Следующие недели текли в новом, странном ритме. Вилла продолжала жить в своей квартире в Блумсбери, но грань между «ее» и «его» пространством становилась все тоньше. У него в доме появилась ее зубная щетка, ее шампунь, ее чай с мятой. У нее, его зарядка, его запасная рубашка, его любимый черный чай в шкафу. Они не обсуждали это. Просто так получалось.

Она просыпалась раньше него. Лежала на боку и смотрела, как он спит. Тогда квартира казалась удивительно тихой. Безопасной. Правильной. И в груди распускалось то самое тепло, которое она не решалась называть словом «дом»

Царица окончательно признала Роя своим. Теперь, когда он приезжал, кошка спрыгивала с подоконника, подходила, терлась о его ноги и требовала, чтобы он сел, — потому что она намеревалась спать на его коленях. Вилла наблюдала за этим с кривой усмешкой.

— Ты украл мою кошку.

— Она сама выбрала. Я не вмешивался.

— Она предательница.

Царица, услышав свое имя, приоткрыла один глаз, посмотрела на хозяйку с выражением «ты сама его привела» и снова закрыла.

Живот Виллы начал округляться. Пока незаметно под одеждой, но она уже чувствовала изменения. Тошнота по утрам стала привычной, она научилась справляться, пить воду маленькими глотками, не вставать резко с постели. Рой, если оставался на ночь, молча приносил ей стакан воды и соленый крекер еще до того, как она открывала глаза. Она не благодарила, просто брала и ела. Он не ждал благодарности.

Ее либидо продолжало зашкаливать. Она хотела его постоянно, утром, днем, вечером, ночью. Иногда она будила его среди ночи, просто прижимаясь всем телом, и он понимал без слов. Он больше не был осторожным, она ясно дала понять, что этого не нужно. Но теперь в их близости появилось что-то новое. Не только голод. Что-то глубже. Она не называла это. Он тоже.

В один из тяжелых дней он вернулся раньше обычного. Она была в ванной, он слышал воду, и он сел на кровать, снял очки, потер переносицу. Устал. Несколько тяжелых встреч подряд, Хейл с новостями которые требовали решений, Артур с вопросами которые требовали терпения. Обычный день.

Когда она вышла из ванной, она его не сразу заметила. Шла к шкафу, держа полотенце, волосы мокрые, живот уже заметный, она перестала прятать его под одеждой, просто смирилась. Она что-то бормотала себе под нос, кажется, про завтрашнюю встречу с клиентом, и не смотрела в его сторону.

Он смотрел на нее.

Не так, как смотрел обычно, оценивая, считывая, запоминая детали. Просто смотрел. На то как она движется, немного иначе чем раньше, чуть осторожнее, чуть медленнее, тело уже знало что несет в себе что-то важное. На ее руки, которые машинально легли на живот пока она думала о клиенте. На то что она этого не замечала.

Она была невыносимой. Она была прекрасной. Она носила его ребенка и ругалась про встречи с клиентами и не знала что он смотрел на нее и думал что не заслуживает этого, ни ее, ни этого, ни вот этого момента в тихой спальне с мокрыми волосами и мыслями о смете.

— Ты здесь давно? — спросила она, наконец заметив его.

— Нет.

Она посмотрела на него. Потом на его очки в руке.

— Устал?

— Нормально.

Она кивнула, вернулась к шкафу. Он надел очки и тоже вернулся к своим мыслям. Но что-то в нем осело, тихо, без слов, как оседает что-то тяжелое и важное когда понимаешь что оно твое.

Однажды вечером она сидела на диване, подобрав ноги, и смотрела в одну точку. Рой только что приехал, повесил пальто, прошел в гостиную.

— Что? — спросил он.

— Я думаю.

— О чем?

— О том, что через четыре месяца у нас будет ребенок. А у нас даже нет ничего. Кроватки. Коляски. Пеленок. Я не знаю, что нужно. Я никогда не готовилась к этому. Я похоронила эту мысль в тридцать один год и завела кошку.

Он сел рядом.

— Узнаем. Купим. Сделаем.

— Ты так спокоен.

— Я не спокоен. Я просто не вижу смысла паниковать. Паника не решает проблемы. Решают действия.

