут, просто не выставляют на виду. Пусть побудет только ее. Пока.

Ее тело менялось. Пока незаметно внешне, живот еще не округлился, только появилась какая-то новая мягкость в талии, которую она замечала только сама, стоя перед зеркалом. Но внутренне все бурлило. Гормоны делали свое дело. Она хотела Роя постоянно.

Это бесило ее. Она просыпалась среди ночи от собственного стона — ей снился он, его руки, его рот, то как он близко. Она поворачивалась на бок, а его не было рядом. Она сжимала бедра, пытаясь унять ноющую пустоту, и ненавидела себя за эту слабость. Она никогда не была такой. Никогда не зависела от мужского тела. А теперь ее тело требовало его, настойчиво, неумолимо, как наркотик.

Когда он приезжал, она набрасывалась на него почти с порога. Он не сопротивлялся, он тоже хотел ее, она видела это по его глазам, по тому, как он смотрел на нее, по тому, как его руки сразу находили ее талию. Но он стал осторожным. Медленным. Слишком медленным.

— Ты что, боишься меня сломать? — спросила она однажды, когда он в очередной раз двигался в ней размеренно, почти нежно, придерживая ее за бедра так, будто она была фарфоровой.

— Нет, — ответил он, не останавливаясь.

— Тогда какого черта ты трахаешь меня как музейный экспонат? Я беременна, а не больна. Я не развалюсь.

Он остановился, посмотрел на нее. Она лежала под ним, раскрасневшаяся, злая, с горящими глазами.

— Я не хочу сделать тебе больно.

— Мне больно от того, что ты со мной как с хрустальной. Я хочу тебя. Настоящего. Как раньше. Жестко. Быстро. Чтобы я забыла, как меня зовут. Ты можешь?

Он смотрел на нее несколько секунд. Потом что-то изменилось в его глазах, та самая темнота, которую она так хорошо знала.

— Могу.

Он мог. Она это знала. И он знал, что она знала.

Потом они лежали, тяжело дыша. Она повернула голову.

— Вот так. Всегда так. Понял?

— Понял.

— Я не хрустальная.

— Я понял.

Она кивнула, повернулась на бок, прижалась спиной к его груди. Его рука легла на ее живот, осторожно, но уже не так, как раньше. Не как к хрупкой. Как к своей.

— Ребенок, — сказала она тихо. — Ты чувствуешь?

— Нет еще. Рано.

— Я чувствую. Не движение. Просто его. Здесь. Он есть.

Он молчал. Его большой палец медленно гладил ее живот.

— У нас будет ребенок, — сказал он наконец. Голос был низким, странным. Как будто он сам до конца не верил.

— Да. У нас будет ребенок.

Она закрыла глаза. Его дыхание было ровным, теплым. Ее тело наконец успокоилось, на время.

Дни шли. Она работала, он работал. Вечерами он приезжал, они ужинали, разговаривали, трахались, спали. Они просто жили в этом странном ритме, который установился сам собой.

Иногда ее тошнило по утрам особенно сильно. Он узнал об этом случайно, приехал перед рабочей встречей и застал ее в ванной, бледную, с полотенцем в руках. Она хотела захлопнуть дверь, но он не дал. Просто встал рядом, намочил полотенце холодной водой, приложил к ее затылку. Молчал. Она дышала, закрыв глаза, и ненавидела, что он видит ее такой. Но его присутствие странным образом успокаивало. Тошнота отступала быстрее, когда он был рядом.

— Уходи, — сказала она слабо.

— Нет.

— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Я уже видел. И увижу еще. Привыкай.

Она открыла глаза, посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на нее, без жалости, без брезгливости. Просто смотрел. Как на факт. Как на часть своей жизни.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Знаю.

Она умылась, почистила зубы, вышла из ванной. Он уже заварил чай, с мятой, как она любила. Поставил кружку на стол. Она села, обхватила кружку ладонями.

— Спасибо, — сказала она, не глядя на него.

Он не ответил. Просто сел рядом.

На столе, она не сразу заметила, распечатка. Листок А4, заламинированный.

— Что это? — спросила она, разворачивая.

— Продукты. Которые нельзя при беременности. И которые помогают при тошноте.

Она смотрела на таблицу с двумя колонками.

— Ты заламинировал.

— Чтобы не мялась.

Она положила листок на стол. Взяла кружку. Сделала глоток.

— Спасибо, — сказала она.

Голос прозвучал ровно. Она сама удивилась, насколько ровно. Потому что внутри что-то кольнуло, маленькое, острое, как заноза. Она с шестнадцати лет сама вела свое тело, свое питание, свою жизнь. И почему-то теперь ей вручили таблицу.

Она допила чай. Убрала листок в ящик. Не выбросила — убрала. Потому что он старался. Она это видела.

Просто старался немного... мимо.

Через неделю она проснулась среди ночи от странного ощущения. Не тошнота. Что-то другое. Она лежала, прислушиваясь к своему телу, и вдруг поняла: она хочет соленых огурцов. Не просто хочет. Ей жизненно необходимо. Прямо сейчас.

