Утром мне очень хотелось кого-нибудь послать. Не мысленно, а вслух и желательно так, чтобы человек надолго запомнил маршрут. Пока размышлял над своей жертвой, в палату вошёл реабилитолог Вадим — светловолосый, высокий, широкоплечий, в голубом медицинском костюме, а лицо выглядело раздражающе бодрым. — Доброе утро, Нолан, — живо поприветствовал он, будто мы с ним в хороших отношениях. — Готовы геройствовать? — Если вы под «геройствовать» имеете в виду издевательство над инвалидом, то да, вы по адресу. — Прекрасно, — усмехнулся он. — Вижу, чувство юмора вернулось. Значит, сегодня работаем активнее. — Это не чувство юмора, а предупреждение. — Тогда предупреждайте по дороге в зал, — отозвался он. — Там всем будет лучше слышно. На протяжении пяти занятий я грубил этому парню с особым удовольствием. Поскольку Ника на мои выпады никак не реагировала и смотрела так, словно говорила: «Придумай что-нибудь новенькое, а то мне уже скучно». Я срывался на Вадиме. Но он каждый раз отшучивался на мои колкости, списывая всё на боль, характер, мужское самолюбие. В его глазах я чувствовал себя несчастным псом, который рычал, пока ему лечили лапу. Вадим вместе с инструктором Алексеем, таким же крепким парнем, помог мне пересесть в инвалидное кресло, и мы отправились в реабилитационный зал. Комната походила на пыточную: в ней находились тренажёры, ходунки, шведские стенки, подвесные системы, а пол устелен резиновым покрытием. — Начнём с разогрева, — отчеканил Вадим. — Я уже разогрет. Меня бесит ваш голос. — Отлично, значит, давление в норме. Они помогли мне пересесть на край высокой кушетки. Мы начинали занятия с самых простых, но унизительных вещей: дыхание, контроль корпуса, удержание спины, поднимание колена на пару сантиметров и не дать ноге тут же рухнуть, выпрямление стопы и так по кругу. Теоретически — ерунда, но на практике уже через пять минут у меня по вискам стекал пот. — Не дёргайте плечами, — спокойно сказал Вадим. — Нам нужно, чтобы включались ноги и корпус, а не чтобы вы всё тянули руками. — Тогда приделайте мне новые ноги, — прорычал я. — Запишу в план на четверг. Я сделал несколько повторений. Правая нога отзывалась лучше, левая — будто думала, стоит ли вообще участвовать в этом фарсе. Каждое движение — переговоры с собственным телом. Затем мы приступили к упражнению на перенос веса. Меня подняли в подвесной системе над дорожкой между поручнями. Ремни под грудью и тазом поддерживали, но не полностью, чтобы я не рухнул лицом вниз, если ноги откажутся сотрудничать. Меня поставили вертикально, и мир качнулся. Руками сжал поручни так, что побелели костяшки. — Вес на правую, — скомандовал Вадим. — Теперь на левую. Медленно. Не падайте в плечи. Держите корпус. Я перенёс вес. Вернее, попытался. Правая держала, а левая затряслась, как молодое дерево под ветром. От напряжения у меня свело челюсть. — Прекрасно, — парировал он. — Вы слепой? — Мои стандарты реалистичнее ваших. Каждый перенос веса отдавался в пояснице тупой, злой тяжестью. Ноги казались одновременно чужими и мучительно своими. Реабилитолог велел оторвать правую ногу и сделать шаг. — Вы серьёзно? — сухо рассмеялся я. — К сожалению, да. — Я едва стою. — И всё равно стоите. Шаг, Нолан. Я посмотрел в зеркало, висевшее на другом конце дорожки. В нём отражался человек, которого неохотно узнавал. Злость и упрямство въелись так глубоко, что их уже ничем не вытащить. Ещё недавно моё тело ловко держало скорость, от которой у многих темнело в глазах. Теперь мой мир сузился до одного шага в жалкие несколько десятков сантиметров. Я поднял правую ногу. Она дёрнулась, неловко пошла вперёд и встала. — Есть, — произнёс Вадим. — Не преувеличивайте. — Я