«Пацан, конечно, молодец, но его надо убрать, Псих, — снова завел свою шарманку Мозгоед. Вот уж действительно подходящее имечко он себе придумал. — Твой сосед слишком умный. Сегодня просит взять его с собой, а завтра поймет, что продать тебя безопасникам — куда более надежный билет в сытую жизнь».

«Заткнись. Никого мы убирать не будем».

«Ты тупой? Он опасен!»

Я оперся ладонями о край сушилки, прикрыл глаза. Как бы не сорваться и не начать орать на самого себя. Кто-то услышит, точно в дурку отправят, без всяких инквизиторов.

«Включай мозги, раз такой гений, — мысленно рявкнул я в ответ. — Если сейчас в Инкубаторе внезапно сдохнет воспитанник, который к тому же спал на соседней койке со мной… Как думаешь, что произойдет? Местные церберы поднимут вой. Приедет полиция, потом явится комиссия. И следом, сто процентов, вернутся парни в черных пальто. Потому что трупы просто так не появляются там, где сутки назад был зафиксирован всплеск энергии. Смерть Гнуса — это сигнальная ракета для инквизиторов. Понял?»

Мозгоед обиженно засопел. Разумных аргументов против такой цепочки возможных событий у него не нашлось.

«Делай что хочешь. Но когда нас будут разделывать на лабораторном столе, я тебе это припомню», — буркнул он и наконец угомонился.

Я забрал чистые вещи и двинул на выход. В пустом коридоре висели старые настенные часы, забранные металлической сеткой. Видимо, администрация считает, что воспитанники непременно их украдут и толкнут налево.

Без пятнадцати три. Скоро начнется время дополнительных занятий. По расписанию у средней группы стоит физкультура на открытом воздухе. Самое оно в такую дерьмовую погоду.

Закинул шмотки в комнату и пошел к стадиону. Середнячки уже толпились в раздевалке, которая находилась в небольшом одноэтажном здании, прилепленном к краю спортивной площадки. Пацаны с угрюмыми лицами натягивали синие казенные трусы, серые футболки и растоптанные кеды. Кто-то ухитрился раздобыть самопальные бутсы — обычные кроссовки с наклеенными кусками жесткого пластика на подошвах.

В раздевалке, как и в учебной комнате или спальне, за каждым был закреплен свой шкафчик. Всего раздевалок было три, по количеству групп.

Переоделись, дружной толпой вывалились на улицу. Тут же возникло сильное желание свалить обратно. Холодный ветер пробирал до костей.

На кромке раскисшего поля нас уже ждал Дмитрий Петрович Кулаков. Или проще говоря — Скотина.

Прозвище прилипло к физруку еще до моего появления в Инкубаторе, и подходило оно ему идеально. Этот здоровенный мужик с огромными ручищами и бычьей шеей спорт любил до фанатизма, а слабых открыто презирал. Три года он дрючил меня на полосе препятствий. Заставлял бегать, подтягиваться и прыгать до кровавой рвоты. Дмитрий Петрович почему-то решил, что сделать из Вити Рубина профессионального футболиста — отличная идея.

У Скотины имелась давняя, накрепко укоренившаяся в его скудном умишке мечта. Он хотел создать мощную команду, которая станет выигрывать чемпионаты и принесет ему славу лучшего тренера. Справедливости ради признаю, гонял он не только меня.

— Средняя группа, стройся! — рявкнул физрук. Голос у него был такой громкий, что хотелось закрыть уши или воткнуть какой-нибудь острый предмет придурку в глаз. Чтобы перестал орать. — Чего жметесь, как девки? Разминка, три круга по периметру! Потом делимся и играем. Двинули!

— Когда ты, сука, уже успокоишься… — тихо буркнул Силач. Даже он, любитель потягать гири, люто ненавидел Скотину.

Пацаны побежали. Я пристроился в хвост остальным. Грязь чавкала под подошвами, летела на голые икры. Холодный воздух обжигал легкие, но уже на втором круге тело разогрелось.

Самое прекрасное — в голове стояла абсолютная, кристальная тишина. Мозгоед заткнулся. Ко всему прочему, в толпе пубертатных подростков я наконец перестал ловить их запахи. Вернее, запах был. Один. Несло потом со всех сторон. Но меня это никак не огорчало, даже наоборот. Обычный человеческий пот в разы лучше, чем какофония идиотских ароматов, которые формируются прямо в башке.

Физическая нагрузка вычистила сознание. Я просто бежал и впервые за двое суток чувствовал себя нормальным человеком.

Закончили с разминкой, разбились на команды. Скотина, как всегда, не стал заморачиваться, просто тупо поделил нас по десять человек. В идеале надо одиннадцать в каждую команду, но когда физрука волновали правила?