Она посмотрела на Роя, который спал рядом, они все чаще оставались друг у друга на ночь, хотя все еще жили раздельно. Он лежал на спине, дыша ровно. Она толкнула его в плечо.

— Рой.

Он открыл глаза мгновенно, привычка, выработанная годами.

— Что?

— Мне нужны соленые огурцы.

Он моргнул.

— Сейчас? Три часа ночи.

— Сейчас. Очень нужно. Я не могу уснуть.

Он смотрел на нее несколько секунд. Потом встал, натянул джинсы, футболку.

— Я сейчас.

Она слышала, как он вышел, как хлопнула входная дверь. Лежала, глядя в потолок, и чувствовала себя идиоткой. Беременная женщина, которая гоняет мужчину за солеными огурцами в три часа ночи. Классика. Она ненавидела быть классикой.

Он вернулся через двадцать минут с банкой соленых огурцов, шоколадкой и маленьким бумажным пакетом.

— На всякий случай, — сказал он, кладя шоколадку на тумбочку.

— Что еще? — спросила она, кивая на пакет.

— Имбирные конфеты. От тошноты. В аптеке рекомендовали.

Она взяла пакет, посмотрела.

— Ты зашел в аптеку в три ночи.

— Она круглосуточная. На Тоттенхем-корт-роуд.

Она открыла пакет, понюхала. Имбирь. Она не любила имбирь.

— Спасибо, — сказала она.

Он лег рядом, закрыл глаза, как будто все в порядке вещей — огурцы, аптека, три ночи. Она смотрела на него в темноте и думала о том, что он хороший. Что он старается. Что он поехал в аптеку в три ночи и это было трогательно.

И о том, что она не просила имбирных конфет.

Она убрала пакет на тумбочку. Рядом с шоколадкой.

Открыла банку, достала огурец, впилась зубами. Блаженство. Настоящее, физическое блаженство. Она закрыла глаза, жевала и чувствовала, как мир снова становится на место.

— Спасибо, — снова поблагодарила она с набитым ртом.

Он кивнул не открывая глаз.

— Я запомню. Соленые огурцы. Три часа ночи. Принято.

Она доела огурец, облизала пальцы, повернулась к нему.

— Ты даже не спросил, зачем.

— А надо?

— Нет. Просто другие бы спросили. Или отказались. Или сказали «потерпи до утра».

— Я не другие.

— Я знаю. Поэтому ты здесь.

Он открыл глаза, посмотрел на нее. В темноте его взгляд был мягче, чем обычно. Или ей казалось.

— Я здесь, потому что ты меня не гонишь, — сказал он. — И потому что я не хочу быть где-то еще.

Она смотрела на него. Ей вдруг захотелось сказать что-то важное — то, что она чувствовала уже давно, но не произносила вслух. Она открыла рот, закрыла. Не смогла.

Вместо этого она прижалась к нему, положила голову на его плечо, закрыла глаза.

— Я тоже не хочу, чтобы ты был где-то еще, — прошептала она. — Только попробуй исчезнуть, прикончу.

Он хмыкнул.

— Запомню.

Она уснула через пять минут. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как ее дыхание становится ровным, как ее рука сжимает его футболку — даже во сне не отпускает. «Прикончит. Я ей верю».

Хейл прислал сообщение. Одно предложение: «В Степни зашли. Трое. После десяти».

Рой ответил немедленно: «Едем в четверг».

Он убрал телефон. Посмотрел на Виллу, осторожно, чтобы не разбудить, потушил свет.

В темноте он думал о Степни. О пустом контейнере в Гринвиче. О людях которые считали выходы. Мелкие укусы. Проверка реакции. Кто-то хотел знать насколько быстро Синклер замечает движение на краях своей территории.

Вилла что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе.

Он закрыл глаза. В четверг разберутся.

Он заметил это в среду утром.

Она стояла у окна в его рубашке, своей она не взяла, просто взяла его, как делала все чаще, и пила чай. Свет был боковым, утренним, и когда она повернулась чтобы что-то сказать про Флоренс и смету, он увидел.

Живот. Маленький, едва заметный, но уже, живот. Линия, которой не было месяц назад.

Он ничего не сказал. Она уже говорила про смету, что-то про поставщика, он кивал. Но смотрел на эту линию и думал о том, что внутри нее сейчас есть человек. Маленький. Их.

Его.

Это была странная мысль. Не пугающая — именно странная, как бывает когда понимаешь что-то простое, которое почему-то раньше не укладывалось в голове. Она была здесь. Ребенок был здесь. Это было реально.

— Ты не слушаешь, — сказала она, глядя на него поверх кружки.

— Слушаю.

— Про смету.

— Флоренс права насчет буфета. Там не хватает метра.

Она прищурилась — проверяла, слушал ли. Он слушал. Просто одновременно смотрел на нее.

