Я ходила по дому босиком, в коротких зелёных шортах и белой футболке Нолана, которую специально не стирала, потому что она пахла им. За прошедшую неделю запах стал слабее, но я всё равно цеплялась за него с суеверной жадностью, представляя Нолана дома. Телефон лежал на кухонном островке, включённый на громкую связь, и из динамика по очереди доносились голоса Марины и Севы. — Нет, я просто хочу уточнить, — произнёс Сева с издёвкой. — Ты опять готовишь ему как в ресторан? Сервировка будет? Свечи в палате? Белая скатерть? — Отстань, — буркнула я, доставая контейнеры. — И вообще, у тебя нет души. — Душа у меня есть, — ответил он. — У меня нет твоего уровня болезненной преданности. — Кто бы говорил, — протянула я, намекая на то, как он сдувал пылинки с Марины, особенно во время беременности. Я открыла духовку, тёплый воздух коснулся лица, и по кухне поплыл аромат запечённых овощей, трав и мяса. Я готовила для Нолана каждый день. От больничной еды он ворчал, поэтому я приносила свою из дома. Каждый раз замечала, что Нолан действительно ждал моих приездов. Разумеется, вслух он об этом не говорил. Нолан скорее бы откусил себе язык, чем признал такую вещь вслух. Но я видела, как менялся его взгляд, когда заходила в палату. Он стал меньше огрызаться, позволял мне поправлять подушку, поить его водой, укрывать одеялом. — Как он сегодня? — голос Марины смягчился. Я пожала плечами, хотя они меня не видели. — По-разному. Вчера злился на терапию, боль, на весь мир. На меня немного тоже. — А ты? — спросила она. Я оперлась бедром о столешницу и посмотрела в окно. — А я… скучаю по нему, даже когда сижу рядом. Повисла короткая тишина, даже Сева не полез со своими шутками. Я провела ладонью по ткани футболки у груди, бессознательно сминая её, и притянула к носу, вдыхая запах. Прикрыла глаза, вспомнив, как Нолан обнимал меня со спины, как ночью утыкался лицом мне в шею, как молча проходил мимо, а я всё равно чувствовала его присутствие, словно электрический разряд по коже. Сердце болезненно сжалось. Мне трудно видеть Нолана в больничной палате, прикованным к постели, злым на своё тело, зависимым от чужих рук и измотанным. Каждый раз меня ломало, когда уходила от него. Но, кажется, Нолан смирился с тем, что я не отстану, не испугаюсь и не брошу его в тот момент, когда ему хуже всего. — Ника, — осторожно позвала Марина. — Ты там плачешь, что ли? Я открыла глаза и шмыгнула носом. — Нет. — Врёшь, — отрезал Сева. — Очень возможно, — призналась им. — Но я готовлю, так что технически это могут быть пары из духовки. — Конечно, — сухо отозвался он. — Пары с привкусом трагической любви. — Сева, заткнись, — одновременно сказали мы с Мариной. Я невольно рассмеялась. Достала форму, переложила еду в контейнер и принялась нарезать свежий хлеб. — Ладно, — сказала Марина. — Во сколько ты к нему? — Через час, наверное. Ещё суп перелью, салат соберу и поеду. Неожиданно раздался звонок в дверь, и я вздрогнула. — Кого там принесло? — тут же спросил Сева. — Не знаю, — ответила я, вытирая руки о полотенце. Звонок повторился. Я нахмурилась и произнесла: — Ладно, я перезвоню. Завершила звонок и направилась в прихожую. Подходя к двери, машинально посмотрела на себя в зеркало в холле над столиком и бесшумно выругалась: вид такой, будто я либо только что проснулась, либо пережила маленькую катастрофу на кухне. Я открыла дверь. На пороге стояла пожилая женщина с идеальной укладкой волос в бежевом кардигане, под ним виднелась светлая атласная блузка и синие брюки. Седина придавала её лицу утончённости. Она оглядела