вообще-то врач. Мы на этом специализируемся. Левая далась намного хуже. Я почувствовал, как дрожь поднялась выше, в бёдра, в живот, в спину. Пот стекал между лопаток. Руки впились в поручни так, будто удерживал ими целый мир. — Не тащите её всем корпусом, — сказал Вадим. — Думайте о движении из бедра. Нам не нужен красивый шаг, нужен маленький, но честный. Честный … Я возненавидел это слово. Мог в любую секунду честно сорваться в ярость, потому что мир отобрал у меня слишком много. Страх тоже окутал меня честно. Иногда просыпался ночью и лежал, уставившись в потолок, как идиот, у которого отобрали будущее без движения, трассу и ту жизнь, где я понимал себя. Но честнее всего я жаждал встать. Не ради врачей, их таблиц, процентных прогнозов и осторожных обещаний. Ради себя. Чтобы однажды снова почувствовать под ногами землю без страха. Ради Ники и нашего будущего, которое не хотел отдавать. Я выдохнул и двинул левую ногу вперёд. Сделал шаг и ещё один. Это не похоже на ходьбу, скорее — спор с гравитацией, в котором проигрывал достойно. Но я двигался: по сантиметру, вдоху, по капле злости, превращённой в топливо. — Хорошо, — проговорил Вадим. — Ещё два. — Идите к чёрту. — После вас. Я сделал ещё два шага, и на последнем моё колено подвело. Мир качнулся, ремни натянулись, руками инстинктивно схватил поручни. На секунду перед глазами вспыхнуло белым. — Всё, садимся, — отчеканил он. — Нет. — Нолан... — Я сказал — нет. Вадим посмотрел на меня внимательно. — Тогда один перенос веса, и садимся. Не больше. — Ладно, — выдохнул я. После переноса веса на обе ноги по очереди меня посадили. Ноги дрожали, ладони горели, в груди шумело, но под усталостью, злостью и чёртовой унизительной слабостью жила надежда. Мне казалось, что я работал несколько часов, хотя прошло меньше полутора. Вадим протянул мне бутылку воды. — Для первого такого полноценного занятия вы были почти невыносимым. — Почти? — Да. Есть куда расти. — Сделаю всё, чтобы вы мной гордились. — Уже горжусь. Но только не говорите об этом своей жене, а то я потеряю авторитет. Я бросил на него взгляд. — Вы слишком много шутите о моей жене. Вадим хмыкнул, но ничего не ответил. Вместе с Алексеем они повезли меня обратно в палату. Тело ломило, в позвоночнике пульсировала тупая усталость, каждый вдох отдавался в рёбрах, но внутри горел напряжённый огонёк. Я проделал несколько настоящих шагов. Пусть с поддержкой, и вышли они короткими, уродливыми, но я их сделал. У двери палаты снова огрызнулся на Вадима. — Если завтра вы притащите меня туда так поздно, я подам на вас в суд. — Конечно, — отозвался он, вкатывая коляску в комнату. — Но сначала вам придётся до него дойти. Я смерил его взглядом, но тут же заметил Марека, развалившегося на кресле у окна. — Смотрю, ты всё тот же ворчун, — усмехнулся он, услышав наш с Вадимом диалог. Вадим подкатил коляску к кровати. Марек подошёл к нам. — А ты всё такой же паразит, — бросил я. — Что, пришёл проверить, не стал ли я милым и благодарным? — Тогда бы я сразу ушёл. С тобой в нормальном состоянии скучно. Марек помог Вадиму пересадить меня на кровать. — Завтра в восемь тридцать приду за вами, — сообщил реабилитолог и вышел из палаты. Мы с Мареком остались наедине. — Как восстановление? — поинтересовался он, расправляя бежевую футболку. — Прекрасно. Каждый день узнаю что-то новое о глубинах человеческого унижения. — Значит, прогресс есть. — Если ты сейчас скажешь «главное — не сдаваться», я тебя ударю. — Не скажу. Ты и так это знаешь. Я откинулся на подушки и приподнял матрас механизмом. — Ладно, я вообще-то с новостями, — заявил Марек. Мои брови приподнялись. — От Влада? — Да. В груди неприятно сжалось от