◊◊◊

Вилла провела день в офисе, потом встреча с поставщиком, потом вернулась домой. Рой предупредил, что у него «дела» и он будет поздно. Она не спрашивала какие. Он не говорил. Так было заведено.

К одиннадцати вечера она лежала в своей постели, листала что-то в телефоне, пыталась уснуть. Царица спала в ногах. Рой не писал. Обычно, если он задерживался, он присылал короткое «Скоро» или «Не жди». Сегодня — ничего.

Она не волновалась сначала. Он взрослый человек. У него опасная работа. Он справлялся без нее много лет и будет справляться дальше. Так она говорила себе, переворачиваясь на другой бок. Через пятнадцать минут она снова проверила телефон. Пусто.

В половине двенадцатого она села в постели. Царица недовольно мяукнула, потревоженная движением.

— Заткнись, — сказала Вилла. — Я имею право.

Она встала, оделась — джинсы, свитер, пальто. Вызвала такси. Всю дорогу до Хайгет смотрела в окно и ненавидела себя за это. За то, что едет. За то, что волнуется. За то, что он стал точкой отсчета, без которой мир съезжает с оси.

У нее был ключ. Он дал его две недели назад — молча, без объяснений, просто положил на стол. Она так же молча взяла. Теперь она открыла дверь его дома, вошла в темную прихожую, включила свет. Тишина. Пусто. Его нет.

Она сняла пальто, прошла в гостиную, села на диван. Свет включать не стала — горел только уличный фонарь за окном, отбрасывая длинные тени. Она сидела и ждала. Не знала, сколько прошло времени. Полчаса. Час. Полтора.

Они приехали в Степни в начале одиннадцатого. Рой, Хейл, Тоби. Стандартная тройка для проверки — не силовая операция, просто разобраться. Кто, зачем, откуда.

Улица была пустой. Дождь только закончился, асфальт блестел под редкими фонарями. Склад выглядел мертвым — темные окна, закрытые ворота, ни звука. Именно так он и должен был выглядеть.

— Движение внутри, — сказал Хейл тихо, не отрывая взгляда от планшета. — Тепловые датчики показывают троих. Может четверых.

— Расположение?

— Центральный проход и правый угол. — Пауза. — Они не двигаются.

Ждут. Рой это понял раньше, чем Хейл договорил. Они знали, что придут. Вопрос был только в том, откуда утечка — но это потом.

Тоби посмотрел на него.

— Заходим?

— Заходим.

Боковой вход Хейл вскрыл за тридцать секунд. Тоби первый, Рой за ним, Хейл закрывает периметр снаружи. Стандартная схема, они работали по ней сотни раз.

Внутри темно. Запах старого масла, сырости, чего-то еще — химического, незнакомого. Рой поднял руку. Стоп.

Тишина была живой.

Он сделал два шага вправо, уходя с линии дверного проема. Стеллажи. Контейнеры. Узкие проходы — идеальное место если знаешь что придут именно здесь и именно сюда.

Первый появился слева. Быстро, без звука — это был хороший признак в плохом смысле: любитель так не двигается. Второй справа, почти одновременно — они работали в паре, отточено, привычно. Рой среагировал на движение раньше чем успел подумать. Шаг назад. Блок. Разворот. Удар пришелся по плечу, не по голове. Он поймал руку, вывернул — хруст, короткий выдох, человек осел.

Тоби работал в другом конце. Молча. Экономно. Для человека его размера это всегда производило отдельное впечатление.

Третий стоял у дальней стены. Что-то говорил. Не по-английски — короткие резкие слова, согласные, балканская интонация. Рой не знал языка точно, только ритм. Ирландцы так не звучат. Ирландцы вообще не разговаривают в такие моменты.

Нож он увидел поздно.

Не пистолет — нож. Это меняло дистанцию, меняло рефлекс, меняло все. Рой ушел влево, почти успел. Почти.

Лезвие прошло по левому боку — длинный скользящий порез, горячий, сразу понятно что не глубокий, это хорошо. Он прижал руку, не останавливаясь. Схватил запястье нападавшего, провел прием. Тот упал.

В гарнитуре голос Хейла:

— Рой.

— Чисто, — ответил он.

Хейл вошел внутрь через несколько секунд.

Остановился возле одного из лежащих мужчин. Проверил карманы. Пусто. Перешел ко второму. То же самое. Третий. Ничего. Ни документов. Ни телефона. Ни ключей. Ни бумажника. Будто они приехали сюда без прошлого и без будущего.

Тоби нахмурился.

— Что-то не так?

— Все не так. Подчищенная группа.

— Наемники?

— Возможно.

Хейл выпрямился и оглядел склад.

Темные проходы между контейнерами. Точки, из которых они выходили. Дверь, через которую вошли Рой и Тоби. Слишком правильная расстановка. Слишком подготовленная.

— Они знали планировку, — сказал он.

— Очевидно.

— Знали, через какой вход мы зайдем.

Рой поморщился, прижимая ладонь к боку.

— Тоже очевидно.

— Тогда объясни мне другое.

Хейл посмотрел на него.

