Гонка закончилась, но тело всё ещё на взводе. Руки помнили руль, ноги — вибрацию, спина — каждый поворот. Адреналин не отпускал сразу, оставляя дрожь и усталость. Сразу после финиша хлынул ливень. Асфальт стал зеркалом, фары расплылись. Меня хлопали по плечу, что-то кричали, но я уже плохо соображала. Просто кивнула и поехала в гараж, чтобы сменить байк на машину. Руки дрожали, плечо ныло, в висках стучало. Привкус крови на губе — прикусила, когда чуть не вылетела с трассы. Выдался тяжёлый заезд, но именно после таких моментов чувствовала себя почти непобедимой. Меня наполняло не только воодушевление, но и приятное облегчение. Я была спокойна, зная, что никто из наших пока не проболтался прессе. Может, это заслуга Севы, а может, они просто помнят, что я всё ещё та самая Ведьма. Я въехала на машине на территорию дома далеко за полночь. Дождь лил стеной, так что дворники почти не справлялись. Когда я вышла из салона, вода мгновенно пробралась под толстовку. Выругалась сквозь зубы, хлопнула дверцей и бегом пересекла двор. Войдя в дом, стало слышно, как сильно заколотилось сердце. Не потому, что спешила, а потому, что горел свет на кухне. Я остановилась на полпути, чувствуя, как с рукавов и волос капало на пол. Взяла себя в руки и прошла на кухню. Нолан сидел за кухонным островком. Без телефона, книги или ноутбука. Он был в одних только спортивных брюках. Совсем непривычный для него вид. Одна ладонь покоилась на столешнице, и смотрел на меня так, что сразу поняла: бессонницей это больше не назовёшь. Мы продолжали молчать. С меня стекала вода, собираясь маленькой лужицей у ног. Единственным звуком в комнате был приглушённый гул холодильника. Мой взгляд невольно скользнул по его обнажённому торсу. Широкие плечи, плавно переходящие в сильные руки, где каждый мускул, казалось, выточен с ювелирной точностью. — Вы вся дрожите, — сказал Нолан наконец, настолько тихо, что я мгновенно напряглась. — Замёрзла. Он скользнул взглядом по мокрым волосам, по толстовке, по тому, как я неровно держала правое плечо. — Это не прогулка, — отчеканил он. Я пожала плечами и тут же пожалела — боль отозвалась резким уколом под лопаткой. — А что, по-вашему? — невозмутимо спросила. — Не надо. — Чего именно? — Вот этого. — Если вы хотите что-то спросить, спросите нормально. — Нормально? — Нолан медленно встал. — Хорошо. Где вы были? — Не ваше дело. Ответ вылетел слишком быстро. Нолан сощурился. — Не моё? — Нет, Нолан, не ваше. Или вы забыли формат нашего брака? Если хотите, могу принести документы и освежим память. Там, кажется, нигде не написано, что я обязана отчитываться за свои перемещения. Он неспешно приближался. — Ника, мне не нравится, в каком вы виде возвращаетесь под утро. Хотите, чтобы я поверил в бессмысленную прогулку? — Я не просила вас ни во что верить. — Нет, — отчеканил он. — Вы только делали вид, что между нами существует честность. Во мне вспыхнула злость. — Честность? Серьёзно? Вы хотите поговорить со мной о честности в браке, который существует для отчётности, репутации и красивых фотографий? — Я хочу поговорить о том, куда вы уходите? — Какое это имеет к вам отношение? Мы с вами ничего друг другу не обещали, кроме приличного поведения на публике. — Не надо сводить всё к договору. — Почему? Вы решили расширить пункты, которые вам эмоционально не нравятся? Его взгляд стал тяжелее. — Вы живёте в моём доме. — По вашей инициативе. — Вы входите в мою жизнь. — Это тоже было частью сделки. — Вы можете делать вид, что доверяете мне, но не настолько, чтобы сказать, куда уходите каждую ночь? А что, если однажды вы не вернётесь? Я сглотнула. — Не драматизируйте. — Я не драматизирую. — Тогда перестаньте вести себя так, будто имеете на меня право. Нолан тяжело вздохнул. — Мне не нужно право, чтобы бояться, что вы однажды не войдёте в эту дверь. Я стояла напротив него, промокшая, измотанная, дрожащая от холода, боли, остатков адреналина и его голоса. Он проник под кожу, заставляя сердце биться в унисон с волнением. Я отвернулась, потому что взгляд Нолана стал невыносим. В