Но окно стояло не тронутое, да и живого врага на «горизонте» не наблюдалось. И даже я подполз к стене, чтобы если вдруг что — «отработать» цель, но цели нигде не было.

— Питон, что с тобой⁈ — произнёс я, смотря на изрешечённого им фашиста.

— Телом не могу пошевелить — всё болит, словно свело все мышцы сразу! — прохрипел он.

И Бизон подошёл к убитому, и, наклонив голову, произнёс:

— У этого тоже «RA» на шее.

— Фотай, забирай оружие и уходим отсюда, — произнёс я, вставая.

Грудину ломило, а в ткани нательной брони была дыра. Тот, кого мы штурмовали, попал прямо в сердце.

На базу в отель приедем — посмотрю, что там с титановой пластиной и с кевларом под ней.

Сказано — сделано. И вот мы уже покидали таунхаус, грузились в машину, а я наблюдал, как нас снимают на сотовые из окон те, кто проснулись от стрельбы Питона и реципиента, в которого заселили нациста. За руль пришлось посадить Бизона, а Питона, через боли и стоны, засунули на заднее сиденье.

— Тиммейт, ты же составляешь отчёт о том, что нам удалось сделать и выяснить. Дядя Миша должен быть в курсе.

— Всё делается, — произнёс у меня в ухе Тиммейт.

— Медоед, с кем ты постоянно говоришь? Это твой офицер-куратор? — спросил Бизон.

— Да, — кивнул я, чтобы не отвечать, и в машине стал снимать с себя броню, прощупывая грудную клетку.

Пуля прилетела в титановую пластину и ударила компрессией по груди. Подложка и кевлар смягчили удар, но, заглянув под водолазку, я увидел, что грудь начала чернеть.

— Тиммейт, нам в отель нужен врач. И спроси, сильно нужен ли им ЛДМ?

— Запрос отправлен. Уточняют, для кого нужен врач? — спросил он у меня.

— Питон ранен какой-то дрянью — судорога по всему телу, пошевелиться не может. И у ЛДМа пуля в ноге. Если ничего с этим не делать — погибнет. Хотя, может, это и к лучшему.

— Отвечают, что за ЛДМом уже выслали группу из Москвы, а для Питона прибудет медик из больницы УФСБ. Он же посмотрит рану у задержанного. Задержанного надо допрашивать ещё, чтобы не работать поверхностно. Командировка для Осьминога оформлена, и, судя по всему, он уже купил билеты на самолёт.

И тут мне позвонили. Это был неизвестный номер, и я, конечно же, взял трубку.

— Медоед? Это подполковник Бережной. Ты хотел на клинику взглянуть — мы её взяли. И если хотел, то быстрее надо, потому как у нас стрельба в частном секторе.

— Если там трое на Лансере, в броне и с автоматами — то это мы, — произнёс я.

— Что вы там делали? — спросил меня он.

— Убивали вернувшегося нациста, — ответил я.

— Пиздец. А у вас в ОЗЛ какие-нибудь санкции для этого нужны или доказательства?

— Татуировки на шее и пистолет, из которого он по нам стрелял, да трусы со свастикой — наши доказательства.

— Ну, возможно, так и надо, а то потонем с бюрократией на этой почве. Ну так что — заедешь?

— Заеду, — произнёс я, обернувшись на Питона. К слову, его укололи препаратами из его же аптечки, и человеку стало чуть получше.

А клиника оказалась как клиника, только вокруг неё уже было оцепление и работали люди в масках. Я вышел из авто и пошёл ко входу, и сразу же ко мне подошли люди в гражданке, начав разговор с фразы: «Молодой человек, машину убираем!»

— Свои, — произнёс я, доставая удостоверение, кривясь от боли. — Я к подполковнику Бережному.

— Понял. Он внутри, — кивнул мне мужчина, который чуть дольше задержался на фабуле моей ксивы, чем должен был. — Пойдём, я провожу.

— Пойдём, — произнёс я.

Ох уж это снисходительное отношение к званию и внимательное прочтение должности, которая не отражает моего настоящего статуса. Но то, что приехал человек с ФСБ — головной организации, а не с УФСБ — подчинённой ей региональной, заставляет людей вести себя странно. Например, провожать меня как дорогого гостя.