Она посмотрела на него.

— Ты уже составил список?

— Да.

Она моргнула.

— Ты составил список того, что нужно купить для ребенка?

— Это логично. Я изучил вопрос. Есть базовый перечень необходимого на первые месяцы. Кроватка, пеленальный столик, ванночка, одежда по сезону, подгузники, средства ухода. Я скинул тебе на почту.

Она уставилась на него. Потом взяла телефон, открыла почту. Там действительно было письмо от него, с темой «Список. Ребенок». Внутри, структурированный документ с категориями, ссылками на магазины, примерными ценами и пометками «можно позже» и «критически важно».

Она отложила телефон и посмотрела на него.

— Ты невозможен.

— Ты говорила.

— Ты составил список. На почту прислал. Как будто это отчет по новому маршруту.

— Это важнее нового маршрута.

Она замолчала. Он смотрел на нее. Она чувствовала, как внутри что-то сжимается — не от страха, не от злости. От чего-то другого.

— Я не умею быть матерью, — сказала она тихо. — У меня не было примера. Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. Я росла сама. Я не знаю, как это заботиться о ком-то, кто полностью от тебя зависит.

— Я тоже не знаю. У меня не было отца. Мать работала на двух работах. Я был предоставлен себе с детства. Мы оба не знаем. Значит, будем учиться.

— Вместе?

— Вместе.

Она смотрела на него. Потом подвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Он обнял ее, не нежно, а крепко, надежно, как он умел.

— Ты меня бесишь своим списком, — сказала она в его плечо.

— Знаю.

— Но спасибо.

— Пожалуйста.

Они сидели так долго. Царица пришла, улеглась сверху на их ноги. За окном темнело. В квартире пахло чаем и сандалом. И где-то глубоко внутри Вилла чувствовала, как ее ребенок, их ребенок, тихо, почти незаметно, начинает шевелиться.

Через несколько дней она пришла домой и обнаружила, что холодильник переставлен.

Не весь холодильник. Содержимое.

Сыр с плесенью, который она купила три дня назад, исчез. Вместо него на средней полке стояли йогурты с пометками «кальций», «железо», «фолиевая».

Она позвонила ему.

— Рой. Где мой камамбер.

Пауза.

— Листерия, — сказал он.

— Что?

— Мягкие сыры с плесенью нельзя при беременности. Листерия. Я выбросил.

Она закрыла холодильник. Открыла снова. Посмотрела на йогурты.

— Ты пришел в мою квартиру. Пока меня не было. И выбросил мою еду.

— Я был здесь вчера вечером. У тебя была встреча. Я заметил.

— Рой.

— Это опасно для ребенка.

Она взяла один йогурт. Посмотрела на этикетку. «Без сахара, обогащен витамином D».

— Хорошо, — сказала она.

— Ты злишься.

— Нет.

Она положила трубку. Открыла йогурт. Съела.

Он был прав. Камамбер нельзя. Она это знала, просто не думала. И именно это ее бесило больше всего — что он знал. Что он думал за нее. Что она теперь живет в квартире, где кто-то проверяет ее холодильник.

Это началось незаметно. Сначала она просто стала более раздражительной, но это можно было списать на усталость, на работу, на растущий живот, который уже было не скрыть. Потом она начала спорить с ним по мелочам. Чай был слишком горячим или недостаточно горячим. Он приехал слишком рано или слишком поздно. Он слишком много молчал или говорил не то, что она хотела слышать. Рой терпел. Он помнил слова Артура: не спорить, не доказывать, просто делать. Он привозил соленые огурцы, гладил ее по спине, когда она уставала, молчал, когда она кричала. Он думал, что справляется. А потом она начала его отталкивать.

— Не приезжай сегодня, — сказала она однажды вечером по телефону. Голос был резким, чужим.

— Почему?

— Потому что я хочу побыть одна. Это так сложно понять?

Он не стал спорить. Не приехал. На следующий день она позвонила сама, и в ее голосе была паника, которую она пыталась скрыть за злостью.

— Ты где?

— У себя. Ты сказала не приезжать.

— Я не это имела в виду. Ты вообще меня не понимаешь.