нём скользнула уязвимость, что притягивала меня с пугающей силой, вызывая желание прикоснуться, забыть о договоре, дистанции. — Я не просила вас бояться, — вырвалось у меня. — Знаю, — его голос раздался мучительно близко. — И ничего вам не обещала. — Знаю. — Тогда в чём вообще претензия? — В том, что мне не всё равно. Я резко обернулась. — А вот это уже ваша проблема. Нолан усмехнулся. — Да. Уже понял. Я чувствовала на коже холод, поднимающийся от мокрой одежды, и жар, исходящий от него. Тело мгновенно отреагировало на этот контраст. — Нолан, послушайте, — выдохнула я, сохраняя остатки самообладания, — если вам нужен кто-то удобный и благодарный, вы ошиблись адресом. Я не буду отчитываться, просить разрешения или менять свою жизнь из-за вашего страха. — Я не прошу у вас удобства, — ответил он. — Прошу хотя бы не делать вид, что происходящее вас тоже не касается. — Меня касается только то, что вы сейчас переходите границу. — Границу? — переспросил он. — Вы правда хотите говорить со мной о границах этой ночью? Я вскинула подбородок. — Да. — Хорошо. Тогда вот вам граница. — Он смотрел прямо мне в глаза. — Вы можете ненавидеть меня, спорить со мной, лгать, сколько сочтёте нужным. Но не смейте стоять здесь и убеждать, что мне должно быть безразлично, вернётесь вы или нет. Его голос сорвался в конце. Этого хватило, чтобы внутри меня что-то сломалось. — А если я не умею иначе? — прошипела я. — Если это единственное место, где я чувствую себя живой? Вы и это хотите у меня отнять, Нолан? Он выглядел озадаченным. — Я не хочу у вас ничего отнимать. — Тогда перестаньте смотреть на меня так, будто вас это касается. — Уже поздно делать вид, что мне всё равно. Мы стояли так близко, что я видела, как напряглась его челюсть, из груди вырвались неровные вздохи и мимолётные взгляды на мои губы. Отступить было бы разумно, но я не сделала этого. Между нами накопилось слишком много невысказанного, и теперь любое движение казалось опаснее признания. Воздух на кухне сгустился, дождь за окном стих. Остались только мы, свет лампы, моя промокшая одежда, его сжатые руки и осознание того, что может произойти что-то неправильное. И я не была уверена, что хочу это останавливать. — Тогда не делайте вид, что это забота, — прошептала я. — А что это? — Вы мне скажите. Его взгляд — словно удар невидимой плети, заставивший меня замереть. Секунда, другая… и вот Нолан, словно сорвавшись с цепи, сделал тот последний, почти немыслимый шаг. Поцеловал… Не ласково, не трепетно. Не так, как целуют, когда долго ждал и наконец позволил себе. Это было столкновение: резкое, яростное, сдерживаемое слишком долго движение, в котором пульсировала правда, более живая, чем в половине наших слов. Он не целовал меня — он требовал: «Хватит лгать!» А я отвечала тем же, безмолвно: «Заставь, если осмелишься». Мои губы ответили взрывом, отчаянным вызовом, порождённым из болезненного облегчения, когда долго копившееся напряжение наконец нашло выход. Я ощущала на языке вкус дождя и обжигающее тепло его ладони, которая коснулась моего лица. Но тут Нолан отстранился, и мне потребовалась целая вечность, чтобы осознать, где я, чёрт возьми, нахожусь. — Не надо, — прохрипела, хотя сама не понимала, к чему именно относились эти слова: к нему? Ко мне? К тому, что уже случилось? Нолан опустил руку, сжал и разжал пальцы, пытаясь скрыть эмоции. Но я видела, как тяжело ему даётся эта маска. — Да, — прошептал он. — Не надо. Нолан молча обошёл меня и стремительно покинул кухню, словно спасаясь от чего-то неконтролируемого. Оставшись одна, я побрела к стулу, медленно опустилась и только тогда поняла, что у меня трясутся руки. Пальцами коснулась губ, на которых остался его вкус. Сердце колотилось, как на предельной скорости. Я сидела в тишине, промокшая до нитки, с болью в плече. Поцелуй, рождённый из злости, сказал слишком много. Понимала: этой ночью закончилась не просто ссора, рухнули все прежние границы. И, несмотря на усталость и осознание катастрофы, я не могла не признаться, что нисколько не жалела об этом.