Трой

— Мне все равно, что ты будешь делать, — рычу я, проносясь по тронному залу, прижимая телефон к уху. — Обыщи весь гребаный город дом за домом, если это потребуется, Орен.

— Господи Иисусе, Трой, — бормочет Орен Арч. — Я уже говорил тебе, что мы ищем ее, но ты ведешь себя неразумно. Орки не имеют к этому никакого отношения.

— Разумно? — рычу я, понижая голос на две октавы. — Ты еще не видел «неразумного», Орен.

— Ради всего святого. Твоей женщины здесь нет. Подумай, парень! На кой черт она нам нужна? Если Стоунхейвен и Роузвуд хотят объединиться, чтобы у вас, блядь, было больше власти. Нам насрать на то, что делают люди. И никогда не было. Вы оставляете нас в покое, мы оставляем вас в покое. Таков уговор.

Он прав. Я знаю, что это так, но я, черт возьми, не могу думать из-за охвативших меня ужаса и ярости. Прошло два дня. Я прочесал Стоунхейвен. Мы прочесали Роузвуд. Мои люди — Сказочный Лес вокруг домика. Ее нигде не нашли.

Никто не сказал, что она у них. Никто ее не видел. Ни слова. Ничего.

Я схожу с ума.

— Просто продолжай искать, — огрызаюсь я, отключаясь, когда король Филипп Роузвуд широкими шагами входит в тронный зал, мой отец тяжело опирается на его руку.

— Что-нибудь есть? — спрашиваю я, засовывая телефон в карман.

— Господи, Трой, — говорит Самсон с другого конца комнаты. — По крайней мере, дай им, блядь, сесть, прежде чем ты начнешь их допрашивать.

Я бросаю на него убийственный взгляд, но закрываю рот, позволяя Филиппу отвести моего отца к трону. Мой отец со стоном опускается на него. Он выглядит уставшим. Я не знаю почему он так старается мне помочь, но последние два дня он почти не спал. Я не знаю, что и думать. Я не знаю, что чувствовать. Он находился рядом со мной, когда прочесывали все королевство ради меня.

Это не укладывается у меня в голове. В течение многих лет он был моим врагом — человеком, против которого я выступал на каждом шагу. А теперь, внезапно, все изменилось. Он ведет себя как мой отец, а я считал, что давно потерял его. Я не понимаю, что послужило причиной такого изменения.

Дело во мне? Я просто смотрю на него по-другому? Я не знаю. Наверное, на этот раз я просто устал считать его врагом и увидел его таким, какой он есть на самом деле. Не деспотом. Не тираном. Не человеком, который пытается манипулировать мной или контролировать меня. А человеком, раздавленного горем, который делает все, что в его силах, чтобы руководить своим сыном и королевством.

Возможно, мы не такие разные, как я думал. Сейчас, конечно, так не кажется. Думаю, сейчас я понимаю его лучше, чем когда-либо. Два дня я нахожусь в аду, сжигая каждую чертову секунду. А он там живет двадцать лет. Единственное отличие между нами — это то, у меня есть надежда. У него — нет. Он никогда больше не обнимет мою мать. Единственное, что он может делать, — это заботиться о своем королевстве и ждать смерти.

Он делал это двадцать лет.

И я думаю, что он делал это ради меня.

Я недостойный мудак. Я никогда не чувствовал это так остро, как в последние два дня.

Мой отец пристально смотрит на Самсона.

— Можно мне минуту побыть с сыном?

— Конечно, — говорит Самсон, поднимаясь на ноги. — Возможно, ты сможешь убедить его, чтобы он не угрожал каждому лидеру свободного мира, с которыми он общается.

Мой лучший друг устало качает головой, он также устал, как и все мы. Он также помогал в поисках. Он всего несколько часов назад вернулся из Сказочного Леса.

— Опять?

Король Филипп выгибает бровь, в его сапфировых глазах — глазах, так похожих на глаза его дочери, — светится мрачное веселье, и я не могу долго на него смотреть.

— Он такой, какой он есть, — говорит мой отец.

— Я буду у тебя в кабинете, пить твой любимый алкоголь.

Самсон выходит в коридор.

— Орки слишком долго задерживаются, — говорю я отцу и Филиппу.

— У орков ее нет, сынок.

— Они все еще ищут.

— У них ее нет, — снова повторяет мой отец.