Он приехал. Она встретила его в халате, с растрепанными волосами, бледная, с красными глазами — то ли плакала, то ли просто устала. Он обнял ее, она замерла в его руках, как натянутая струна, а потом обмякла и уткнулась лицом в его грудь.

— Я не знаю, что со мной, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты был здесь, и одновременно хочу, чтобы ты ушел. Я боюсь, что ты уйдешь, и боюсь, что ты останешься. Я схожу с ума.

— Это гормоны, — сказал он.

— Я знаю. Легче не становится.

Он гладил ее по волосам, молчал. Она дышала ему в грудь, и постепенно ее дыхание выравнивалось. Так продолжалось несколько недель. Эмоциональные качели раскачивались все сильнее. Утром она могла быть нежной, льнуть к нему, просить не уходить. Вечером — кричать, что он ее душит, что она не может дышать, когда он рядом. Он уезжал. Она звонила через час и просила вернуться. Он возвращался. Она встречала его так, будто ничего не было. Он не жаловался. Но она видела, как он устает. Видела тени под его глазами, видела, как он сжимает челюсти, когда она в очередной раз срывается. И от этого ей становилось только хуже. Она ненавидела себя за то, что делает с ним. И продолжала делать. Потому что не могла остановиться.

В один из тихих вечеров, когда она была в приподнятом настронии, она воодушевленно рассказывала ему про новый проект, разложив по столу эскизы и наброски, мероприятие в ноябре, сложная концепция, три площадки одновременно.

— Три площадки, — повторил он.

— Да.

— Это большая нагрузка.

— Это моя работа.

— Ты будешь на восьмом месяце.

Она положила карандаш. Посмотрела на него.

— Я знаю, на каком я буду месяце.

— Вилла.

— Рой. Я организатор мероприятий. Это то, что я делаю. Это то, чем я занимаюсь уже больше десяти лет. И я не собираюсь ложиться на диван в июне и смотреть в потолок до ноября.

— Я не говорил про диван.

— Но ты думал про диван.

Он молчал. Она взяла карандаш обратно.

— Я возьму помощника, — сказала она. — Флоренс будет больше на выезде. Мик справится с тяжелым. Я буду координировать. Это разумно.

— Разумно, — согласился он.

Она почувствовала, как он хочет добавить что-то еще. Как он держит это в себе. Как он смотрит на ее живот, потом на схему площадок, потом снова на живот.

— Не смотри так, — сказала она, не поднимая глаз от бумаг.

— Как?

— Как будто я уже облажалась.

Он ничего не ответил.

Она продолжила работать. Внутри было раздражение, тихое, фоновое, которое она пока не могла назвать точным словом. Не злость. Что-то мельче. Что-то, что накапливается по капле.

А потом вновь объявился Блэквуд. Он хотел организовать закрытый прием в своем поместье. «Что-то темное, чувственное, с налетом запретного». Ее специализация.

Она встретилась с ним в ресторане. Он холеный, с ленивой улыбкой и глазами, которые смотрели на нее так, будто она была самым интересным, что он видел за последний год. Она была на пятом месяце, живот уже заметно округлился, но он смотрел не на живот. Он смотрел на нее.

— Вы все прекраснее. Беременность вам к лицу.

Она должна была поставить его на место. Раньше она так и делала, холодно, вежливо, но так, что желание продолжать пропадало навсегда. Но что-то внутри нее — темное, гормональное, отчаянное — потянулось к этому вниманию. Как будто она хотела доказать что-то. Себе. Рою. Всему миру. Что она все еще женщина. Что она не просто «беременная». Что она существует сама по себе, а не как приложение к нему.

Он прислал цветы на следующий день. Пионы. Ее любимые. Она поставила их в ту самую пустую вазу, которая так долго стояла на подоконнике. Рой, придя вечером, заметил их сразу. Остановился, посмотрел на букет, потом на нее.

— Клиент. В знак благодарности за встречу, — сказала она, не дожидаясь вопроса. Голос был ровным, почти вызывающим.

Он ничего не сказал. Прошел на кухню, поставил чайник. Она ждала, что он спросит. Он не спросил. И это взбесило ее еще больше.