меня с ног до головы и вместо приветствия воскликнула: — Ты даже красивее, чем на тех снимках, что видела в новостях, и которые присылал мне Нолан. Потрясающий цвет волос. — Простите… что? — я нахмурилась, ничего не понимая. За её плечом выглянула ещё одна женщина — высокая, светловолосая, очень красивая, в светлом плаще и солнечных очках, поднятых на голову. Она посмотрела на пожилую даму с укором и сказала на русском с заметным французским акцентом: — Мама, ты напугаешь девочку, а мы ведь даже ещё не познакомились с ней. Потом перевела взгляд на меня и улыбнулась. — Здравствуй, — поприветствовала она. — Меня зовут София. Я мама Нолана. У меня внутри всё оборвалось и рухнуло вниз. Мама. Нолана. Я, кажется, перестала дышать. Пожилая женщина чуть склонила голову. — А я Наталья. Его бабушка, — добавила она. У меня в голове всё завертелось и, спустя пару секунд, наконец сошлись обрывки рассказа Нолана о его семье. За спинами женщин громко захлопнулся багажник, и я подняла взгляд. Из-за такси выпрямился мужчина в чёрной водолазке и брюках. У меня по спине прошёлся холодок. Он поразительно похож на Нолана. Не копия — старше, жёстче в лице, волосы с проседью, тяжелее линия подбородка, но рост, широкие плечи, сама манера двигаться — наотмашь знакомо. Как будто я увидела Нолана через двадцать с лишним лет. София проследила за моим взглядом и пояснила: — Это Густав, отец Нолана. Он плохо говорит по-русски, но отлично понимает. Мужчина подошёл ближе, поставил сумку и коротко кивнул мне. — Bonjour 6, — произнёс он, потом добавил с заметным акцентом: — Здравствуйте. — Здравствуйте, — автоматически ответила я, и до меня наконец дошло, что мы до сих пор стоим на пороге дома. — Простите, пожалуйста, проходите. Я просто не знала, что вы… — Что мы свалимся без предупреждения? — подхватила Наталья. — Да, это невежливо. Но когда речь идёт о внуке, который решил попасть в новости, больницу и семейный инфаркт одновременно, хорошие манеры иногда страдают. Я невольно усмехнулась. София улыбнулась шире и обратилась к Наталье. — Видишь? Я же говорила, она прелестная. Я отступила в сторону, пропуская их в дом, и с каждой секундой всё острее ощущала неловкость из-за своего вида. Хотелось провалиться сквозь пол, переодеться, собрать волосы, стать хотя бы немного похожей на человека, способного встретить семью Нолана достойно. Но ни один из них не смотрел на меня с укором. Наталья, проходя мимо, окинула меня внимательным взглядом и уточнила: — А футболка, полагаю, его? Мои щёки вспыхнули. — Да. — Хорошо, — невозмутимо заявила она. — Значит, у мальчика всё-таки есть шанс на нормальную личную жизнь. — Мама… — вздохнула София. Густав что-то сказал по-французски, и София тут же перевела, уже смеясь: — Он говорит, что Нолан на прежних официальных фотографиях никогда не выглядел особенно счастливым и теперь понимает почему сын переменился. Я уставилась на них, вновь ощутив смущение, однако напряжение в груди быстро отпустило. Они вошли в гостиную. София сняла плащ, под ним оказалось бежевое строгое платье, облегающее стройную фигуру. Она огляделась и произнесла: — Очень красиво. — Спасибо, — ответила я. — Я правда не ожидала гостей. — Это заметно, — задорно отозвалась Наталья. — Но, поверь, дитя, так даже лучше. Если бы ты стояла перед нами в платье, при полном макияже и с идеально выверенной улыбкой, я бы насторожилась куда сильнее. — Мама подозревает всех безупречных женщин, — предупредила София. — И часто не без причины, — парировала Наталья. Из кухни потянуло специями и едой. Густав вдохнул