— Если они все это знали, почему нас встретили всего четверо?

На несколько секунд повисла тишина.

Тоби первым понял, к чему он ведет.

— Думаешь, их было больше?

— Думаю, если бы целью было убийство, нас здесь ждали бы иначе.

Хейл еще раз обвел взглядом склад.

— Стволы. Взрывчатка. Вторая группа на выходе. Что угодно.

Он кивнул на лежащих людей.

— Вместо этого они устроили драку.

Рой ничего не ответил. Потому что Хейл был прав. Подготовка была профессиональной. Исполнение — нет. Словно кто-то намеренно остановился на полпути. В гарнитуре раздался голос одного из людей внешнего периметра:

— Нашли машину.

— Что с ней?

Пауза.

— Ничего. Ушла за две минуты до прибытия нашей группы поддержки.

Хейл медленно закрыл глаза.

— Вот и ответ.

— Какой еще ответ? — спросил Тоби.

Хейл посмотрел на Роя.

— Это была не попытка убийства.

— Тогда что?

— Проверка.

Рой почувствовал, как внутри что-то неприятно холодеет.

— Проверка чего?

— Нас.

Хейл кивнул в сторону выхода.

— Им было нужно узнать, сколько времени потребуется людям Артура, чтобы отреагировать.

Склад снова погрузился в тишину. И впервые за весь вечер Рой понял, что операция противника закончилась именно так, как была задумана.

Успешно.

На улице Тоби смотрел на его бок. Темное пятно на рубашке расползалось медленно.

— В больницу.

— Нет.

— Рой—

— Нет.

Аптечка была в машине — Тоби возил ее с тех пор как начал работать с Роем. Обработал, перемотал, закрепил. Руки большие и удивительно точные.

— Зашивать, — сказал он.

— Дома.

— Это не лучший план.

— Тоби.

— Понял.

Хейл сел за руль. Молчал — знал что сейчас не время для вопросов.

— Они знали что мы придем, — сказал Рой. — Засада была готова.

— Знали, — согласился Хейл.

— И еще. — Рой смотрел в окно. — Нож.

Хейл переставил зубочистку. Ничего не сказал, но Рой видел как чуть изменился угол его плеч. Он тоже это заметил. Ирландцы работают с оружием. Всегда, без исключений. Нож — это другой почерк. Другая школа.

— Артуру пока не говори.

— Хорошо.

— Сначала разберись кто это.

— Уже думаю.

Машина шла по мокрым улицам. Рой прижимал руку к боку и думал не о складе. Думал о том что засада была подготовлена заранее. Что это значит — утечка. Небольшая, точечная, но она есть.

Мелкий укус. Разведка боем. Кто-то проверял не только территорию — проверял реакцию. И теперь получил ответ: Синклер реагирует быстро, приходит лично, не оставляет края без присмотра. Это хорошая новость.

Плохая новость — они все равно зашли. Пусть ничего не взяли. Пусть не удержали позицию. Но зашли. Нашли слабое место в графике наблюдения. Воспользовались утечкой.

Микротрещина. Маленькая, едва заметная. Но она была.

Рой убрал руку с бока — повязка держала. Достал телефон. Час ночи. Вилла наверняка уже спит у себя. Если бы он сейчас поедехал к ней — она увидела его в крови. Увидела бы, во что превращается его мир, когда «тихо» заканчивается. Увидела бы настоящую цену того, кем он является, и наконец поняла бы, какой на самом деле его мир. Что это не просто «опасная работа», а кровь, грязь и люди, которые готовы убивать, чтобы отжать кусок территории.

Рой закрыл глаза и стиснул челюсти.

Он не может ей этого показать. Не сейчас. Она носит его ребенка. Она только начала ему доверять. Один взгляд на кровь — и она может испугаться по-настоящему. Испугаться так, что решит уйти. И тогда все, что они только начали строить, может рухнуть.

В начале второго ночи она услышала, как открывается входная дверь.

Он вошел в гостиную и замер, увидев ее. В тусклом свете с улицы она разглядела его лицо — бледное, с застывшим выражением, которое она не сразу распознала. А потом увидела кровь. На его рубашке, на левом боку, там, где он прижимал руку. Темное пятно, расползающееся по ткани.

Они смотрели друг на друга. Он не ожидал ее здесь увидеть. Она не ожидала увидеть его таким. Тишина была густой, как перед грозой.

— Несильно, — сказал он наконец. Голос ровный, но она слышала напряжение. — Царапина.

Она ничего не ответила. Встала, подошла, взяла его за локоть и повела в ванную. Он не сопротивлялся.

Она усадила его на край ванны, включила свет — яркий, безжалостный. Теперь она видела все: рубашка испорчена, рана на боку — не глубокая, но длинная, кровь еще сочится. Он смотрел на нее, ожидая вопросов. Она не спрашивала.

Она знала, где у него аптечка. Знала, где полотенца. Знала его дом почти так же хорошо, как свой. Стянула с него рубашку — он помог, морщась от боли. Намочила полотенце, начала осторожно смывать кровь. Движения точные, уверенные, почти механические.

