Трой

К тому времени, когда я возвращаюсь в домик, уже за полночь, и я чертовски устал. Единственное, о чем я думаю, — это забраться в постель к Талии и заставить ее выкрикивать мое имя, пока у нее не сорвется ее сладкий голос.

Ее отец знает, что она со мной, хотя я наотрез отказался говорить ему, где именно. Своему отцу я также ничего не сказал. Я не хочу, чтобы кто-то из них пытался ее найти. Я не доверяю ни одному этому ублюдку настолько, насколько могу им доверять.

Но, кажется, Филипп Роузвуд испытал облегчение, когда узнал, что она со мной. По-видимому, он очень волновался за дочь. По крайней мере, так он сказал. Но он не настолько глуп, чтобы сказать моему отцу, что она исчезла две недели назад. Он был слишком занят, пытаясь скрыть этот факт, чтобы спасти контракт.

Мы с ним кое-что прояснили. Если он хочет когда-нибудь снова увидеть свою дочь, он будет относиться к ней с тем гребаным уважением, которого она заслуживает. Если он когда-нибудь снова начнет ей угрожать, это будет его последняя ошибка.

Мы с отцом также кое в чем разобрались. Я не его чертова марионетка и не собираюсь ею быть. Он утверждает, что всего лишь пытался оказать мне услугу, что он хотел, чтобы я нашел то, что у него было с моей матерью. Я уверен, что не совсем верю в это. Я все еще считаю, они просто хотели объединить династии Стоунхейвен и Роузвуд. Но в конце концов, независимо от того, чего он хочет, я все равно останусь с Талией.

И брачный контракт был пересмотрен. Королевство Роузвуд останется Королевством Роузвуд. Королевство Стоунхейвен останется Королевством Стоунхвейн. Талия будет защищена, несмотря ни на что. Мы правим обоими только до тех пор, пока наши дети не вырастут, а затем передадим их по наследству — Королевство Роузвуд перейдет нашей дочери. Королевство Стоунхвейн перейдет нашему сыну. Мне не нужно было спрашивать Талию, чтобы понять, чего она хочет. У нее нет желания править. Она просто хочет свободы. Я знаю это, потому что хочу того же. Наши отцы думали, что смогут заставить нас действовать, но вместо этого они разбудили спящего великана. Никто не будет угрожать моей принцессе. Никто.

Поскольку у них больше нет наследников, у них нет выбора, в отличие от нас. Мы просто можем уйти. Я готов это сделать. Талия уже это сделала. Этого напоминания было достаточно, чтобы они сделали все по моему. Они подготовили новый контракт и после того, как я одобрил его, то покинул замок.

После этого я заскочил к Самсону, чтобы сообщить ему об этом, но, конечно, его не было дома — несомненно, он опять пытался затащить к себе какую-то женщину, с которой познакомился на этой неделе. Я оставил ему записку, в которой просил прекратить поиски. Теперь я знаю, что скрывала моя принцесса.

Как только я добьюсь своего, я намерен рассказать ей все. Она не сможет заснуть еще одну ночь из-за волнения, которые будоражат ее разум. Когда завтра взойдет солнце, она, без тени сомнения, поймет, что она моя навсегда, и ничто никогда не отнимет ее у меня.

Я проскальзываю в домик и закрываю за собой дверь достаточно громко, чтобы она это услышала. Я сбрасываю ботинки, мой член уже твердый и пульсирует в предвкушении.

В домике темно, только в камине горит огонь. Пол блестит там, где она его терла. В воздухе витает запах чистящего средства.

Я иду по коридору, даже не пытаясь вести себя тихо. Если она не спит, хочу, чтобы она знала о моем приближении. Я хочу, чтобы ее охватило предвкушение, а в ее голове проносились мысли о том, что я намерен сделать с ней этим вечером. Надеюсь, она беспокойно ерзает на кровати, с трудом удерживаясь от того, чтобы не прикоснуться к своей прелестной маленькой киски.

И если она еще не проснулась, что ж, рано или поздно она сделает это.

Я хмурюсь, поджимая губы, когда вижу, что дверь спальни открыта. Она всегда закрывает ее, чтобы услышать, как я приближаюсь, независимо от того, как громко или тихо я двигаюсь. Я захожу в комнату и вижу простыню на полу.

— Что за хрень?

Я всматриваюсь в тени, думая, что, возможно, она пытается спрятаться от меня, что она играет в какую-то новую игру.

Мой взгляд падает на маленькую дырочку над кроватью, и кровь застывает у меня в жилах. Моя рука нажимает на выключатель. Паника разливается по моим венам, как бушующий огонь.

«Нет».

Я несусь через комнату, сердце бешено колотится в груди при каждом шаге. Это дырка от пули. Гребаная дырка от пули.