очевидного. Компания — не благотворительность. Несмотря на заслуги, спорт любил полезных, а не трагических. — Контракт разрывают? — ровно уточнил я. Марек прищурился. — Ты всегда такой оптимист? — Я реалист. — Нет. Ты профессиональный мрачный идиот. Я промолчал. — Влад хочет сохранить с тобой контракт. — Что? — переспросил я. — То. Пока ты восстанавливаешься, он предлагает тебе работу тренером в школе гонщиков при компании. Я уставился на него, переваривая услышанное. — Ты издеваешься? — На удивление — нет. — Тренером? — Именно. Я фыркнул. — Отличный план. Человек, который не может пройти по палате, не проклиная весь мир, будет учить кого-то гонять. — Не просто гонять, — добавил Марек. — Думать, читать трассу, понимать предел мотоцикла, чувствовать риск, а не лезть в него как дурак. — Это всё хорошо звучит в рекламном буклете. — А теперь без издёвки, — его голос стал серьёзней, — им нужен не говорящий плакат, Нолан. Им нужен человек с реальным опытом. С твоим опытом. Я скривился. — Каким образом? Из кресла показывать идеальную траекторию? — А почему нет? — Марек пожал плечами. — Ты сам всегда говорил, что гонки выигрывают не только ногами и руками. Они выигрываются головой, разбором телеметрии, работой на симуляторе, анализом ошибок, тактикой обгонов, выбором момента, когда нужно атаковать, а когда спасать байк и забирать очки. Ты можешь за десять минут объяснить новичку то, до чего другой будет доходить три сезона и пару аварий. Я хотел возразить, но Марек продолжил: — И ещё. Кто лучше тебя объяснит им, что на трассе всё может измениться за секунду? Что самоуверенность — не сила, а прямой путь к катастрофе? Они все молоды, горячи, бессмертны по собственному мнению. Им нужен не просто инструктор, а тот, кого они будут слушать. А тебя они точно будут. Я провёл ладонью по лицу. — Ты красиво продаёшь чужие идеи. — Это не только их идея, — заявил Марек. — Это и правда может быть тебе полезно. — Полезно наблюдать, как другие делают то, что у меня отняли? — Полезно не выпадать из того, что является твоей жизнью, — твёрдо ответил он. — Быть рядом с гонками, пока ты возвращаешься. Не сидеть здесь и не позволять своему мозгу жевать тебя изнутри. Ты нужен делу. И ты нужен им. А ещё, нравится тебе или нет, молодые будут рваться к тебе потому, что ты — Нолан Буше. Для них ты кумир. Если кто-то из них сможет перенять твою голову, а не только агрессию на старте, это уже будет победа. Я невольно фыркнул. — Особенно агрессию. — Вот именно. Будешь пугать их из кресла. Колоссальный воспитательный эффект. Я покачал головой, но внутри дрогнул интерес. — Влад считает, что ты справишься, — добавил Марек. — И что это лучше, чем потерять тебя совсем. — Щедро с его стороны. — Это не щедрость, а хороший расчёт. А ты, насколько я помню, уважаешь людей, которые умеют считать. — Иногда. Марек взглянул на наручные часы. — Нолан, не отвечай сейчас. Подумай, но не слишком долго, а то у тебя думание обычно превращается в самосаботаж. — У меня всё превращается в самосаботаж, если меня не оставить в покое. — Значит, не оставлю. Я хмыкнул. — Спасибо за заботу. Очень хочется тебя обнять. — Когда начнёшь ходить — так и быть, попробуешь. — Не дождёшься. Он усмехнулся и кивнул на дверь. — Ладно. Я свою миссию выполнил. Подумаешь — дай знать. И да, если собираешься терроризировать врачей, делай это тише. У тебя отличная слышимость в коридоре. — Я стараюсь для публики. — Это заметно. Он дружески хлопнул меня по плечу и вышел. В палате стало тише. Я откинул голову на спинку кровати и уставился в потолок. Тренер... Слово засело, не давая покоя. Я не знал, готов ли вновь увидеть трассу, смогу ли говорить о гонке, не ощущая внутреннюю