Я уже сбился со счёта, сколько раз мысленно вычеркивал Нику из своей жизни. Вовсе не из-за того, что разлюбил, а как раз наоборот — моя любовь к ней крепла с каждым днём. Но я отталкивал её, смотрел в глаза, сжимал зубы и делал всё, чтобы она наконец осознала: со мной нельзя. Моя жизнь — бесконечная полоса препятствий, больничные палаты, лекарства. Однако упрямства Нике не занимать. Каждый раз, когда на пороге палаты появлялась Ника, понимал, какой же я всё-таки слабый. Весь мой, выстроенный из колючек и холодных слов, бастион рассыпался за одну секунду. Она смотрела так, будто собиралась с кем-то драться за меня. Честно признаться, её присутствие и вера стали глотком чистого воздуха, без которого я бы давно задохнулся. Убеждал сам себя, что без меня Нике будет лучше и одновременно цеплялся за неё, как за ниточку, вытягивая себя из темноты. Оставаясь один, смотрел в потолок и думал: что, если я так и не встану? Буду прикованным к постели, к инвалидному креслу? Что тогда? Что я ей дам? Кроме вечной тревоги, усталости, сломанных планов и необходимости быть сильной за нас двоих? Ника не заслуживала этого. Я боялся, что однажды увижу в её глазах не любовь, а жалость. И всё же, когда она приходила, я оживал. В палату вошёл Евгений Викторович, держа в руках раскрытую папку. — Нолан, — он перевернул лист, подходя ближе, — по последним анализам и динамике у нас есть основания говорить о положительном прогнозе. У вас есть шанс встать на ноги. На мгновение мир затих. Я слышал только биение собственного сердца, в голове снова и снова повторялись слова врача. Шанс. Встать. На ноги. Я протяжно выдохнул, будто несколько месяцев не дышал. — Мы разработаем для вас программу реабилитации, — продолжил он. — Потребуется много сил, дисциплины, терпения, но перспективы хорошие. Мне захотелось рассмеяться от облегчения, ударить кулаком по кровати, выругаться, сделать хоть что-нибудь, лишь бы выплеснуть бурлящие эмоции. Но я просто кивнул и сильнее сжал пальцами простынь. В этот момент в палату заглянула Ника. Моё тело моментально отреагировало. Я соскучился, хотя мы видимся каждый день. Евгений Викторович обернулся к ней. — Хорошо, что пришла ваша жена, — произнёс он. — Ника, входите, вас это тоже касается. Если бы у меня появилась возможность, я бы уже оказался рядом с ней, обнял, крепко прижимая, уткнулся лицом в волосы, вдыхая любимый аромат. Ника — мой маяк, мой стержень, моё испытание на прочность, моё упрямство. Она только моя. Ведьма с глазами, в которых можно потеряться и найтись заново. Рискованная гонщица, что неслась по жизни, будто скорость — её кровь. Женщина, с которой у нас пугающе много общего: одинаковая тяга к риску, к свободе. Я любил её безумно. Не просто сильно и серьёзно, а как любят раз и навсегда, даже если пытаются от этого сбежать. — Мы начнём с щадящей нагрузки, — голос врача вернул меня из размышлений, — затем подключим физиотерапию, работу с мышечным каркасом, постепенное восстановление координации. Важно не торопиться, но и не терять темп. При правильном подходе можно добиться очень хорошего результата. Ника подошла ближе, внимательно слушая Евгения Викторовича. Её пальцы слегка дрогнули на словах о шансах и перспективах. Она выглядела обрадованной, и чёрт возьми, как же мне хотелось стать тем человеком, который однажды сам подойдёт к ней. Не во сне или в фантазии, а наяву. Когда врач ушёл, оставив после себя целую вселенную надежды, Ника обернулась ко мне. — Ты