— Ты этого не знаешь.

Они с Филиппом обмениваются взглядами, и я замираю на месте.

— Ты что-то знаешь, — рычу я. — Говори.

— Кто еще знал, где находится Талия? — спрашивает Филипп.

— Никто.

— Никто?

— Только я и Самсон.

— Ублюдок.

У Филиппа краснеет лицо, в его глазах вспыхивает гнев, когда он смотрит на дверь, в которую только что вышел Самсон.

— Что?

— Сынок, — вздыхает мой отец, проводя рукой по лицу, — Самсон сегодня исчезал во время поисков. Его не было больше часа.

— Что ты такое говоришь?

— Он говорит, что моя дочь у Самсона Буция, — рычит Филипп.

Талия у Самсона?

— Не может быть, — бормочу я, уставившись на Филиппа так, словно он сошел с ума.

Самсон — единственный, черт возьми, человек в этом мире, который никогда бы не предал меня, мой брат во всем, кроме крови.

— Послушай его, Трой, — убеждает мой отец.

— Когда поисковая команда, наконец наткнулась на него, он запретил им продолжать поиски в этом районе. Он сказал, что уже сделал это.

— Хорошо, значит, он искал раньше.

Филипп лезет в карман и достает что-то оттуда. Он протягивает это мне.

— Если он искал, почему один из них нашел это, висящее на ветке у всех на виду?

Я подхожу ближе и выхватываю у него из рук лоскуток желтой ткани. Мое сердце колотится о грудную клетку, в уголках глаз выступают слезы. Я узнал его. Это от одного из ее платьев — того самого, которое было на ней в тот день, когда я гнался за ней по лесу, когда она упала в пруд.

Во мне бушуют тысячи эмоций, каждая из которых борется за господство, и ярость угрожает поглотить меня. Надежда, ненависть и предательство смешиваются в моей груди, угрожая разорвать меня на части.

— Он забрал ее, — рычу я низким и угрожающим голосом.

Мой лучший друг предал меня. Последние два дня он улыбался мне в лицо, хлопал по спине, и все это гребаное время именно он был виноват во всем этом.

— На ткани кровь, Трой.

Я переворачиваю ее, и вижу кровь, размазанную по желтой ткани. Пятно засохло, по крайней мере, два дня назад.

Весь этот чертов мир исчезает в дымке раскаленной добела ярости.

Я реву, как раненое животное, меня переполняет дикая ярость. Я бросаю ткань, мое тело уже пришло в движение, прежде чем я успеваю собраться с мыслями. Я бросаюсь к двери — к Самсону.

Если он все еще в этом замке, я убью его к чертовой матери. Как только он расскажет мне, что он с ней сделал.

— Трой! — пытается остановить меня мой отец.

— Отпусти его, — советует Филипп.

Я игнорирую их обоих, распахиваю двери из тронного зала и несусь по коридору. Мои ботинки стучат по кафелю, когда я мчусь к своему кабинету, оглядываясь по сторонам в поисках любого признака присутствия ублюдка.

Я замечаю его в конце коридора.

Я не останавливаюсь. Я не думаю. Я врезаюсь в него, как разъяренный бык, сбивая с ног. Он растягивается на кафельном полу.

— Ах ты, ублюдок! — реву я, переворачивая его на спину.

Мой кулак врезается в его лицо с тошнотворным хрустом.

— Господи, Трой! — кричит он, поднимая руки, словно защищаясь, но я не даю ему такой возможности.

Мой кулак врезается в его лицо снова и снова, из его носа течет кровь.

Я стряхиваю рукой, костяшки пальцев кровоточат, и я рычу от боли. Я едва чувствую их, а Самсон стонет.

— Ты пытался застрелить ее, пока она спала и была беззащитна, — рычу я, хватая его за горло и встряхиваю, как тряпичную куклу. — Она жива? Скажи мне немедленно!

— Д-да, — хрипит он, у него краснеет лицо, а затем багровеет от недостатка кислорода.

Красная пелена, застилающая мне зрение, отступает на дюйм. Впервые за два дня я перевожу дух. И тут я вспоминаю кровь на клочке платья. Эта мысль душит меня, и я еще крепче сжимаю руку.

— Что ты с ней сделал? — требую я, наслаждаясь тем, как паника отражается в его глазах, когда он пытается дышать.