Клиника была как клиника — белые стены, запахи спирта и хлорки, и таблички на всех внутренних дверях. Обычная частная клиника, каких в Калининграде десятки. Но это только на первый взгляд. Провожатый провёл меня мимо регистратуры в конец коридора, где за обычной серой дверью начинался спуск вниз. Лестница уходила глубоко в цокольный этаж — стены тут были сырые, бетонные и с пятнами влаги.

Мы спустились на два пролёта, и я попал в большой зал, освещённый холодным синеватым светом. Замерев на пороге.

Зал был испещрён символами — на полу, на стенах, даже на потолке. Руны, пентаграммы, кельтские кресты, геометрические фигуры, вписанные одна в другую. Всё это было вырезано, выцарапано или нарисовано белой и красной краской. Кое-где виднелись следы чёрного воска. По периметру зала, на каменных постаментах стояли аквариумы, колбы и герметичные капсулы.

А внутри них…

Внутри них лежали человеческие конечности. Руки, ноги, кисти. Но сквозь кожу прорастали тонкие, белёсые, почти прозрачные грибные шляпки — словно верёвки, выходящие наружу. Некоторые из них покачивались, словно жили своей жизнью.

— Товарищ подполковник, к вам товарищ младший лейтенант с ФСБ, — представил меня провожавший.

Подполковник Бережной стоял в центре зала, сложив руки на груди замерев в центре напольной геометрии. Он повернулся ко мне, и я увидел его лицо — уставшее и сосредоточенное. Он кивнул, и провожатый ушёл, закрыв за собой дверь. В зале остались только мы двое и эта экспозиция.

— Доброе утро, снова, — произнёс я.

— Привет. Я не просто так тебя позвал. Глянь, что у нас тут.

Я перевёл взгляд на капсулы.

— А главное, — выдал подполковник, хлопнув в ладоши.

Я вздрогнул. Конечности в капсулах начали двигаться — кисти поползли, а ступни задёргались. Подполковник посмотрел на меня.

— Также было, когда мы только включили тут свет. Что скажешь, Маулдер?

— Медоед, — произнёс я и медленно пошёл вдоль ряда капсул, рассматривая каждую. В одной из них кисть сжималась и разжималась, пальцы скользили по стеклу, оставляя тонкие следы слизи. В другой — ступня изогнулась, словно пыталась встать. Нашёл я и сердце в растворе, сквозь которое прорастали грибы — оно билось, а раствор циркулировал внутри. И везде без исключения сквозь мясо пробивались тонкие, белые шляпки. Воздух в зале был тяжёлым и влажным, пахло грибами и сыростью.

Я остановился у капсулы, где лежало предплечье, пророщённое редкими тёмными грибами с воронкообразными шляпками — какими-то другими, а не белыми. Кончики пальцев слабо подёргивались, словно оно ещё помнило, как двигаться.

— Это не укладывается в мою картину мира, младший лейтенант, — произнёс подполковник. — Нацисты, оккультисты — ещё куда ни шло, медиумы, ну плюс-минус. Но это… — он кивнул на капсулы, — скажи, как это видишь ты?

— Живые части тел, — произнёс я, приближаясь к аквариуму, в котором конечность медленно ползла по стеклу, оставляя за собой мутный след.

— Это я тоже вижу, — подполковник шагнул ко мне, его голос стал тише. — Как это возможно, Медоед?

— У меня специалист ещё сюда не доехал, я могу ему позвонить, всё это показать.

— Давай. Он допущен к секретности? Какой тут уровень?

— Запредельный, — произнёс я, оглядывая всё это и набрал Осьминога.

Он взял трубку видеозвонка. На заднем плане слышался гул аэропорта, объявления о посадке, характерные звуки из трёх протяжных нот.

— Погоди, сейчас наушник подключу, — произнёс он, поковырявшись с аппаратурой, и через секунду его голос стал чётким: — Всё, я с тобой, я слушаю!

— Смотри, — произнёс я, переводя камеру на аквариумы и колбы, включив освещение на сотовом. Свет явно взбудоражил конечности — они зашевелились активнее.

— Скверно, — произнёс Осьминог. — Это твои фашисты создали? Я их недооценил.

— Давай конкретнее. Тут на полу тоже символы, показать? — попросил я.

— Да нет, я уже видел такое. Не у вас. Короче, твои оккультисты приблизились к тому, что запрещено везде, где есть разум. Это как ядерное оружие, только в мирах, где есть сила, — начал издалека Осьминог.

— Хорош прелюдий. Что это за дрянь?