слышал? — её голос звенел от сдерживаемой радости. — Нолан, это же… это потрясающе. Я хмыкнул, пытаясь сохранить невозмутимость. — Врач пока только обозначил план. До «потрясающе» ещё пахать и пахать. Она прищурилась, сразу распознав мою попытку спрятаться за привычной сухостью. — Конечно. И ты будешь пахать, — отрезала она. — Я даже не сомневаюсь. Я невольно усмехнулся. — А ты, как всегда, уже всё решила за меня? — Нет, — Ника остановилась у кровати, — я просто слишком изучила тебя. Ты можешь злиться, спорить, смотреть так, будто тебе все вокруг мешают, но если у тебя есть цель — ты вгрызёшься в неё зубами. Я перевёл взгляд к окну, пытаясь скрыть, насколько точно она попала. Ника видела меня насквозь. Поначалу это раздражало, но после аварии спасало. — Реабилитация — это не прогулка, — прошептал я. — Будет больно. — А ты думал, я испугаюсь? — фыркнула она. Я повернул голову к ней. Разумеется, она не испугается. Её не останавливали ни скорость, ни страх, ни мои жалкие попытки выставить между нами стену. Она сводила с ума упрямством и одновременно собирала по кускам. — Я справлюсь, — произнёс я, больше себе, чем ей. Естественно, Ника уловила этот посыл. — Я знаю, — она присела на стул возле кровати. Дверь палаты открылась, и вошёл Давид, позади него маячил парень. Высокий, худой, в тёмной куртке. Его лицо показалось знакомым. Я прищурился, порылся в памяти и мгновенно узнал. Дима. В прошлом мы выходили вместе на трассу. — Как ты? — спросил Давид. — Стабильно, — коротко ответил я. Мой взгляд метался между ним и Димой. — Нам нужно поговорить, — добавил Давид. — Ты ведь помнишь Диму? — Да. — Он хочет тебе рассказать насчёт того заезда. Я сощурился, не понимая, о каком именно заезде он говорил. В голове складывался пазл, и с каждой деталькой внутри всё натягивалось, будто ко мне прикручивали стальной трос. Ален… — Говори… — я обратился к Диме. Он сглотнул и вышел вперёд. — Я хотел прийти к тебе раньше, — начал он. — Как только узнал, что ты и есть Тень Асфальта. Позвонил Давиду и попросил организовать встречу. Но ты был занят подготовкой к гонке, а потом произошёл несчастный случай. Ника положила ладонь поверх моей, сразу уловив моё напряжение. Я сжал её пальцы. — В ту ночь, — продолжил Дима, — я был абсолютно уверен, что еду против Тени. Все были в этом уверены. Ален выглядел как ты. Та же чёрная экипировка, тот же байк. Шлем он не снимал, хотя я заметил, что он другой, но убедил себя, что это точно Тень. И лишь на первых минутах заезда понял, что манера хоть и похожа, но не твоя. Ты всегда ехал жёстко и чисто, а Ален дёргано и жадно. Я посмотрел в потолок. Сознание унеслось в тот день, и только присутствие Ники удерживало от грани. — Мы неслись на скорости, преодолев половину трассы, — добавил Дима. — Ален вырвался вперёд, резко рванув, но внезапно на участке у старого склада его занесло. Я прикрыл глаза, сжавшись. Чувствовал, как обхват Ники усилился. — Там была яма, — прошептал он. — Глубокая, прикрытая лужей, и в темноте её практически не видно. Ален влетел в неё колесом. Байк повело. Он попытался вытащить, но не удержал траекторию. И в этот момент в него вошёл другой мотоцикл. Не специально, просто тот уже не успевал уйти. Всё произошло слишком быстро. Всем показалось, что его столкнули, но нет. Ален неудачно упал, и вместе с тем парнем погибли. Он замолчал. В палате повисла тишина. Я перестал дышать, кажется, Ника тоже застыла. Я открыл глаза и посмотрел на Диму. — Я много