Он смотрел на нее. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз. Ее лицо было каменным. Челюсти сжаты. В висках стучало. От нее исходила та самая суровая молчаливая ярость, от которой Рой впервые в жизни почувствовал нечто похожее на робость. Он замер, почти перестав дышать, боясь нарушить эту звенящую тишину. Напряжение между ними было как перед бурей.

Она обработала рану антисептиком — он не дернулся, не издал ни звука. Наложила повязку, закрепила. Только когда все было закончено, она подняла глаза и встретила его взгляд. В ее глазах плескалось нечто, что он не мог определить.

— Считай это разовой акцией, — сказала она. Голос ровный, слишком ровный.

Он не понял.

— Еще раз посмеешь промолчать о чем-то, после чего ты можешь не вернуться. Посмеешь промолчать, что тебя ранили. Или скрыть от меня что-то подобное. — Она надавила пальцами на свежую повязку, ровно на край раны. Он почувствовал острую вспышку боли, но не отвел взгляда. — Я прикончу тебя сама.

Она смотрела на него. Он смотрел на нее. И вдруг, уголок его губ дернулся вверх. Не улыбка даже. Тень улыбки. Но она была. Настоящая.

Вилла нахмурилась, шлепнула его по здоровому плечу.

— Я что, сказала что-то смешное?

— Боже, нет, Вилла. — Он покачал головой, и эта тень улыбки стала чуть шире. — Просто ты никогда еще не была такой прекрасной.

Ее злой, колючий взгляд мгновенно смягчился. Она фыркнула, отводя глаза.

— Идиот.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее. На ее растрепанные волосы, на сжатые губы, на руки, которыми она только что спасала его, даже не спрашивая, что случилось. И в этот момент, именно в этот, не раньше, он понял. Окончательно и бесповоротно.

Она уже давно все для себя решила. Не говорила, но показывала. Каждым вечером, когда не гнала. Каждой кружкой чая, которую заваривала на двоих. Каждой ночью, когда прижималась к нему во сне. Тем, что приехала. Тем, что ждала в темноте его пустого дома. Тем, что сейчас, с ледяной яростью в глазах, обещала прикончить, если он посмеет не вернуться.

Она не говорила «люблю». Она говорила «прикончу». Но для него это значило одно и то же.

Он взял ее руку — ту, которой она только что причиняла ему боль, и поднес к губам. Поцеловал костяшки. Она замерла.

— Я понял, — сказал он.

— Что ты понял?

— Все.

Она смотрела на него. Ее глаза блестели в ярком свете ванной.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь я буду осторожнее. И буду говорить. Даже то, что тебе не понравится.

— Это прогресс.

— Я стараюсь.

Она выдернула руку, встала, начала убирать аптечку. Он смотрел, как она двигается, резко, зло, все еще не отошедшая от пережитого страха, который маскировала под ярость.

— Есть хочешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Чай?

— Да.

Она вышла из ванной. Он слышал, как она спускается на кухню, как гремит чайником. Посмотрел на свою перевязанную рану, на испорченную рубашку на полу.

Он всегда знал, что она не ханжа. Знала, чем он занимается. Знала, что его мир, не мир благотворительных приемов и цветочных композиций. И она выбрала его. Несмотря на это. Вместе с этим.

Он встал, морщась от боли в боку, и пошел на кухню. Она стояла у плиты, спиной к нему, и смотрела на закипающий чайник. Он подошел, встал рядом.

— Я не хотел, чтобы ты это видела, — сказал он.

— Я знаю. Поэтому я и злюсь. Не на то, что ты делаешь. На то, что ты пытаешься меня от этого спрятать. Я не хрустальная, Рой. Я знала, на что шла. Знала, кто ты. Я выбрала тебя со всем этим. — Она обвела рукой пространство, имея в виду не кухню, а все. Его жизнь. Его работу. Его опасность. — И я не хочу, чтобы ты решал за меня, что мне видеть, а что нет.

Он молчал. Она повернулась к нему.

— Я не спрашиваю, что случилось. Я не спрашиваю, кто. Это твоя работа, и я уважаю это. Но если ты ранен — я должна знать. Если ты не можешь приехать — я должна знать. Если ты можешь не вернуться — я должна знать. Это мое право. Я ношу твоего ребенка. Ты не имеешь права оставлять меня в неведении.

Он смотрел на нее. На ее горящие глаза, на сжатые кулаки, на то, как она стояла — маленькая, яростная, несгибаемая.

— Понял, — сказал он.

— Что ты понял?

— Что ты имеешь право знать. И я буду говорить. Даже если мне это не нравится.

— Хорошо.

Чайник закипел. Она развернулась, заварила чай, ему черный, себе с мятой. Они сели за стол. Пили молча. За окном начинался дождь.

Она осталась у него. Легла рядом, прижалась к здоровому боку, положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал ее тепло.

— Рой, — позвала она тихо.

— Да.