На следующей неделе Блэквуд пригласил ее на ужин — «обсудить детали мероприятия». Она согласилась. Оделась тщательно — платье, которое подчеркивало ее изменившуюся фигуру, но не скрывало ее. Волосы распустила. Нанесла духи — сандал, полынь. Те самые.

Блэквуд ждал ее в «Кларидже». Он был безупречен, дорогой костюм, выверенные манеры, легкая улыбка человека, который привык получать то, что хочет. Они говорили о мероприятии — он действительно хотел его организовать, и у него был вкус. Он понимал ее с полуслова, задавал правильные вопросы, не перебивал. С ним было легко. Слишком легко.

— И все же я пригласил вас не только ради дел, — сказал он, когда подали десерт. — Я хотел бы видеть вас снова. Не как клиент. Как женщину, которая мне интересна.

Вилла отложила вилку.

— Я беременна, мистер Блэквуд. От другого мужчины. Это не то, что можно игнорировать.

— Я знаю. — Он смотрел на нее прямо. — Я знаю, что вы беременны. Я знаю, что отец, Рой Кейн. Я знаю, что вы не вместе, в том смысле, в каком обычно бывают вместе мужчина и женщина, ожидающие ребенка. Я знаю, что вам трудно. Вы, лучшая Вилла, а он, не ваш уровень. Он из того мира, где женщин ломают. Вы заслуживаете иного. Вы заслуживаете мира, где вас будут носить на руках. Я мог бы позаботиться о вас. О вас и о ребенке. Вам не нужно проходить через это одной.

Вилла смотрела на него. Он не понимал. Он действительно не понимал. Он думал, что она одна. Что Рой, проблема, от которой нужно ее спасти. А она не хотела, чтобы ее спасали. Она хотела, чтобы Рой научился слышать. Это разные вещи.

— Мне пора, — сказала она.

Блэквуд не стал удерживать. Проводил до такси. У машины взял ее за руку — легко, почти невесомо.

— Подумайте. Я не тороплю.

Она не ответила. Села в такси и уехала.

Всю дорогу домой она думала о его словах. О том, что в них была доля правды — горькой, неудобной правды. Она действительно была одна. Не физически, Рой был рядом. Но внутри, в своих противоречивых чувствах, она была одна. Она то хотела, чтобы он был рядом каждую секунду, то не могла выносить его присутствия. Она то льнула к нему, то отталкивала. Она сама не понимала, чего хочет. И он не понимал. Он просто терпел. А она не хотела, чтобы ее терпели. Она хотела, чтобы ее слышали.

Дома она сняла платье, переоделась в халат. Рой приехал через час — как обычно, без предупреждения. Она сидела на диване, подобрав ноги, и смотрела в одну точку.

— Как прошел день? — спросил он ровно.

— Нормально. Встреча с клиентом. Обсуждали концепцию.

— С Блэквудом.

Она замерла. Повернулась к нему.

— Ты следил за мной?

— Видел случайно. Ты смеялась. Он держал тебя под локоть.

— Это деловая встреча.

— Это не деловая встреча, когда он смотрит на тебя так.

Она вспыхнула. Внутри что-то перемкнуло, то самое, гормональное, темное, что копилось неделями. Она открыла рот и сказала ровно противоположное тому, что думала еще час назад.

— А как он на меня смотрит? Как на женщину? Как на кого-то, кто все еще существует отдельно от тебя и твоего вечного контроля? Да, он смотрит на меня так. И мне это нравится. Потому что ты смотришь на меня как на инкубатор. Как на проблему, которую нужно решать. Как на часть твоего чертова списка!

— Это неправда.

— Правда! Ты составляешь списки, ты контролируешь каждый мой шаг, ты душишь меня своей заботой, и я не могу дышать! Ты не можешь, что-то решать за меня! Ты мне не муж! Ты никто, и звать тебя никак!

Она выкрикнула это ему в лицо и замолчала, тяжело дыша. В квартире повисла тишина, густая, звенящая. Царица, спавшая на подоконнике, подняла голову и настороженно повела ушами.

Рой стоял неподвижно. Его лицо было каменным. Только челюсти сжаты так, что желваки проступили под кожей, и пальцы, медленно сжимающиеся в кулаки, выдавали, чего ему стоит это спокойствие.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал он. Голос низкий, ровный, но в нем звенела сталь.