— Так как в вашем мире некромантия за счёт стабилизации постжизни с помощью аккумулирующих заклинаний невозможна из-за быстрого распада флюидного ядра, эти умники, похоже, стабилизировали её через грибницы, — продолжал взрывать мне ум Осьминог.

— Что это значит? — спросил подполковник из-за моей спины.

— О, здравствуйте, — произнёс Осьминог. — Вам попроще рассказать, или как есть на самом деле?

— Это подполковник ГРУ Бережной Алексей Сергеевич, — представил его я.

— Рад знакомству. Осьминог, — произнёс он.

— Давай сначала как ты знаешь, а потом попроще, — сказал подполковник.

— Ладно. У вас в мире нестабильно флюидное ядро. Это мельчайшая единица маны. Точнее, его полярность меняется так часто, что силу можно сохранить только внутри тела, но никак не снаружи. Поэтому у вас нет деятельной магии — файербол не зажигается, не растёт кокос… И казалось бы, всё — все мы тут «бреемся». Но они придумали пропитывать живыми организмами мясистую часть тканей. Видите там грибок, растёт на них на всех? Ввиду того, что полярность флюида меняется столь часто — ну вот такая у вас в мире особенность, а гриб плюс-минус живой — они получили видимость постжизни. А теперь попроще: то, что вы видите, это ещё не боевая некромантия, но уже серьёзные наработки в оной.

— Подожди, Осьминог. Боевая некромантия — это как в «Дьябло»? У меня сын играет, — уточнил подполковник.

— Ну, примерно да. Не думаю, что у них получится создать оружие при таких условиях, но шевелиться мёртвое мясо они уже научили. Другое дело, что я посмотрю, как они смогут целого человека так поднять. Человек — не муравей, и мы не в фильме «Последний из нас».

— На вскидку, Осьминог, как скоро они подойдут к чему-нибудь серьёзному? — спросил подполковник, и я не верил своим ушам — а он, взрослый мужик, верил и был готов сражаться и с этим.

— Боевые зомби? Способные жать спусковой крючок или приходить куда надо и выдёргивать чеку? Маловероятно, что быстро, и на процентов девяносто девять — что никогда.

— Что тогда тут такое? — спросил он.

— Выставочный зал, я думаю. Не более. Это даже не лаборатория мага. Эти аквариумы и колбы призваны, как я думаю, показать всем мощь Рейха и их ордена. Возможно, выбивать деньги у правительства на программу по созданию боевых зомби. Однако это очередная Вундервафля от немецкого Wunderwaffe — «чудо-оружие». Невозможно с точки зрения техномагии в вашем мире, но вполне способно обманывать руководителей ожиданиями. Вот если бы ваш Гитлер не поверил бы Аненербе, а сконцентрировался бы на ядерном оружии, исход был бы, возможно, другим.

— Гитлер не наш, — произнёс я, переводя камеру на себя. — Осьминог, прилетай, мы тебя тут ждём. А с выставочным залом что делать?

— Снимите качественные видео для архива ОЗЛ и сожгите на хрен. Ведь если эта блаж стоит тут, то у них там есть что-то серьёзнее, — произнёс он. — О, меня приглашают на посадку! Медоед, подполковник. До скорого.

И связь прервалась.

— Ты где его нашёл? — спросил у меня подполковник. — Ты понимаешь, что если я напишу всё это, меня отправят на пенсию? Я же офицер, а не писатель-фантаст.

— Давай я напишу? А ты мой рапорт приложишь с видео. Меня хер уволят, — подкинул я идею.

— А ты и правда с Трампом пил? — спросил он, подозрительно посмотрев на меня.

— Не, Трамп не пьёт. С Медведевым пил, с Си чай пили тоже, — произнёс я.

— А с Путиным? — спросил он.

— С Путиным сома вытаскивал из озера, — произнёс я.

— Это всё сжигать нельзя, — покачал головой подполковник, переводя тему.

— Ну давай музей тут откроем для наших и ваших, засекретим и оцепим. Кстати, я одного хера, которого они похитили, сегодня нашёл, — поделился я.

— О, а что не сказал⁈ Вторую звёздочку на погон себе хочешь? — спросил он.

— У меня уже была одна большая в той жизни. И тут не всё так просто, — произнёс я и в двух словах рассказал ему о том, что я знал про то, зачем фашистам вернувшиеся из России. Он слушал меня внимательно, а мимика на его лице отражала его беспокойные мысли.