запах и заметно оживился. — Ah, ça sent merveilleusement bon. 7 — Он говорит, что пахнет потрясающе, — перевела София. — Готовлю Нолану обед, — смутилась я. — Собиралась скоро поехать в больницу. — Ты ему готовишь? — спросила София. — Да. В больнице он… — я запнулась, подбирая слова, — не ест, а мою еду с удовольствием. — О, вот как, — протянула она. — То есть Нолан признает только твою кухню? Я пожала плечами, пытаясь скрыть улыбку. — Ну… кажется, да. — Наш мальчик стал ещё ворчливей, — добавила Наталья. София покачала головой и подошла ко мне, взяла за руки и прошептала: — Ника, спасибо, что ты рядом с ним. Мы многое знаем и о том, что случилось, и о том, что ты всё это время была рядом. Я не сразу нашла, что ответить. В комнате стало очень тихо. София смотрела на меня с таким выражением, что у меня снова сжалось горло. — Ты дорога Нолану, — заявила Наталья. — Иначе не слал бы твои фотографии каждый день. Я уставилась на неё. — Он… присылал вам мои фотографии? — Разумеется, — бросила она. — Сначала будто ненароком, но потом гордо. Я почувствовала, как по телу медленно разливается жар. Невозможный Нолан. Даже в обычном разговоре о нём заставлял меня полыхать. Я прошла на кухню, чтобы выключить плиту и собрать оставшееся. София последовала за мной. — Тебе помочь? — уточнила она. — Не нужно, я почти управилась. — Я всё равно помогу, — выдала она и принялась за уборку после готовки. Наталья устроилась за островком и наблюдала за нами. Густав остановился в дверях кухни. Я расставила контейнеры по термосумке, добавила приборы, салфетки, хлеб. Руки наконец перестали дрожать. Внезапный приезд родни Нолана поначалу показался пугающим, но теперь выглядел правильным. Как будто другой мир Нолана вдруг распахнулся и впустил меня внутрь. — Мы поедем с тобой, — заявила София. Я закрыла сумку и подняла на неё взгляд. — В больницу? — Конечно, — добавила Наталья, поднимаясь. — Мы прилетели в Москву, не любоваться вашей кухней, хотя она, надо признать, выше всяких похвал. — Может быть, вы сначала отдохнёте с дороги? — предложила я. — Отдохнём потом, — отмахнулась София. — Сначала увидим сына. Густав коротко кивнул. В его лице промелькнула собранность, похожая на Нолана, под которой всегда пряталось глубокое чувство. Я поняла, что они тоже скучали и боялись. — Тогда я быстро переоденусь и поедем вместе, — ответила я. Наталья одобрительно улыбнулась. — Вот и хорошо. По дороге расскажешь нам, каков он в быту. Мне всегда было интересно, кто сумеет его приручить. — Его нельзя приручить, — фыркнула я, пройдя в гостиную. — Ошибаешься, — отчеканила она. — Поэтому ты нам очень нравишься. Я немного рассмеялась и вбежала по лестнице. В спальне прошла к шкафу сменила домашний наряд на джинсы и розовую футболку, сверху накинула ветровку. У зеркала расчесала волосы, прошлась тушью по ресницам и вышла из комнаты. Спустившись, схватила сумку с обедом. Мы вместе вышли из дома и устроились в машине Нолана. Я завела двигатель, выруливая со двора в сторону больницы. *** Подходя к палате Нолана, я вдруг услышала короткий смех Нолана, а затем голос мамы. Толкнула дверь и застыла на пороге. Они оба одновременно посмотрели в мою сторону. — А вот и Ника, — просияла мама. Я подошла и поцеловала маму в щёку. Она выглядела здоровой. Её выписали из больницы на прошлой неделе. — Не знала, что ты приедешь, — произнесла я. — Позвонила, я бы заехала. — Я наслаждаюсь возвращением к жизни, — улыбнулась она. — Прогулка, метро — самое то. Я рассказывала Нолану истории из твоего детства. Особенно его интересовало, откуда