— Если ты еще раз привезешь себя в таком виде и не предупредишь, я не просто прикончу тебя. Я воскрешу и прикончу снова.

— Понял.

— Спи.

Он закрыл глаза. Она дышала ровно, ее рука лежала на его сердце. И он знал, она не уйдет. Не испугается. Не сломается. Она была не хрустальной. Она была стальной. И он пропал окончательно.

Утром она проснулась раньше него. Он спал на спине, повязка на боку чуть съехала за ночь, но рана выглядела чистой. Она поправила повязку, стараясь не разбудить, и спустилась на кухню. Сварила кофе, ему черный, себе чай с мятой. Организм больше не принимал кофе. Еще одна мелочь, к которой она привыкала.

Он появился через полчаса, в тренировочных штанах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Двигался осторожно, но не жаловался. Сел за стол, взял кружку, сделал глоток.

— Ты не уехала, — сказал он.

— Ключ сработал. Я подумала, раз уж у меня есть ключ, я могу быть здесь. Или я ошиблась?

— Не ошиблась.

Она кивнула, отпила чай. Царицы здесь не было, и она вдруг остро почувствовала ее отсутствие. Кошка осталась дома, в Блумсбери, и наверняка была недовольна. Надо будет заехать, покормить.

Они сидели в тишине. Дождь за окном прекратился, но небо оставалось серым, тяжелым, обычный лондонский день.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он.

Она подняла глаза. Он смотрел в свою кружку, не на нее.

— Ты знаешь, чем я занимаюсь. В общих чертах. Но ты не знаешь деталей. И я не уверен, что должен тебе их рассказывать, не потому что не доверяю, а потому что это грязно. Иногда кроваво. Иногда мне приходится делать вещи, которые нормальные люди не делают. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.

Она молчала. Ждала.

— Я боюсь, — сказал он. Слово далось ему с трудом, она видела это по тому, как напряглась его челюсть. — Боюсь, что если ты увидишь меня настоящего, без фильтра, ты уйдешь. Что ты поймешь, с кем связалась, и испугаешься. Или просто решишь, что это не для тебя. Что твой мир, приемы, цветы, искусство, несовместим с моим.

Она отставила кружку, оперлась локтями о стол, посмотрела на него прямо.

— Я поняла, кто ты, задолго до того, как ты мне сказал. Не на Парк-лейн, нет. Тогда я просто увидела мужчину, который поднял мой эскиз. Но потом, переулок, охота, галерея, клуб. Твои глаза, твоя манера, то, как ты двигаешься, как смотришь, как люди реагируют на тебя. Я не дура, Рой. Я сложила пазл.

Он молчал.

— Я не спрашиваю у тебя деталей. Не потому что боюсь узнать. А потому что мне не нужны детали, чтобы принять тебя. Ты — это ты. Твоя работа — часть тебя. Я не буду делать вид, что меня это не пугает. Пугает. Иногда до чертиков. Но я выбрала тебя. Не часть тебя. Не удобную, безопасную версию. Всего. Со скелетами, с кровью, с тем, что ты делаешь и о чем молчишь.

Он поднял глаза, встретил ее взгляд.

— Ты не обязана это принимать.

— Я знаю. Я не из чувства долга. Я из чувства… — она запнулась, подбирая слово. — Не знаю, как это называется. Когда ты есть, мир стоит ровно. Когда тебя нет, все съезжает. Это не долг. Это что-то другое.

Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Тишина была не напряженной, скорее, усталой. Как после долгого бега, когда наконец можно остановиться и отдышаться.

— Я не умею говорить такие вещи, — сказал он. — Ты знаешь.

— Знаю. Ты умеешь привозить соленые огурцы в три часа ночи. Это тоже способ.

Уголок его губ дернулся.

— Я серьезно, Вилла. Ты должна понимать, на что идешь. Если ты останешься со мной, это не изменится. Моя работа не станет безопаснее. Я не стану приходить домой в шесть и смотреть с тобой сериалы. Иногда я буду уезжать и не говорить куда. Иногда, возвращаться с кровью. Иногда, не возвращаться до утра. Это часть сделки.

Она выслушала, не перебивая. Потом взяла свою кружку, сделала глоток остывшего чая.

— У меня тоже есть условия, — сказала она.

— Какие?

— Ты не врешь мне. Если не можешь сказать, куда едешь, говори «не могу сказать». Я приму. Но не ври. Ты предупреждаешь, если задерживаешься. Одно сообщение. «Буду поздно». Это не сложно. И если ты ранен, ты едешь ко мне. Или звонишь, и я приеду к тебе. Я не хочу узнавать об этом постфактум.

— Принято.

— И последнее. — Она посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнули золотые крапинки. — Ты перестаешь решать за меня, что мне нужно знать, а что нет. Я взрослая. Я справлюсь с правдой. Чего я не справлюсь, это с ложью во спасение. Понял?

— Понял.

Она кивнула, допила чай, встала, отнесла кружку в раковину.