Он развернулся, взял пальто и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Не хлопнул. Просто закрыл.

Вилла осталась стоять посреди комнаты. Ее трясло. Она прижала ладони к лицу и замерла так. Царица спрыгнула с подоконника, подошла, потерлась о ее ноги.

— Я знаю, — прошептала Вилла. — Я все знаю. Я чудовище.

Она опустилась на пол, обхватила колени руками. Слез не было. Была только пустота и усталость. И страх. Страх, который она пока не могла назвать по имени, но который уже сжимал горло.

Рой ехал домой, сжимая руль так, что побелели костяшки. Он не мог остаться. Если бы он остался, он бы сказал то, чего нельзя говорить. Или сделал бы то, чего нельзя делать. Он не знал, что именно. Знал только, что еще минута — и он бы сорвался. «Ты никто, и звать тебя никак». Она ударила точно в цель. В самое больное место. В то, о чем он сам думал бессонными ночами. Кто он ей? Не муж. Не жених. Просто мужчина, который сделал ей ребенка и теперь пытается быть рядом. Она права. Формально он никто. Но он не чувствовал себя никем. Он чувствовал себя тем, кто должен быть рядом. Кто не может иначе. Кто будет рядом, даже когда она кричит, что он ее душит. Даже когда она принимает цветы от других мужчин. Даже когда она говорит, что он никто.

Он заехал в гараж, заглушил двигатель и долго сидел в темноте, глядя в стену.

«Мы поговорим об этом позже. Когда она остынет. Когда я остыну. Потому что если я сейчас скажу то, что думаю, я ее потеряю. А я не могу ее потерять».

Он вышел из машины, поднялся в дом. Пусто. Тихо. Он налил виски, выпил залпом. Посмотрел на телефон. Сообщений от нее не было.

Он не знал, сколько продлится это «позже». Но он умел ждать.

Ночь после ссоры стала для Виллы адом. Она не спала ни минуты. Сидела на диване, обхватив колени руками, и прокручивала в голове каждое слово, которое сказала ему. Каждое.

В комнате висела тишина.

Такая густая, что слышно, как холодильник включается на кухне.

«Ты никто.»

Она закрыла лицо ладонями.

Зачем. Зачем она это сказала. Она ударила его в самое уязвимое место. В то, о чем он, возможно, думал сам, но никогда не говорил вслух. Она знала Роя достаточно, чтобы понимать: он не прощает ударов. Он не мстит, он действует. Тихо, эффективно, неотвратимо.

Первые часы после его ухода она еще держалась. Злилась. Он опять, опять решил все за нее — явился, устроил допрос про Блэквуда, смотрел на пионы так, будто это была улика. Она имела право сорваться. Имела право кричать. То, что она сказала, чудовищно, да, но он сам довел ее до этого. Своей опекой. Своим контролем. Своими чертовыми списками. Она повторяла это про себя, как мантру, сидя в темноте. Но мантра не работала. Потому что перед глазами стояло его лицо. Не то, каменное, с которым он выслушивал ее крик. А то, которое она видела в последнюю секунду перед тем, как он отвернулся к двери. Там, под камнем, что-то дрогнуло. Что-то, чего она раньше не замечала.

«Он ушел. Он просто ушел». Она думала об этом снова и снова. Раньше, когда они ссорились, он оставался. Стоял столбом. Ждал. А теперь ушел. Сказал «поговорим позже» — и ушел. Это было не похоже на него. Это было похоже на прощание.

Чем дальше, тем быстрее крутились мысли. Она начала вспоминать все его слова за последние недели, и каждое теперь звучало иначе. «Я уже подумал о безопасности. Будет дополнительная охрана». «Тебе нельзя нервничать». «Это опасно для ребенка». Он не заботился о ней. Он готовил периметр. Он строил крепость, с врачами, с охраной, с правильной едой в холодильнике. Он строил ее не для Виллы. Он строил ее для ребенка. А она, Вилла, была просто частью этой конструкции. Женщина, которая носит его наследника.

Она вспомнила, как он стоял в дверях ванной, «Я уже видел. И увижу еще. Привыкай». Она тогда подумала, это забота. А теперь перебирала эти слова иначе, он видел ее слабой. Он привыкал к тому, что она слабая. Он ждал, когда она сломается.