у тебя такая ненормальная любовь к мотоциклам. Я посмотрела на Нолана. Он вздёрнул подбородок и прищурился, словно говоря: «Да, спрашивал и что ты мне сделаешь?» Затем он переместил взгляд позади меня, потому что в палату вошла его родня. Они заглядывали к врачу, поинтересоваться успехами Нолана. Его глаза расширились от удивления. Мама поднялась со стула. Я поспешно обернулась и объявила. — Мам, это семья Нолана. София, его мама. Густав, его отец. И Наталья, его бабушка. Мама вышла к ним. — Очень приятно. Ольга, мама Ники, — представилась она. София подошла и обняла её. — Нам тоже очень приятно наконец-то познакомиться. Вот только жаль, что в больничных стенах. В палате повисла тишина. София подошла к Нолану и прижалась к сыну. Она что-то шептала, Нолан гладил её по волосам и вроде успокаивал. Когда она отстранилась, к нему подступила Наталья и тоже обняла. Я не слышала, что она ему сказала, но Нолан бросил на меня взгляд и немного улыбнулся. Густав приблизился к сыну, и они заговорили на французском. До сих пор мне не довелось слышать, как Нолан говорил на другом языке, и клянусь, в этот момент мои коленки пошатнулись. В этот момент он выглядел необычайно сексуальным. Когда сочувственная сцена закончилась, внезапно в палате переменилась атмосфера на дружелюбную и семейную. София разговорилась с моей мамой. К ним в разговор присоединились Наталья и Густав. Они обсуждали, кто из нас с Ноланом был более упрямым ребёнком. Мама поделилась, что я в двенадцать лет пыталась убедить родителей, что мотоцикл безопаснее школьного автобуса, а София рассказала истории о том, как Нолан и Ален не могли поделить радиоуправляемый самолёт. Нолан поймал мой взгляд поверх чужих плеч. Я подошла к нему, поставила сумку с едой на тумбу. — Привет, — прошептала я, присаживаясь на край кровати. — Привет, — так же тихо ответил он. Я осторожно присела на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — кивнул он. Я изучала его лицо. Нолан выглядел лучше, но всё равно недостаточно хорошо для моего сердца. — А занятия? — поинтересовалась я. — Как сегодня прошло восстановление? Он чуть качнул головой. — Не хочу говорить на больничные темы. Правда, Ника. За эти недели они мне изрядно надоели. — Ладно, — согласилась я. Нолан коснулся моей ладони и переплёл наши пальцы. По моей коже мгновенно прошёл жар, и внутри всё болезненно и сладко сжалось. Я скучала по его прикосновениям. По тому, как его пальцы блуждали по моему телу, словно изучая заново каждый раз. Скучала по его ласкам на моей шее, талии, спине, от которых всегда сбивалось дыхание. По его поцелуям — коротким и ленивым в висок, обжигающим в шею, поглощающим в губы, после которых я забывала собственное имя. Я смотрела на наши руки и старалась дышать ровнее. Ждала и надеялась, что скоро увижу Нолана, стоящего на ногах без поддержки. Мечтала, как он подойдёт ко мне, не сводя своего хищного взгляда, будто заранее знал, чем закончится вечер. Я не знала, какие у него успехи и почему Нолан упрямо избегал разговоров о занятиях и прогнозах. Стоило мне спросить — он отшучивался, переводил тему, закрывался или смотрел так, что понимала: дальше узнавать нельзя. Нолан не сводил с меня глаз. На фоне общего смеха, болтовни, маминых восклицаний и живого голоса Натальи тишина между нами казалась интимной. — Я привезла тебе обед, — сообщила я. — Значит сегодня хороший день, — ответил Нолан. Я невольно улыбнулась. Впереди нас ждал долгий путь восстановления, но в этом мгновении всё стало неважно, потому что мы были вместе, в окружении родных.