— Мне нужно домой. Царица голодная. И у меня встреча в час.

— Я отвезу.

— У тебя дыра в боку.

— Уже не дыра. Царапина. Поехали.

Она посмотрела на него, хотела возразить, но не стала. Он надевал свою броню, ровную спину, непроницаемое лицо, очки на место. Но она знала: под броней теперь есть трещина. И она была этой трещиной.

В машине она смотрела в окно. Он вел молча. У ее дома остановился, заглушил двигатель, но дверь не открыл.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что приехала вчера. За то, что ждала. За то, что не испугалась.

Она повернулась к нему.

— Я испугалась. Очень. Но это не повод уходить.

Он смотрел на нее. Потом наклонился, поцеловал — коротко, жестко, как он умел. Она ответила тем же.

— Вечером? — спросил он.

— У меня. Царица соскучилась.

— Буду.

Она вышла из машины, поднялась по кованой лестнице. У двери обернулась, он все еще смотрел на нее. Она едва заметно кивнула и скрылась в квартире.

Царица встретила ее укоризненным взглядом.

— Прости, — сказала Вилла, насыпая корм. — Я была у него. Он был ранен. Я обрабатывала ему рану. Мы поговорили. Кажется, впервые по-настоящему.

Царица фыркнула и принялась за еду.

◊◊◊

После полудня Рой сидел в кабинете Артура. Тот стоял у окна кабинета, глядя на дождь за стеклом.

Рой сидел напротив, придерживая бок. Рана оказалась неглубокой, но неприятной.

На столе лежала папка по Степни.

— Итак, — сказал Артур. — Что мы имеем.

— Думаю, нас там ждали.

— Это очевидно.

— Думаю, убивать меня не собирались.

На этот раз Артур кивнул.

— Продолжай.

— Если бы хотели убить — привезли бы оружие. Или людей получше.

— Согласен.

Рой несколько секунд смотрел на папку на столе.

— Тогда зачем?

Артур покрутил ручку между пальцами.

— Хороший вопрос.

— У тебя есть ответ?

— Нет.

Именно это раздражало больше всего.

Артур редко чего-то не знал.

Рой нахмурился.

— Албанцы?

— Возможно, но скорее нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Почему?

— Потому что албанцы сейчас заняты выживанием.

Артур повернулся и сел за стол откинувшись на спинку кресла.

— Они потеряли деньги. Потеряли людей. Потеряли маршруты. Им сейчас не до сложных игр.

— Ирландцы?

— Возможно. Но Тедди предпочитает, чтобы ты понимал, кто именно ломает тебе ноги.

Уголок рта Роя дернулся. Справедливо.

Артур задумчиво постучал пальцами по столу.

— Коул?

Артур пожал плечами.

— Возможно. Но все же он способен на многое. Но не на такие спектакли.

— Очень содержательно.

Уголок рта Артура едва заметно дрогнул.

— На основании чего ты хочешь обвинить кого-то из них?

— Я не хочу никого обвинять.

— Тогда что?

— Понять, кому это выгодно.

— Это ошибка.

Рой поднял взгляд.

— Почему?

— Потому что выгодно это половине города.

Тишина.

Артур встал и подошел к окну.

— Коулу выгодно, чтобы мы отвлеклись от его проектов.

— Да.

— Тедди выгодно, чтобы мы нервничали.

— Да.

— Албанцам выгодно проверить наши возможности.

— Да.

Артур повернулся.

— И это не делает виновным никого из них.

Рой раздраженно выдохнул.

— Тогда мы вообще ничего не знаем.

— Именно.

В кабинете стало тихо.

Дождь снова застучал по стеклу.

— Мне не нравится одна вещь, — сказал Артур.

— Какая?

— Они ничего не потребовали.

Рой нахмурился.

— И?

— Люди обычно чего-то хотят.

— Денег.

— Территории.

— Контрактов.

— Мести.

Артур кивнул.

— А здесь ничего.

— Пока ничего.

— Нет.

Артур покачал головой.

— Мне кажется, это и было послание.

— Нападение?

— Нет. Сам факт того, что оно произошло.

Рой некоторое время молчал.

Потом тихо спросил:

— Кто-то решил показать, что может до нас дотянуться?

— Да.

— И все?

— И все.

От этого становилось только хуже. Потому что против требования можно торговаться. Против угрозы можно готовиться. Но против неизвестности не существовало нормальной стратегии.

Рой посмотрел на Артура.

— Если это Тедди?

— Тогда рано или поздно мы узнаем.

— Если Коул?

— Тоже.

— А если кто-то еще?

Артур выдержал паузу.

— Тогда нам стоит надеяться, что он совершит ошибку раньше нас.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Рой усмехнулся.

— Знаешь, что мне не нравится?

— Что?

— Ты действительно не знаешь, кто это был.

Артур посмотрел на него.

И впервые за весь разговор не стал спорить.

— Да, Рой.

Он снова перевел взгляд на дождь за окном.

— Именно это мне и не нравится.