дней находился в шоке, — проговорил Дима, будто оправдываясь. — Я ведь не знал, что он твой брат. Никто не знал. В сообществе он был просто Аленом. Я ломал голову, почему он вышел вместо тебя, хотел выяснить лично, но Тень Асфальта исчез. После узнал, что дело закрыли как несчастный случай: нелегальная гонка, плохая дорога, высокая скорость. Гибель Алена обрушилась на нашу семью как настоящая лавина. Мир вокруг меня в одночасье рухнул, я сломался. Не мог больше видеть мотоциклы и даже думать о них. Всё, что связано с байками, стало невыносимым напоминанием о том, что потерял. Я завязал и исчез. Родители приняли официальную версию — «несчастный случай» — и смирились. Только один я не верил. Внутри всё кричало, что это неправда и брата столкнули. Все эти годы мысли не давали покоя, разъедая душу. И вот, наконец, я узнал правду. Куда более горькую и болезненную. Это действительно несчастный случай. Мой брат, мой дорогой Ален, погиб из-за своего безрассудства и стремления быть похожим на меня. Ладонь Ники, сжимающая мою, задрожала. Наши взгляды встретились. В её глазах проступили слёзы. Я увидел отражение своей боли, но ещё — понимание и поддержку. Смирение придёт не сразу, оно будет долгим и трудным. Но рядом с Никой я найду утешение, не закроюсь. Приму правду, какой бы горькой она ни была. И когда-нибудь отпущу боль, позволив любви и надежде занять её место. *** Телефон завибрировал на тумбочке, вырывая меня из дремоты. За окном стемнело, и палата освещалась приглушённым светом над кроватью. Я потянулся к мобильному. На экране светилось — Мама. На миг сжался от предстоящего разговора и ответил на звонок. — Мам. На том конце послышался тяжёлый выдох облегчения. — Господи, я слышу твой голос, — проговорила она с лёгким французским акцентом. — Я в порядке, мам. Правда. Чувствую себя нормально. Она шумно сглотнула. — Я разговаривала с Мареком, — сообщила она. — Он рассказал, что после операции ты был без сознания. Нолан, я чуть с ума не сошла, пока ждала твоего звонка. Но, видимо, ты посчитал что успокаивать мать не нужно?! Я зажмурился, сжав пальцами переносицу. Вина, за то, что не звонил близким захлестнула нутро. — Прости меня, — извинился я. — Всё уже позади. Слышишь? Я говорю с тобой. Значит, всё не так плохо. — Не так плохо? — всхлипнула мама. — Милый, ты в больнице после аварии, что в твоём понимании тогда «плохо»? Я видела запись гонки, Нолан. Я хотел ответить, но на заднем плане раздался голос отца. — Donne-moi le téléphone. Tu vas l'étouffer avec tes soucis. 1 Я невольно усмехнулся. Послышалась возня, щелчок, и тон матери прозвучал гулче. — Я включила громкую связь. — Salut, mon fils, 2 — поприветствовал отец. — Salut, papa, — ответил ему на французском. На мгновение в душе стало теплее. Я осознал, как сильно соскучился по родным. Несколько месяцев мы не виделись, не созванивались. Родители не наседали, понимая, что я всё это время осваивался в Москве. Внезапно в голове возник Ален и раскрытая правда о его смерти. Я тяжело сглотнул. Говорить родителям, вновь поднимать потухшую боль о сыне не хотелось. Возможно, позже я раскрою им истину. — Ты нас напугал, — спокойнее призналась мама, возвращая меня к разговору. — Очень. — Знаю. — Comment vas-tu? — 3 спросил отец. Я машинально посмотрел на свои ноги, укрытые больничным пледом. — Живой, — ответил на русском. — Это уже неплохое начало. Отец хмыкнул. Он понимал русский язык, но плохо говорил на нём. — Oui, dans notre famille, cela est considéré comme une bonne statistique. 