Я выкрикиваю ее имя, в бешенстве разрывая постель в поисках хоть каких-нибудь следов крови. Но их нет.

— Талия!

У меня дрожат руки, когда я поднимаю простыню с пола, лихорадочно осматривая ее в поисках следов крови.

Я, блядь, рыдаю, когда ничего не нахожу.

Где она?

Где она, черт возьми?

— Талия!

Я выбегаю из комнаты, как раненый медведь, крича ей что есть мочи.

— Талия!

Никто не отвечает.

— Проклятие, ангел! Ответь мне!

По-прежнему ничего.

Ужас скребет меня изнутри, быстро превращаясь в яростный гнев. Маятник тут же качается в обратном направлении, гнев быстро сменяется гневом.

Я рывком открываю входную дверь и, спотыкаясь, выхожу на крыльцо.

— Талия! — мой голос отражается от деревьев искаженным эхом. — Ответь мне, ангел. Пожалуйста!

Секунды тянутся, и каждая кажется вечностью. Тишина ошеломляет. Никто не отвечает на крик, в подлеске не шныряют животные. Даже ветра нет. Словно весь этот гребаный лес погрузился в тишину.

Ее здесь нет.

Или, что еще хуже, она где-то там, ранена и не в состоянии ответить мне.

Я падаю на колени, подавляя стон, когда эта мысль пронзает меня волной боли. Это словно гребаная бомба, которая взорвалась у меня под кожей, сея всепоглощающее опустошение.

— Талия. Черт возьми, ангел. Пожалуйста, с тобой все должно быть в порядке. Ты должна, — шепчу я.

У меня дрожат руки, когда я достаю телефон из кармана. Я никогда им здесь не пользовался. Когда я уезжал, я оставлял его в замке. Я начал носить его только для того, чтобы Талия могла позвонить мне, когда я буду в Стоунхейвене. Но она не позвонила.

Я был нужен ей, а она не позвонила.

Господи, я должен ее найти.

Понимание того, что кто-то сделал это, что кто-то отнял ее у меня, заставляет ярость кипеть в моих венах, как раскаленная лава. Когда я найду их, я надеюсь, что бог будет милостив к их гребаным душам, потому что я буду не таким. Я разорву их на части, оторву каждую гребаную конечность.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, вместо сердца у меня бьется ледяная ярость.

Я набираю номер отца.

Он не отвечает, поэтому я отключаюсь и снова перезваниваю.

— Трой? — отвечает он после третьего звонка хриплым ото сна голосом. — Ты хоть представляешь, который час?

— Она у тебя? — рычу я, врываясь обратно в домик, чтобы сунуть ноги в ботинки. — Скажи мне, черт возьми, что она у тебя.

Я убью его, если он это сделал, но, по крайней мере, я буду знать, где она. Я буду знать, что она в безопасности.

— О чем ты говоришь, сынок?

— Талия! — реву я, и новая волна боли пронзает меня, когда я произношу ее имя. — Скажи мне, что Талия у тебя.

— Нет, конечно, у меня ее нет.

Я стону, прислонившись к стене.

— Что случилось, Трой? Поговори со мной.

— Кто-то… Господи, — хриплю я, стараясь не сойти с ума. — В лесу, кто-то находился и наблюдал за нами. Я подумал, возможно, это ты или ее отец послали его. Но над нашей кроватью дырка от пули, и ее, блядь, здесь нет.

— Я никого не посылал за ней сынок, — тихо говорит мой отец. — Я никогда бы не сделал этого. Филипп также никого бы не послал, чтобы причинить ей вред. Возможно, он и ублюдок, но ни за что не стал бы убивать ее.

— Ее здесь нет. Кто-то забрал ее.

Слова срываются с моих губ. Кажется, я дрожу. Твою мать, я не знаю.

— Блядь, ее здесь нет.

— Возвращайся домой, сынок. Мы найдем ее, — обещает мой отец мягким голосом.

Впервые за два десятилетия он говорит, как мужчина, который держал меня за руку, когда умирала моя мать, и обещал мне, что с нами все будет хорошо. С тех пор у нас не было ничего хорошего — ни единого дня. Но тогда я ему верил. Я очень хочу верить ему и сейчас.

— Даже если нам придется разрушить королевства, мы найдем ее, — клянется он.

— Мы должны найти ее. Я обещал ей, пап. Я, черт возьми, обещал, что буду защищать ее.

— Ты будешь защищать.

Но… Я это не сделал.

Я был нужен ей, а меня, черт возьми, здесь не было.

Она — свет в моей жизни, умиротворение, единственная гребаная вещь, которую я сделал правильно за тридцать четыре года, а она даже не подозревает об этом.

Я должен найти ее. Я не успокоюсь, пока не найду.