Артур встал налил себе виски и указал взглядом на левый бок Роя, где под рубашкой скрывалась свежая повязка.

— А это? Сильно?

— Царапина. Уже заживает.

Артур кивнул, сделал глоток, помолчал.

— И что твоя женщина думает об этом? Не сильно ли это подкосило ее тонкую творческую натуру?

Рой поправил очки. Сделал паузу. Артур ждал, и в его глазах плясали чертики — он предвкушал интересную историю.

— Она ждала меня дома, — сказал Рой. — У меня дома. Приехала сама, потому что я не отвечал на сообщения. Когда я вошел, она сидела в темноте. Увидела кровь. Ничего не спросила. Отвела в ванную, обработала рану, наложила повязку. Молча.

Артур поднял бровь.

— Молча? Это страшнее крика.

— Да. Я впервые в жизни почувствовал… — он запнулся, подбирая слово, — робость. Она закончила, посмотрела на меня и сказала: «Считай это разовой акцией». Потом надавила пальцами на край раны и добавила: «Еще раз посмеешь промолчать о чем-то, после чего ты можешь не вернуться, или скрыть, что тебя ранили, — я прикончу тебя сама».

Артур расхохотался. Громко, искренне, откинув голову. Рой ждал, сохраняя каменное лицо.

— Я ее недооценил, — сказал Артур, отсмеявшись и вытирая уголки глаз. — Серьезно недооценил. Она не тонкая творческая натура. Она стальная. Элинор была права. Такие женщины — редкость.

Он отставил чашку, наклонился вперед, опершись локтями о стол.

— Знаешь, Рой, я тебе сейчас скажу то, что ты, возможно, не хочешь слышать. Но это для твоего же блага.

— Слушаю.

— Гормоны. — Артур сделал паузу, как будто произносил имя древнего божества. — То, что ты видел вчера, это только начало. Элинор в первую беременность была такой же лютой. Она могла швырнуть в меня вазой за то, что я не так посмотрел. Могла расплакаться из-за слишком теплого чая, а через минуту орать, что я ее не понимаю. А потом, когда я пытался ее обнять, обещала кастрировать.

Рой молчал. Артур продолжил:

— Все самое интересное и незабываемое у тебя впереди, поверь. Это не навсегда, но это будет долго. Месяцы. Твоя задача, выжить. Не спорить. Не доказывать. Просто делать, что она говорит, и приносить то, что она просит. Даже если это соленые огурцы в три часа ночи.

— Уже было, — сказал Рой.

Артур ухмыльнулся.

— Это было только начало. Запасись успокоительными. Для себя, не для нее. Ей они не помогут. Ей поможет только твое смирение и полное подчинение.

Рой поправил очки.

— Я запомню.

— Запомни, запомни. И вот еще что. — Артур стал серьезнее. — То, что она сделала вчера, приехала, дождалась, обработала рану, не истерила, а поставила условия и подкрепила их болевым действием, чтобы ты запомнил, это поступок женщины, которая будет стоять за тобой до конца. Такие не уходят, когда становится трудно. Такие уходят, только если их предать. Не предай ее, Рой. Даже в мелочах.

— Не предам.

Артур кивнул, взял чашку, сделал глоток.

— Тогда живи спокойно. Ну, насколько это возможно с беременной женщиной, у которой стальные яйца и твой ребенок внутри. Иди работай. И купи себе бронежилет. Не для пуль. Для дома.

Рой встал, кивнул и вышел. В коридоре он остановился, поправил очки и впервые за день почувствовал, как уголки губ сами ползут вверх. «Стальные яйца. Артур прав. У нее стальные яйца. И она моя». Он одернул себя. Не «моя». Она не собственность. Она — сила, с которой нужно считаться. И он считался. Еще как.

Вечером он приехал к ней. Она лежала на диване с ноутбуком, Царица спала у нее в ногах. Когда он вошел, она подняла голову.

— Ты рано.

— Артур отпустил. Сказал, что мне нужно беречь нервы.

— Твои нервы? А как же мои?

— Он сказал, что твои нервы не спасти. Их можно только пережить.

Вилла фыркнула.

— Он умный человек. Иногда.

Рой сел рядом, положил руку на ее живот — уже привычным жестом. Она накрыла его ладонь своей.

— Что он еще сказал? — спросила она.

— Что ты стальная. Что он тебя недооценил. И что впереди у меня самое интересное.

— Это он правильно сказал. Готовься, Кейн.

— Я готов.

Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое — на секунду, не больше. Потом она снова уткнулась в ноутбук.

— Чай себе сделай. Я занята.

Он встал и пошел на кухню. Царица потянулась, спрыгнула с дивана и пошла за ним — проверить, не перепадет ли чего вкусного. Он налил чай, поставил кружку Виллы рядом с ее ноутбуком, сел обратно. Она не подняла глаз, но ее рука сама легла на его колено — просто чтобы чувствовать, что он рядом. Он накрыл ее ладонь своей. Так они и сидели — она работала, он просто был рядом. Тишина. Покой. Дождь за окном.