— Сколько их тут, говоришь? Этих рыцарей? — вдруг переспросил он.

— Восемнадцать минус два — шестнадцать получается, — ответил я.

— И каждый там мозги плавит, как тот, что у вас в отеле лежит? — переспросил он.

— Не каждый, но все опасны. Я пока сниму материал, — с этими словами я достал Тиммейта и направил его камеру на всё это изобилие, обходя руки и ноги, сердца и лёгкие, растянутые мускульные цепи и даже члены, которые лежали в растворе и выглядели надувшимися. Грибок активировал функции всего из того, что я тут видел. Но я не видел главного — ни одной головы тут не было. Значит, показывать пока нечего. Или это оставлено на сладкое?..

— Младлей, а у тебя наработки значит есть по оставшимся гражданам, с которыми они работали?

— Ну да, есть адреса, — произнёс я.

— Так надо брать их. Если это одна организация, они же разбегутся после того, как мы клинику взяли⁈

— У меня из личного состава: я да ещё один. И один триста — его чем-то предыдущий зацепил.

— Так дай адреса. Отработаем вместе, — спросил подполковник.

— Это твой же сотовый был? Я тебе скину адреса и ФИО, но будьте аккуратны: один из них вынослив, может убежать от вас, а у другого ночное зрение, так написано, — последнюю фразу я произнёс, видя, как подполковник улыбается.

— Благо уже утро, — произнёс он улыбаясь. — Слушай, а у тебя какая особенность?

— Помнишь Майкл Джексона? Он белел, а вот я чернею, — с этими словами я показал подполковнику огромный расплывающийся синяк на моей груди.

— Завязывай, я уже поверил, что ты серьёзно, — улыбнулся он. — Ладно, пойдём, я твоих поймаю дурачков, хотя они общие, и к вам их привезу. А ты с нашим специалистом у вашего ЛДМа посидишь, чтобы враг ему мозг не сжёг. Они, кстати, так могут?

— Одна особенность за каждого убитого вернувшегося. Только если это не… — произнёс я и вдруг меня осенило, но я добавил: — Только если это не обнулитель.

И, выйдя из клиники, я прошёл через оцепление и, подойдя к машине, глянул на Питона, спросив:

— Как ты?

— Лучше, Медоед. Но всё ещё ноет всё.

— Твоя особенность — она что давала?

— Я быстрее двигался, мог девок трахать, не уступая в динамике вибратору, бить мог быстро — что глаз даже не видел. Вон дверь как вынес плечом — я ведь его ударил им просто быстро, — произнёс он.

— Хлопни по ладошке, — попросил я, показывая ему ладонь.

— Медоед, отобью же тебе её нафиг? — спросил он.

— А ты легко, но быстро, — попросил я снова.

И он выбросил руку в мою ладонь, и да — это было быстро, но его взгляд нельзя было прочесть иначе: для него это было очень медленно. И тогда он ударил ещё раз и скривился от боли в плече.

— Не получается что-то, — произнёс он.

— Нацист, которого ты застрелил, был обнулителем. Ты утратил свою особенность, — произнёс я. — Мне жаль. Теперь девок придётся драть как все, без гипермышечных сокращений.

— Тцк, — щёлкнул языком Питон, а потом добавил: — Ну и хрен с ним.

Хотя по взгляду было видно, что ни фига не «хер с ним».

И звонок телефона прервал мои созерцания его горя.

— Медоед, это Носорог. Подъехали медики к отелю, на гражданской машине. В камеру показывают удостоверение УФСБ. Мои действия?

— Скажи, что взрослых нет дома. А мы скоро приедем, пусть подождут, — произнёс я.

— Хорошо, — выдал Носорог.

Я сел в машину, молча, на пассажирское сиденье, и Бизон спросил:

— В отель?

— В отель, — кивнул я.

— Медоед, — позвал меня Питон, когда мы начинали движение. — Что ты там увидел в клинике, что такой хмурый?

— Перспективы, — произнёс я.

— Перспективы? — переспросил Питон, но я больше ничего ему не ответил, потому как то, о чём я думал, не налезало на здравый смысл.

Да, Андрей Сергеевич Питонов, перспективы. В этой жизни посражаться не просто с вернувшимися нацистами-оккультистами, а с трупами, поднятыми с помощью заразного грибка. Где-нибудь в Вевельсбурге…