потерю. Не начну ли ненавидеть каждого молодого ублюдка, у которого впереди было всё то, что у меня повисло под вопросом. Но я понимал, что Марек прав: если полностью отгородиться от того, чем жил, я сгнию быстрее любой травмы. Дверь снова открылась, и в палату впорхнула Ника. Пока её не увидел, не осознавал на сколько соскучился. В одной руке она держала термосумку, а в другой — бумажный стаканчик с кофе. — Судя по лицу, утро прошло продуктивно, — заявила она. — Судя по твоему тону, ты пришла не поддерживать, а издеваться. — Я просто не хочу нарушать наши семейные традиции. Она подошла ближе, поставила сумку и стаканчик на тумбочку и скользнула взглядом по моему лицу. — Не смотри так, — буркнул я. — Как? — Как будто сейчас начнёшь задавать умные вопросы. — О, нет, Нолан. Умные вопросы берегу на вечер. Днём я задаю только самые неприятные. Я фыркнул. Ника обладала стопроцентным иммунитетом на мой характер. Если я пытался её уколоть, она не ранилась, а перехватывала мяч и отправляла обратно с лучшим углом. — Как прошло занятие? — спросила она. — Нормально, — бросил я. Мне не хотелось видеть жалость в её глазах. — «Нормально», — повторила Ника. — То есть было ужасно. — Ты слишком высокого мнения о моей способности драматизировать. — Нет, это как раз твоё любимое хобби. — Моё любимое хобби — терпеть тебя. — Не обольщайся. Я уже давно твоя зависимость. Мне захотелось улыбнуться, но сдержался, продолжая нападки. — Ты слишком довольна собой. — У меня есть причина. Ника присела на стул рядом с кроватью, закинула ногу на ногу и взяла кофе. — Я была у мамы. Я немного выпрямился. — Как она? — Намного лучше. Даже пыталась командовать мной, а это верный признак выздоровления. — Ника замялась, чуть крутя стаканчик в руках. — Я рассказала ей о тебе и о нашем браке. Точнее она прочитала о нас из новостей. Застала меня врасплох на прошлой неделе, но ты был без настроения, поэтому не говорила об этом. Я поднял бровь. — И как? Мне уже официально желают мучительной смерти? — Не льсти себе, — невозмутимо ответила она. — Сначала она была в шоке, что её дочь успела тайно и стремительно выйти замуж. Потом переспросила дважды, не брежу ли я. Мама не в восторге от причины, по которой мы поженились, но просила передать тебе скорейшего восстановления. Как у неё появится возможность, она спустится к тебе. — Очень вежливо для женщины, чей дом я, вероятно, перевернул одним своим существованием. — Ты ещё не видел её по-настоящему сердитой. У тебя всё впереди. — Прекрасно. Ещё одна женщина в моей жизни, которой я должен нравиться. Ника немного рассмеялась и отпила кофе. Я наблюдал за ней понимал, что не хочу рассказывать о том, как меня трясло на поручнях, как горела каждая мышца. Не скажу, потому что видел, как она носила мою боль внутри себя, хотя старалась скрыть это. Мне захотелось поделиться с ней не слабостью, а победой. Подарить момент, когда встану перед ней на ноги, произнесу что-нибудь невыносимое. — О чём думаешь? — неожиданно спросила Ника. — О том, что ты слишком много задаёшь вопросов, — буркнул я. — Уклончивый ответ — тоже ответ. Она усмехнулась и потянулась к термосумке, достала контейнеры с едой и выложила на тумбу. Это ещё один мой способ её извести, я ворчал от больничной пищи, и поэтому Ника каждый день готовила мне отдельно и приносила в больницу. — Марек приходил, — всё-таки признался я. Она уставилась на меня с ожиданием. — Да? И что хотел? — Помимо того, чтобы испортить мне восстановление своим лицом? Новости от Влада. — Какие новости? — Влад хочет сохранить со мной контракт, пока я восстанавливаюсь. Он предлагает мне работу тренером в школе гонщиков при компании. Ника прищурилась. — Это