Страх поднимался медленно, как холодная вода. Она попыталась его остановить. «Он просто испугался, что не сможет защитить». «Он учится». «Он спрашивал про врача, он правда старался». Но за этими мыслями приходили другие. Более темные. Более навязчивые. Он всегда все решает сам. Он не спрашивает, он ставит перед фактом. Он выбросил ее еду. Он нанял охрану, которую она не просила. Он следил за тем, сколько она спит. Он явился к ней в офис и устроил допрос про контрразведку, хотя она не просила его вмешиваться. Он знал про Блэквуда. Откуда? Следил? Он контролирует. Всегда контролировал. И она сама дала ему все рычаги. Рассказала про беременность. Впустила в свой дом. Разрешила заботиться. А теперь он просто заберет то, что считает своим. Ребенка. Ее жизнь. Ее свободу.

«Ты не будешь одна. Это не обсуждается». Она вспомнила эту фразу — и внутри похолодело. Он сказал это тогда, в офисе, когда она призналась про беременность. Она тогда злилась, что он не спросил. А теперь поняла: он и не собирался спрашивать. Это был не выбор. Это был приговор. «Не обсуждается» — значит, у нее нет права голоса. Значит, решение уже принято. За нее.

В три часа ночи она уже не сидела на диване — она ходила по комнате. Туда-сюда, мимо пустой вазы, мимо Царицы, которая следила за ней с подоконника желтыми глазами. Он знает о Блэквуде. Он знает, что она ходила с ним на ужин. Он решит, что она хотела уйти. Что она искала замену. Что она, угроза. Женщина, которая носит его ребенка, но встречается с другим мужчиной за его спиной. Он не простит этого. Он не прощает. «Я не прощаю ударов», — сказал он однажды. Она не помнила когда, но помнила, как это прозвучало. Спокойно. Фактически. Как приговор. Что он сделает? Он не ударит ее. Он не тронет ее. Он просто заберет ребенка. У него есть связи, у него есть юристы, у него есть все. Он скажет, что она не справляется. Что у нее депрессия. Что она истеричка. Что она встречается с другими мужчинами. Свидетели найдутся. Доказательства — тоже. Он умеет это делать. Это его работа.

— Господи, — прошептала она, останавливаясь посреди комнаты. — Господи, господи.

Царица спрыгнула с подоконника, подошла, потерлась о ее ноги. Вилла не заметила. Она вспомнила Элинор. «Он не умеет в отношения. Он умеет в защиту, в контроль, в решение проблем». Элинор предупреждала ее. Элинор знала его много лет. Она знала, на что он способен. «Хуже будет, если вы останетесь и сломаетесь». Вот оно. Она ломается. Прямо сейчас. И он увидит это — и решит, что она не справляется. И тогда — конец. Она останется ни с чем. Без ребенка. Без свободы. Без себя.

Она попыталась вдохнуть. Не получилось. Сердце било где-то в горле. Во рту пересохло. Ладони стали ледяными. В комнате вдруг стало тесно. Словно стены начали медленно двигаться.

К трем утра решение уже не требовало обдумывания. Оно просто было. Как факт. Как воздух, который наконец-то можно вдохнуть после долгого удушья. Бежать. Сейчас. Пока ночь. Пока он ничего не успел предпринять. Пока у нее есть шанс. Она схватила сумку, начала кидать вещи — без разбора, первые попавшиеся. Деньги. Паспорт. Телефон. Зарядка. Свитер. Еще один свитер. Потом вдруг остановилась у книжного шкафа. Начала складывать книги. «Грозовой перевал». «Смерть Артура». Еще одну, в потрепанной обложке. Она не понимала, зачем ей книги. Через минуту поняла, незачем. Бросила их на пол. Пошла искать документы. Не могла вспомнить, куда положила. Открыла один шкаф, одежда. Второй, коробки с эскизами. Третий, старые папки. Ее трясло. Слезы текли по щекам, она не вытирала их. Документы лежали на столе. Она прошла мимо них три раза. Когда наконец увидела, схватила, сунула в сумку, даже не проверив. Царица сидела на подоконнике и смотрела на нее с тревогой. Она будто двигалась на автопилоте, подгоняемая липким, животным страхом. Царица сидела на подоконнике и смотрела на нее с тревогой.

