В этот жаркий июньский день Лидия и ее лучшая подруга Билли (да, в честь Билли Холидей; здорово, правда?) валялись в кровати под включенным на полную мощность вентилятором, держась за руки и играя в свою любимую игру «Я хочу выйти за мужчину, который…».

– Я хочу выйти за мужчину, – завела бог знает какой по счету раунд Билли, – который работает фотокорреспондентом на войне. Я терпеть не могу, когда он уезжает, но никогда не прошу его остаться дома, потому что у него очень важная работа.

Билли немного помолчала.

– Но и моя работа тоже важная, разумеется. А я тогда… я тогда развожу в городе пчел.

Они уже перебрали десятки всевозможных комбинаций мужей и карьер. На Лидию произвело впечатление, что Билли смогла придумать оригинальную профессию, хотя они уже исчерпали практически все из них, как конвенциональные, так и нет.

– И поскольку я добываю сладость из бетона, – продолжила мысль Билли (Лидия закатила глаза), – ведь мои пчелы способствуют появлению цветов в каменных джунглях Бронкса, он меня очень уважает. Собственно говоря, так мы и познакомились – он делал фоторепортаж обо мне для «Таймс».

– Неплохо, – кивнула Лидия. – Теперь моя очередь. Так, ладно. Я хочу выйти за мужчину, который…

Лидия задумалась. Она только что дочитала всю Исабель Альенде, так что в голове у нее были одни латиноамериканские революционеры.

– Я хочу выйти замуж за революционера, которому пришлось бежать из своей страны, чтобы спастись от смерти, потому что его книги были слишком уж радикальными и подстрекательскими. Я познакомилась с ним, укрывая беженцев в подвале своего дома. И вместо того, чтобы отправиться на север, в Канаду, он остается со мной и учит меня испанскому, а я учу его английскому, и мы с ним вместе учреждаем переводческую компанию, чтобы выпускать радикальную литературу.

– О-о-о, как классно, – восхитилась Билли, сжав руку Лидии. – Хотелось бы мне встретить мужчину, с которым было бы так же интересно, как с тобой. Как жаль, что мы с тобой не лесбиянки.

– Это трагедия, – согласилась Лидия.

– Я просто слишком люблю члены, – вздохнула Билли.

Лидия терпеть не могла, когда разговор принимал такой оборот. Это казалось ей проявлением жадности. Неужели то, что было между ними, само по себе не являлось достаточным и особенным? Это было предупреждение, замаскированное под комплимент: я тебя, конечно, люблю, но ты никогда не будешь для меня столь же важна, как тот мужчина, с которым я в настоящий момент трахаюсь.

– Ну а я, видимо, слишком люблю теоретические члены, – сказала Лидия самокритично, остро осознавая, что с настоящим никогда в жизни дела не имела.

– Думаю, настало твое лето, – сказала Билли, приподнимаясь на локте и окидывая Лидию оценивающим взглядом. – В жизни каждой девушки случается лето, когда она становится несомненной красоткой, и, думаю, твое лето настало сейчас.

Лидия оглядела себя в постели. На ней было старое хипповское платье Луизы в стиле беби-долл с лифом на шнуровке, которое аппетитно обтягивало грудь и немного не доходило до колен. Они только что вернулись с пляжа, и после купания волосы у нее высохли свободными волнами, но без этого противного пуха. Она не могла не признать, что и в самом деле красотка.

– Ты с кем-нибудь познакомишься в этой поездке. Вот увидишь, – сказала Билли.

При упоминании поездки Лидия простонала.

– Помолчи об этом, я пытаюсь делать вид, что мне никуда не нужно ехать через три дня.

Они снова завалились на кровать и сыграли еще несколько раундов, прежде чем наконец задремать, по-прежнему держась за руки.

Луиза вошла в комнату Лидии, где та демонстративно не собиралась в поездку в Испанию, и бросила на пол перед кроватью рюкзак и спальный мешок. Обе старательно делали вид, что не замечают, как сильно трясутся у Луизы руки.

– Тебе нужно собирать вещи, – объявила Луиза.

Лидия даже ухом не повела.

– Ты ведешь себя как несносная девчонка, – сказала Луиза. – Как можно упускать возможность съездить в Европу? Я не смогла учиться за границей, потому что…

– Потому что твоя мать была больна, – перебила ее Лидия. – Я в курсе.

– Да, – произнесла Луиза тоненьким голосом, который пускала в ход, только когда была обижена. – У меня не было возможности поехать за границу, потому что моя мать была больна.

Лидия понимала, что мать ждет от нее извинений, но у нее не было сил заботиться о Луизиных чувствах.

– Я просто пытаюсь сказать, – примирительным тоном произнесла Луиза, – что, хотя тебе сейчас страшно и не хочется никуда ехать, потом ты будешь рада, что в твоей жизни было такое приключение.

– Мама! – вспылила Лидия. – Это твое приключение, не мое. Я же тебе сказала, мне не хочется сейчас никуда уезжать. Мне хочется остаться дома, работать вместе с Билли в магазине мороженого и творить всякую подростковую дичь – например, жечь костры в лесу и купаться голышом. Наконец-то, наконец-то у меня есть друзья! И я хочу проводить время с ними. Пожалуйста, не заставляй меня сейчас никуда ехать.