странно звучит, — добавил я. — Меня хотят посадить рядом с трассой и сделать полезным в другом формате. — И тебе это не нравится? — Я не сказал, что не нравится. — Тогда что? Я провёл ладонью по подбородку и посмотрел вперёд, на белую стену. — Сложилось ощущение, словно у меня вырезали кусок жизни и вежливо предложили посмотреть, как им пользуются другие. — Ты боишься не предложения, — отчеканила она. — Ты боишься того, что это будет выглядеть как замена. Я усмехнулся и перевёл на неё взгляд. — Тебе бы тоже в реабилитацию. Разбирать по частям чужое упрямство. — У меня и так достаточно практики. Я хмыкнул, но не стал спорить. — Да, — согласился я. — Наверное, боюсь именно этого. Что если соглашусь, все вокруг решат: вот, отлично, компромисс найден, пусть сидит и объясняет молодым, как когда-то ездил сам. Ника наклонила голову, внимательно разглядывая меня. — Посмотри на это не как на замену, а как на мост. Я скривился. — Нолан, — продолжила она, — тебе нельзя выпадать из жизни и замыкаться только на больнице, упражнениях и бесконечном ожидании, пока тело соизволит начать слушаться. Ты сойдёшь с ума. — Уже начал. — Нет, — невозмутимо возразила она. — Пока ты злишься и это ещё не худший вариант. Я фыркнул. — Спасибо, успокоила. — Я серьёзно, Нолан. Подумай над этим. Тебе сейчас нужен не только путь обратно в тело, но, в первую очередь, путь обратно в себя. И это предложение может стать частью этого пути. Я смотрел на неё и молчал. Ника продолжила: — Ты слишком упрямый, необычайно талантливый, до чёртиков невыносимый, чтобы сидеть в стороне и позволять своей боли съесть всё остальное. — Какая трогательная речь. — Я ещё не закончила. — Боюсь даже представить. — Представь: молодые, самоуверенные гонщики. Быстрые, местами глупые люди, которые будут тебя слушать не потому, что обязаны, а потому, что ты для них авторитет. Ты можешь реально быть им нужен. И, что важнее, это может быть нужно тебе. — Марек сказал примерно то же самое, — пробормотал я. — Значит, у Марека иногда бывают проблески разума. — Не льсти ему, он испортится. Ника слегка рассмеялась, а потом серьёзно добавила: — Соглашайся, Нолан. Это не шаг в сторону от твоей дороги, а способ не потерять её из виду. Я откинулся на подушку. Ника и Марек были правы. Это мой шанс почувствовать себя полезным, нужным, живым. — Ладно, — наконец бросил я. — Ладно — это в смысле ты подумаешь? — Ладно — это в смысле я соглашусь. Но если всё окажется катастрофой, виновата будешь ты. Ника улыбнулась. — Я готова нести эту ответственность. — Очень благородно, — отчеканил я и потянулся за контейнером. — Я вообще поразительно хороша. Ника поднялась и протянула приборы. — Не спорю. — Я открыл крышку, и комнату заполнил дразнящий аромат еды, приготовленной Никой. — Это раздражает. — Я тобой горжусь, — прошептала она. Я сразу помрачнел. — Только не смотри на меня так, будто совершил подвиг, — буркнул я. — Всего лишь согласился на работу. — Нет, — возразила она. — Ты согласился не сдаваться. Это разные вещи. И вот тут я окончательно осознал, что не смогу отказаться. Снова посмотрел на Нику: на её спокойное лицо, на уверенность, которой хватало на нас двоих, и на поразительную способность видеть во мне не только поломанное, но и целое. — Хорошо, — ответил я. — Тогда завтра попрошу Марека связаться с Владом. — Вот и отлично. — Даже не думай выглядеть такой довольной. — Поздно, — цокнула она и отпила кофе. — Моя невыносимая женщина, — тише проговорил я, приступая к еде. Краем глаза уловил, как Ника немного покраснела. Иногда, чтобы не рухнуть, действительно нужен не великий прорыв, а просто человек рядом, который в нужный момент спокойно скажет: «Иди. Ты сможешь».