Он заслуживает это, и почувствовать, каково это — бояться за свою жизнь. Вот что он сделал с ней. Он заслуживает того, чтобы знать, что больше никогда не сможет дышать. Вот что я чувствовал последние два гребаных дня.

— Дай ему подышать, Трой.

Мой отец кладет руку мне на плечо. Я даже не заметил, что он стоит у меня за спиной.

— Дай ему дышать, чтобы он мог ответить тебе.

Я лишь слегка ослабляю хватку.

Самсон с хрипом втягивает воздух.

— Что ты с ней сделал? — снова рычу я, с нетерпением ожидая ответа, даже зная, что это может уничтожить меня.

— Н-ничего, Трой, — хрипит он. — Клянусь, я ничего не делал.

— Ты гребаный лжец. Ты забрал ее у меня. На ее платье кровь.

— Я не прикасался к ней! — кричит он, страх бушует в его глазах, как буря. — Клянусь тебе, я этого не делал! Она порезала руку о ветку.

— Она не могла сама уйти. Она бы не ушла.

— Я с-сказал ей, что ты приказал ее убить, — хрипит он, у него дрожит голос, когда он пытается втянуть воздух и говорить через то небольшое пространство, которое я ему оставил. — Она сказала, что если я оставлю ее в живых, то она уйдет и никогда не вернется.

— Ты сказал ей, что я приказал тебе убить ее, — говорю я, и каждое мое слово обещает смерть.

Второй раз за несколько минут я перекрываю ему доступ воздуха, желание убить его становиться непреодолимым.

Этот жалкий сукин сын не просто пытался лишить ее жизни, он разбил ей сердце, прежде чем сделал это. Он разрушил доверие, которое Талия испытывала ко мне. Все, что у нас было, он разрушил одним жестоким поступком. А потом отправил ее в лес, одну и беззащитную.

— Трой, дай ему подышать.

Два дня она находится там одна, с мыслью, что я предал ее и приказал убить. Она там совсем одна, напуганная до смерти. На холоде. Голодная.

— Трой, дай ему подышать!

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы оторвать пальцы от горла.

Моя гребаная душа разрывается на части. Мне плевать на его предательство. Он мне не друг. Больше нет. Но она там одна, уязвима, возможно, ранена.

Я этого не вынесу.

Господи, я этого не вынесу.

— Почему? — рычу я, не сводя с него глаз. — Почему, Самсон, черт бы тебя побрал?

— Н-не знал, — выдыхает он. — Н-не знал, кто она такая. Д-думал, ты собираешься отречься от престола ради нее.

Моя собственная глупость сбивает меня, как товарный поезд.

Иисус. Это я виноват. Я обратился к нему за советом. Я рассказал ему, где она и какие у меня планы. Я дал ход этому делу, и вот результат.

Он пытался избавиться от нее, чтобы заставить меня действовать так, как, по его мнению, было хорошо для Стоунхейвена. Я думал, что мой отец безжалостный и властолюбивый, но Самсон всегда был врагом. Он был готов убить невинную женщину, чтобы я сделал так, как он хочет. И во всем виноват только я, ведь я доверял ему.

— Я должен убить тебя прямо сейчас.

Я смотрю на него с отвращением.

— Единственная причина, по которой я этого не делаю, — это из-за нее. Потому что я дал обещание, которое намерен сдержать. Скажи мне, где она, чтобы они могли убрать твою жалкую задницу с моих глаз, пока я не передумал.

— Заброшенная шахта в Сказочном Лесу, — говорит он, закрывая глаза. — Она находится там.

И снова мне приходится бороться с желанием убить его. Он знает об этой шахте. Она заброшена не просто так — несколько лет назад в ней погибла группа шахтеров, когда часть ее обрушилась. И все же он оставил ее там, зная, насколько это опасно.

Есть ли такая глубина, на которую он бы не опустился? Нет ли греха, который он бы не совершил? Когда-то, несмотря на свои недостатки, он был человеком чести, тем, кого я уважал.

Теперь он совсем не тот, кого я хочу знать.

Я отталкиваю его от себя, роняя его головой об пол, когда поднимаюсь на ноги. Мои безумные глаза встречаются с глазами отца.

— Оттащите его жалкую задницу в башню, — рычу я, шагая прочь. — Пусть он там сгниет к чертовой матери.

Я собираюсь вернуть свою принцессу.