Гнус оказался в числе соперников. Он вел себя вполне обычно, со мной не соприкасался, даже не смотрел в мою сторону. Будто не было между нами недавнего разговора.

Меня поставили в защиту.

Свисток. Игра началась.

Обычный, скучный интернатский футбол на уровне — просто беги и просто бей по мячу. Клоп, который был в моей команде, на первых же минутах запутался в собственных шнурках, рухнул лицом в лужу под общий гогот. Сохатый суетился на фланге, раз за разом теряя мяч.

Зато Гнус играл на удивление собранно. Я бы даже сказал, выходило у него это неплохо. Впервые за все время. Думаю, он и в спорте прежде не демонстрировал своих талантов намерено, а теперь, не иначе как из-за меня, решил показать себя во всей красе. Хотя вообще не понимаю, как его сносная игра в футбол может повлиять на мое решение относительно побега.

Спустя десять минут Толик перехватил кривую передачу в центре, финтом ушел от двоих наших полузащитников и рванул прямо к воротам. Дистанция сокращалась. Гнус замахнулся ногой для удара.

Я кинулся наперерез, принял мяч грудью. В ребра долбануло так, что перехватило дыхание. Толик, который несся вслед за мячом, не успел вовремя остановиться и по инерции тоже влетел в меня. Мы едва не завалились в грязь, но устояли.

Гнус отскочил назад, криво ухмыльнулся и показал большой палец. Типа, отличный блок. Я молча кивнул в ответ.

Игра понеслась дальше. Мяч летал от ворот к воротам, пацаны месили грязь, Скотина орал с бровки, требуя больше агрессии.

А потом случилось то, чего я вообще не ожидал.

Во время очередной нелепой атаки нашей команды Сохатый вырвался к боковой линии, попытался прокинуть мяч мимо защитника, получил жесткий тычок в плечо и кубарем полетел на газон. Свистка не последовало — Скотина такие мелочи за нарушения не считал.

Мяч отскочил далеко в сторону, покатился в совершенно пустую зону. Так вышло, что ближе всех к нему находился я. Метров двадцать по диагонали до мяча и столько же до ворот противника.

Я сорвался с места, но, честно говоря, сделал это чисто на автомате. Чтобы Скотина потом не орал. Через пару секунд вдруг понял — что-то не так. Мои мышцы вдруг начали наливаться странной, горячей, пульсирующей энергией. Еще секунда, и внутри будто порвалась тугая, сильно натянутая нить.

В то же мгновение реальность изменилась. Ветер, который еще секунду назад был неприятным, но легким, внезапно ударил в лицо с такой силой, что из глаз брызнули слезы. Воздух стал плотным, обжигающим. Пацаны, мимо которых несся вперед, превратились в смазанные кляксы

«Тормози, кретин! — заорал внезапно проснувшийся Мозгоед. В его голосе звучала неприкрытая паника. — Тормози!»

А я как бы и рад был остановиться, только хрен получалось. Вместо обычной скорости у меня включилась какая-то гребаная пятая передача. Попытался замедлиться — ни черта не вышло. Тело не слушалось. Его по самую маковку переполняла обжигающая, бодрящая энергия, которая требовала выхода.

Мяч промелькнул где-то справа, даже не успел толком разглядеть. То есть я проскочил точку, в которой мог ударить по нему, быстрее, чем он туда докатился. Защитник чужой команды вытаращился на меня с открытым ртом, забыв про свою задачу оберегать ворота.

Но самое хреновое — я понял, что и перед воротами остановиться не получится. Не успею. Резко выставил руки вперед, влетел прямо в старую сетку и… проскочил сквозь нее, ни на мгновение не задержавшись. Капрон треснул с сухим, неприятным звуком.

Впереди маячил двухметровый забор, ограждение территории. Если не смогу сбавить скорость, влечу в него и расхреначусь к чертям собачьим в кровавую кашу.

Метр. Полметра.

Сцепил зубы и каким-то неимоверным усилием воли откинул корпус назад, заставив кеды скользить по мокрой траве. В последнее мгновение замер, ударившись ладонями о холодный бетон. Руки обожгло огнем — трение содрало верхний слой кожи.

Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить кадык.

Позади стояла мертвая, неестественная тишина. Не было слышно ни криков, ни возни, ни шлепанья кед по размокшему газону. Даже ветер, казалось, стих.

— Охренеть… — выдохнул кто-то из пацанов.

Я сделал шаг назад, медленно повернулся к футбольному полю. Все середнячки застыли, как вкопанные. Мяч сиротливо лежал у боковой линии, про него вообще забыли.