4 Мама тут же шикнула на него. Мы болтали с ними — о перелёте, который они отменили в последний момент, о том, как бабушка уверена, что все врачи на свете ничего не понимают. И чем дольше длился разговор, тем легче становилось дышать. Внезапно мама замолчала, и в моей голове мелькнуло предчувствие. — Что? — уточнил я. — Возможно, сейчас не время, — начала она мягко. — И, честно говоря, из-за подготовки к выставке я почти не читала новости, только урывками… но, Нолан… Ты женился?! На заднем плане отец кашлянул. — Calme-toi, femme, — сказал он. — Pas maintenant. Il est après l'opération. Plus tard, il expliquera tout. 5 — Нет, подожди, — не слушала его мама. — Почему так быстро? И почему мы ничего не знали? Я молчал. — Я даже бабушку пытала, — призналась она. — Но она тоже ничего не знала о браке. О Нике — да. О браке — нет. Отец что-то пробормотал, кажется, вроде: «Ты действительно пытала свою пожилую мать?» — Конечно, пытала, — отрезала мама. — У меня сын тайно женился! Я медленно выдохнул и уставился в белый потолок. — Нет, дай я договорю, — фыркнула она. — Ты никогда не знакомил нас с женщинами, с которыми встречался. Никогда. Мы узнавали о них задним числом, порой вообще случайно. А тут — свадьба! Подпольная свадьба! Я невольно усмехнулся. — Подпольная свадьба звучит впечатляюще. — Не уходи от темы, — шутливо пригрозила мама. — Я серьёзно, Нолан. — Так получилось, — выдохнул я, скрывая ещё одну правду от родителей. — Это ужасный ответ, — вздохнула мать. — Но… ладно. В трубке послышались стуки по экрану. — Она очень красивая. — Да? — уточнил я, улыбнувшись. — Да, — подтвердила мама. — Я сейчас открыла её фотографию. У Ники необычная внешность. Есть что-то… таинственное. Особенно глаза. Очень выразительные. Из тех, в которых цвет будто не лежит на поверхности, а уходит глубже. И черты тонкие, но не хрупкие. Как художница, я понимаю, почему от неё трудно отвести взгляд. Я молчал, слушая её похвалу, и перед глазами возникло лицо Ники. — Она тебе понравилась? — усмехнулся я. — По фотографии — да. Но ты же понимаешь, мне этого мало. И раз уж мы говорим начистоту… тебе стоит подумать о том, чтобы перебраться сюда, в Европу, хотя бы на время реабилитации. Здесь хорошие специалисты. Отец всё устроит. Лучший центр, сколько нужно физиотерапии, уход, оборудование. Внутри меня вспыхнуло глухое отторжение. — Не нужно, мам. — Нолан… — Правда, — перебил я спокойно. — У меня хорошие врачи. И Ника рядом. Я скоро встану на ноги, — добавил увереннее, хотя и не верил в эти слова. — Не переживайте. Всё под контролем. — Ты уверен? — тихо спросила мама. Нет… — Да, — бросил я. — Хорошо, милый, — её голос стал мягче. — Мы не будем давить. Но если что-то понадобится, то сразу сообщи. Не через Марека. Не через бабушку. Не через новости. Нам. — Скажу. — И… — она запнулась, — когда сможешь, всё-таки, объясни, как ты умудрился жениться, что об этом не знает даже бабушка. — Это семейный талант, — смекнул я. — Нет, — возразила мама. — Это исключительно твой талант. Когда звонок закончился, в палате повисла тишина. Я опустил телефон на грудь и долго смотрел в потолок. “У меня хорошие врачи. И Ника рядом. Я скоро встану на ноги”. Слова крутились в голове. Я отчаянно хотел, чтобы они оказались правдой. Внутри засела твёрдость, опираясь на прогноз врача. Я встану на ноги, чего бы это ни стоило. Ради себя, ради тех, кто мне дорог, и особенно ради Ники.