— Прости, — прошептала Вилла, доставая переноску. — Мы уезжаем. Сейчас.

Кошка не сопротивлялась, когда ее усаживали в переноску. Только смотрела огромными глазами, в которых читалось: «Ты сошла с ума, но я с тобой». Вилла вызвала такси. Пока ждала, стояла у двери, прижимая к себе переноску и сумку, и прислушивалась к каждому звуку в подъезде. Ей казалось, что сейчас откроется дверь и войдет он, спокойный, страшный в своем спокойствии, и скажет: «Ты никуда не поедешь». И она не сможет возразить. Потому что он всегда прав. Потому что он всегда контролирует.

Такси пришло. Она выскользнула из квартиры, сбежала по лестнице, села в машину.

— Куда едем? — спросил водитель.

Она открыла рот и не нашлась, что ответить. Куда? Куда бежать от человека, который может найти кого угодно?

— Автовокзал Виктория, — сказала она первое, что пришло в голову.

Всю дорогу она смотрела в окно, прижимая к себе переноску с Царицей. Кошка тихо мяукала, но не пыталась выбраться. Город проплывал мимо, равнодушный, ночной, полный чужих жизней. Она чувствовала себя маленькой и очень одинокой.

На автовокзале она вышла, расплатилась, вошла в здание. Здесь даже ночью было людно, какие-то люди с сумками, студенты, туристы, те, кому не спалось. Она встала перед электронным табло с расписанием и уставилась на бегущие строки. Бирмингем. Манчестер. Ливерпуль. Бристоль. Эдинбург. Куда? Где спрятаться от человека, у которого везде есть глаза? Она не знала. Она просто смотрела на названия городов и не могла принять решение. Ее трясло. От холода, от усталости, от страха.

Ливерпуль. Приморский город. Оттуда ходят паромы. Можно сесть на паром и уплыть. В Ирландию. Или еще куда-нибудь, где он ее не найдет. Где она сможет дышать.

Она подошла к кассе.

— Один билет до Ливерпуля. Самый ранний рейс.

Кассирша, усталая женщина с седыми волосами, посмотрела на нее — растрепанную, бледную, с переноской в руках и огромной сумкой через плечо, — но ничего не спросила. Привыкла.

— Отправление в пять сорок. Платформа семь. Сорок фунтов.

Вилла заплатила, взяла билет, отошла к скамейке. Села, поставила переноску рядом. Царица смотрела на нее сквозь решетку с выражением «я надеюсь, ты знаешь, что делаешь».

— Я не знаю, — прошептала Вилла. — Я вообще ничего не знаю.

Она сидела и ждала. Пять сорок. Еще два часа. Она смотрела на табло, на людей, на серый рассвет, который начинал пробиваться сквозь стеклянную крышу вокзала. В голове было пусто. Только страх. Только мысль: «Он найдет. Он всегда находит. Но я должна попытаться».

В пять сорок она села в автобус. Переноску поставила на соседнее сиденье, сумку, в ноги. Пристегнулась. Автобус вот-вот тронется. Лондон останется позади.

Она закрыла глаза и впервые за ночь позволила себе выдохнуть.

— Мисс Ашер?

Голос был негромким, вежливым, с легким акцентом, который она не могла определить. Она открыла глаза. Сердце пропустило удар.

Рой проснулся в шесть утра. Сна почти не было, он лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове вчерашний разговор. Ее слова все еще жгли. «Ты никто, и звать тебя никак». Он знал, что она сказала это в гневе, на пике гормонов, не думая. Но слова были сказаны. И они имели значение.

Он встал, принял душ, оделся.

Перед тем как поехать к Вилле, Рой сидел в машине и слушал Хейла по громкой связи.

— Мы проверили машину из Степни, — говорил Хейл. — Она выехала на юго-восток. К поместью Блэквуда.

Рой сжал руль.

— Блэквуд не идиот. Если он заказывал нападение, он бы не повел машину к себе.

— Возможно. — Хейл переставил зубочистку. — Или кто-то хочет, чтобы мы посчитали его причастным. Подставить. Или же он решил убрать тебя с дороги...