Скотина стоял на кромке поля с приоткрытым ртом. На нижней губе висел прилипший свисток. В руке физрук сжимал секундомер. Несколько мгновений он смотрел на меня не мигая, потом опустил взгляд на табло секундомера.

А затем его суровая, обветренная физиономия расплылась в широченной, совершенно безумной улыбке.

Он не понял, что произошло. Информация, вдолбленная с детства, просто не позволила Скотине увидеть то, чего не может быть. Одаренные рождаются в богатых семьях, а потом спускаются с небес, чтобы спасать людей. Одаренных не бывает в грязных интернатах среди отбросов. А значит, внезапная скорость, которую вдруг развил один из воспитанников, — это просто резко открывшийся талант.

— Рубин! — заорал Скотина. — Ко мне! Живо!

Ноги все еще дрожали, когда я поплелся к бровке. Скотина чисто физически не мог оставаться на месте, его буквально распирало от восторга. Он рванул навстречу, схватил меня за плечи и принялся трясти с такой силой, что мои зубы громко клацнули несколько раз.

— Ты понял, что ты сейчас сделал⁈ — кричал физрук, брызгая слюной во все стороны — Сорок метров! Сорок метров за четыре с половиной гребаных секунд! Я успел засечь! И это по раскисшему полю, в драных кедах. Какой, к черту, футбол⁈ Забудь про мяч! Ты — спринтер! Чистый, первородный талант! Мы тебя к весне на разряд вытянем! На республиканские соревнования поедешь! Медали! Честь интерната!

Его глаза горели. Скотина уже видел пьедесталы, грамоты и свою премию за открытие самородка.

Я молча кивал в такт каждой фразе учителя, а сам думал:" Ну твою ж мать…твою, сука, мать. Зачем мне опасаться каких-то инквизиторов с их долбаным сканером? Я сам себя урою без посторонней помощи."

Пацаны по-прежнему хранили молчание. Они только что своими глазами видели, как их одногруппник, который никогда не блистал подобным талантами, резко превратился в чертова гепарда. Слава богу, что Скотина громко озвучил цифры. Сорок метров почти за пять секунд — в принципе для человека результат возможный. Особенно для какого-нибудь спринтера. Мировой рекорд одного известного бегуна 100 метров за 9 секунд. Но фишка в том, что я ни хрена не бегун. Пацаны это прекрасно знают. Они точно заподозрили неладное.

И только Гнус не выглядел удивленным или ошарашенным. Он смотрел на меня с выражением:" Видишь, пацан? Я прав. Скоро тебя спалят вообще все".

— Так, разошлись! — Скотина отпустил мои плечи, развернулся к застывшим воспитанникам. — Играть! Играть, чего встали, как бараны⁈ Матч продолжается!

Пацаны вяло задвигались по полю, симулируя активность. Никто уже не играл всерьез. Меня же физрук отвел за боковую линию, приказал «отдыхать» и «беречь золотые ноги». Дурдом, честное слово.

В итоге, пользуясь своим новым положением, отпросился с занятия чуть раньше. Очень не хотелось конкретно в данный момент оказаться наедине с одногруппниками, которые сто пудово начнут задавать вопросы. Боюсь, не выдержу и кому-нибудь дам в морду, а они ни в чем не виноваты. Просто меня до зубовного скрежета выбесил тот факт, что я теперь еще и своим телом не управляю в полной мере.

Смылся в раздевалку и первым делом сунул ободранные ладони под струю ледяной воды из ржавого крана. Кожа покраснела, пульсировала болью, но крови не было.

«Какого хрена? — мысленно обратился к затаившемуся Мозгоеду. — Я телепат. Что это за гребаные суперскорости?»

«Телепат, — согласился мой невидимый кореш, — Но в первую очередь — одаренный. Организм работает как цельная система. Дар полностью перестраивает физиологию носителя. Все одаренные без исключения быстрее, сильнее, выносливее и крепче обычных простецов. Регенерация выше, кости плотнее. Это базовый, общий фон. Разница лишь в специализации. У одного вектор смещается в управление гравитацией, у другого — в плазму. Это как в спорте. Есть общая мышечная масса, а есть специализация: один штангист, другой пловец».

«Как же, сука, вовремя ты все объясняешь… Почему у меня эта гребаная скорость выскочила только сейчас?»

«Потому что ты неинициированный. У нормальных одаренных процесс познания собственных способностей идет с детства, плавно. Их обучают в этих долбаных Центрах, воспитывают самоконтроль. А у тебя — жесткая, принудительная программа, скачками сразу через несколько ступеней. Всплесками. И ты этим всем пока не управляешь. Хорошая новость — со временем все выровняется, и ты перестанешь спонтанно пробивать заборы лбом. Плохая новость — до этого „со временем“ нужно еще дожить».