Рой молчал. Это было логично. Слишком логично. Кто-то методично выстраивал цепочку улик, которая вела к Блэквуду.

— Он бы не стал заказывать нападение в Степни, — перебил Рой. — Слишком грубо. Слишком открыто.

— Согласен. — Хейл переставил зубочистку. — Но мы не можем исключать эту версию. Пока.

Рой молчал. Блэквуд хотел ее. И если он был причастен к нападению, он был опаснее, чем казался. Маловероятно. Но списывать со счетов нельзя.

— Но есть еще кое-что, — продолжил Хейл.

— Говори.

— Кэт нашла совпадение в старых архивах. Почерк нападения напоминает одного человека, который работал на спецслужбы и исчез четыре года назад. Его фамилия Грей. Он числится мертвым. Но его методы... те же.

Рой смотрел в лобовое стекло. Внутри закипала холодная, тягучая ярость.

— Грей, — повторил он. — Мертвый Грей. Который, видимо, не такой уж и мертвый.

— Да. И он может работать на Коула. Или на того, кто стоит за Коулом. Или на кого-то совсем другого.

— А Блэквуд?

— Скорей всего, просто пешка. — Хейл выдержал паузу. — Но кто-то очень хочет, чтобы мы думали, что он главный.

Рой сжал челюсти. Если Блэквуд, пешка, значит, за ним стоит кто-то умный. Кто-то, кто знает, что Рой ревнует. Кто-то, кто знает о Вилле. И использует это против него.

— Продолжай искать, — сказал он. — И скажи Кэт проверить связи Блэквуда. Не его, а тех, кто его окружает. Юристы. Партнеры. Люди, которые могут им управлять.

— Уже, — ответил Хейл.

Рой отключился. Посмотрел на телефон. Сообщений от Виллы не было. Он завел двигатель и поехал к ней. Не для разговора, он понимал, что нужно дать ей время остыть. Просто проверить. Убедиться, что с ней все в порядке. Он не мог иначе.

Он поднялся по кованой лестнице, достал ключ, у него тоже был ключ, она дала его месяц назад, молча положив на стол, и открыл дверь. Тишина. Пусто. Он вошел. В квартире был беспорядок, вещи разбросаны, шкаф открыт, часть одежды исчезла. Переноски для кошки нет. Ее паспорта нет. Денег из ящика нет.

Он стоял посреди гостиной и смотрел на пустую вазу, в которой еще вчера стояли пионы. Пионы исчезли. Она выбросила их перед уходом, он нашел их в мусорном ведре на кухне, сломанные, увядшие.

Рой медленно опустился на диван. Внутри было пусто. Он не злился. Не паниковал. Просто сидел и смотрел в одну точку. Она сбежала. От него. Потому что боялась. Потому что он дал ей повод бояться. Потому что вчера, вместо того чтобы остаться и сказать то, что должен был сказать, он ушел. «Мы поговорим об этом позже». Она услышала в этом угрозу. И сбежала.

Он достал телефон. Набрал ее номер. Гудки. Длинные, пустые. Она не ответила. Он набрал еще раз. Снова гудки. Снова тишина. Он отложил телефон и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло ее лицо, вчера, когда она кричала ему в лицо. В ее глазах был не только гнев. Там был страх. Он не заметил этого тогда. А теперь было поздно.

Он встал, прошел на кухню, машинально поправил стул, который стоял криво. Открыл холодильник. Там осталась ее еда. Чай с мятой в шкафу. Его зарядка на тумбочке, она не взяла ее с собой. Она ушла в спешке. В панике. Одна. Беременная. С кошкой. В ночь.

Он сжал край столешницы так, что побелели костяшки. «Я найду тебя. Где бы ты ни была. И когда найду, я скажу то, что должен был сказать вчера. Что ты не одна. Что ты имеешь право злиться. Имеешь право кричать. Имеешь право бояться. Но ты не имеешь права исчезать. Потому что я не могу без тебя. И я не отпущу».

Он взял телефон и набрал номер человека, который мог найти кого угодно.

Где-то в городе, в тишине утреннего Лондона, кто-то другой тоже ждал. Смотрел. Считал. И готовился к следующему ходу.

Продолжение следует…