Я матернулся сквозь зубы и пошел к шкафчику переодеваться. Значит, теперь может рвануть что угодно и когда угодно. В любую секунду. И если в этот момент рядом окажется не туповатый физрук, а кто-то поумнее — мне мандец. Еще одна веская причина валить из Инкубатора как можно скорее.

Смылся из раздевалки и отправился в библиотеку. Мумия, увидев меня второй раз за пару суток впала в ступор. На самом деле, просто хотел посидеть там, где никто не будет меня доставать. Ну и заодно попытался разыскать на полках книгу, которую изучал Сиротин. Ничего не вышло. Книги не было ни в одном из подходящих по теме разделов. Спросил у библиотекарши, она вытаращила глаза и заявила, что подобного издания отродясь здесь не бывало, я что-то путаю. Любопытно…

Дождался времени ужина и двинул в столовую. Не успел переступить порог, как вновь поймал на себе косые взгляды. Так понимаю, слухи о произошедшем на футбольном поле уже разлетелись по Инкубатору. Потому что теперь почти в каждом из воспитанников считывалась зависть. В их понимании мне знатно подфартило. Стать звездой спортивной юношеской лиги — это реальный шанс избежать завода или армии. Знали бы они правду — офигели бы. Фартом тут и не пахнет.

Гнус держался в стороне. Не подходил, не пытался сесть рядом, не лез с разговорами. За это я даже был ему благодарен.

После ужина часик потусовался в учебной комнате, сделал все уроки и благополучно отправился в спальню. Естественно, особо любопытные попытались обсудить со мной мое же светлое будущее. Пришлось пару человек грубо послать куда подальше.

В девять вечера прозвучала команда отбой. Пацаны быстро нырнули под колючие одеяла. Гнус на соседней койке молча лег, отвернулся к стене и затих. Либо уснул, либо качественно делал вид. Погасили верхний свет.

Я как обычно лежал на спине и пялился в потолок.

События сумасшедшего дня крутились в памяти рваной каруселью. Бурый, Гнус, бешеный рывок через поле, орущий про олимпийские медали Скотина. Денек, надо признать, выдался просто охренительный.

Протяжный, знакомый до боли скрип дверных петель в тишине прозвучал слишком громко. Я резко поднял голову, посмотрел в сторону выхода

На пороге застыл массивный, широкоплечий силуэт.

Зубов.

Его взгляд был направлен точно в мою сторону. Он знал, что я не сплю и пришел конкретно за мной.

Старший воспитатель поднял руку, поманил меня указательным пальцем. Без единого слова.

Выбора особо не было. Хотя, чего уж скрывать, появление Зубова, когда остальные воспитанники заснули,— поганый знак. Радовало одно — за спиной цербера не маячили люди в черном, да и сам он вряд ли сейчас сможет причинить мне реальный вред. Любое ЧП на территории Инкубатора моментально привлечет внимание тех же инквизиторов.

Я бесшумно сполз с кровати. Натянул треники, сунул ноги в холодные кеды, надел футболку. Сердце билось ровно. Страха не было. Зубов вел себя на удивление спокойно. Ни тебе криков, ни заломанных рук, ни ударов дубинкой. Мозгоед, что показательно, тоже молчал. Не требовал, чтобы я немедленно, прямо сейчас убил цербера. Значит, реальной опасности нет.

Мы прошли по коридору, спустились по лестнице. Старший воспитатель топал впереди, я плелся за ним. Со стороны комнаты отдыха персонала доносился храп дежурных.

Зубов направился к учебной комнате, тихонько открыл дверь. Проскользнул в помещение. Мне не оставалось ничего другого, как повторить маневр цербера. Самое интересное, я по-прежнему оставался спокоен. Возможно, из-за ауры Зубова. Она у него ровная, нейтральная. То есть никаких ярких эмоций он сейчас не испытывает.

В учебной комнате было темно. Только свет уличного фонаря, падающий через окно, разгонял черноту, превращая ее в полумрак.

Коротким кивком воспитатель указал на стулья.

— Садись.

Я подумал пару секунд, затем пристроился на краешек жесткой седушки. Зубов взял второй стул, подтащил его ближе и уселся напротив. Несколько секунд молча пялился на меня, потом сунул руку под куртку. Вытащил из-за спины черную тетрадь, положил ее на колени, так, чтобы я видел, а потом обыденным, спокойным голосом сказал:

— Расскажи мне про бункер, пацан.