Луиза посмотрела на нее с подозрением.

– Это все из-за меня, – сказала она. – Это все из-за меня, но ты не должна из-за меня отказываться от путешествия, потому что я в полном порядке. Я миллион раз тебе это говорила. Я в полном порядке. Наоборот, мне не терпится провести месяц без тебя.

– Ты тут совершенно ни при чем. Мир не крутится вокруг тебя, мама, – соврала Лидия.

И она почти в это верила, потому что в глубине души ей действительно хотелось провести лето, тусуясь с Билли. Но в то же время Лидия знала, что, как только она уедет, у Луизы не останется ни одной причины выходить из своей затемненной спальни, где она спасалась от тиков и спазмов, мучивших ее. И Лидия вернется домой к еще более сдавшей версии своей матери.

– Ладно, все это не имеет никакого значения, – сказала Луиза. – Я записала тебя в эту поездку, и ты на нее согласилась. Я внесла оплату, так что пути назад нет. Ты едешь.

– Я на нее не соглашалась, – возразила Лидия. – Ты упомянула об этом, и я сказала: «Хм. Это может быть интересно». И не успела я опомниться, как ты меня записала.

– Но ты не отказалась, – заметила Луиза.

Это была правда. Лидия не сказала «нет», потому что в январе, когда Луиза завела этот разговор, ей хотелось побывать в Испании. На уроках испанской литературы она читала Федерико Гарсиа Лорку и воображала себя в романтических отношениях с испанским юношей, чья семья чудом ускользнула из лап Франко. Но это было раньше, когда Луиза еще давала уроки игры на виолончели двум девочкам, а ее руки все еще были самыми обычными руками, а не чужими, непредсказуемыми, дикими существами, в которых превратились теперь.

– От чего она не отказалась?

В дверях возник Леон, готовый вмешаться.

– Она отказывается ехать в Испанию, как избалованная девчонка, – пожаловалась Луиза.

– Ну, мы уже оплатили поездку, – будничным тоном произнес Леон, – так что тут и говорить не о чем.

– Я никогда не соглашалась ехать! – крикнула Лидия. – И не понимаю, как мое желание остаться дома и работать все лето делает меня избалованной девчонкой. Мне шестнадцать! Вы не можете отправить меня не пойми куда без моего согласия!

Леон, немедленно сориентировавшись, повернулся к Луизе.

– Девочка права. Мы не можем заставить ее поехать. – А потом почти шепотом добавил: – Думаешь, нам удастся вернуть деньги из-за того, что ты… ну, это?

«Черт побери, папа, – подумала Лидия. – Ты не можешь даже заставить себя назвать вещи своими именами!»

Впрочем, она и сама не могла заставить себя назвать вещи своими именами, даже в собственных мыслях.

«Когда мы успели превратиться в таких людей?» – задалась она вопросом.

Луиза была так зла, что замолчала, а это случалось с ней приблизительно раз в год и наводило на домашних ужас.

– Ты подрываешь мой авторитет, – процедила она, обращаясь к Леону. – Мы не принимаем решения вместе с ней. Мы принимаем решения за нее. Родители здесь мы.

С этими словами Луиза развернулась и вытолкала Леона в коридор, в направлении их спальни, еле заметно подволакивая левую ногу. Лидия поняла, что победила. Когда Луиза прибегала к такого рода махровому авторитаризму, это всегда было последнее средство. Впереди ее ждала череда долгих, знойных, утомительных летних дней, измеряемых в галлонах ванильного и шоколадного мороженого.

По вторникам и четвергам Лидия с Билли работали в вечернюю смену, и, перемыв все ложки, которыми накладывали мороженое, закрывали магазин и отправлялись творить «идиотскую подростковую дичь». Но к концу июня жечь костры в лесу и купаться голышом им надоело, а их правые руки, которыми они накладывали мороженое, стали вдвое сильнее, чем левые, которыми они ничего не накладывали.

Первую неделю июля, отмеченную липкой жарой, они развлекались тем, что накладывали мороженое левой рукой, пытаясь выровнять бицепсы, благодаря чему сооружали кривобокие рожки и собирали длиннющие очереди. Четвертого июля было жарко и влажно, в магазине толпились капризные дети с родителями на грани нервного срыва. Левые руки сводило от напряжения.

– Нужно придумать что-нибудь новенькое, – сказала Билли, – не то я застрелюсь. Или, может, размозжу себе голову в кровавую кашу ложкой для мороженого.

– Только работай правой рукой, – посоветовала Лидия. – Потому что, если возьмешься левой, у тебя уйдет на это уйма времени.

Билли засмеялась, но смех ее прозвучал принужденно. Лидия понимала, что они проводят вместе слишком много времени, и она начинает казаться Билли надоедливой, а не смешной.

– Мадлен говорит, лучше всего смотреть фейерверки с холма у старой психушки. Надо будет вечером пойти туда.

Мадлен была лучшей подругой Билли из государственной школы и открыто ненавидела Лидию.

– Ты имеешь в виду пробраться на территорию? – уточнила Лидия.

– Да, я имею в виду пробраться на территорию, – передразнила ее Билли. – Мадлен все время туда ходит. И никого ни разу еще не замели.

При мысли о заброшенной психушке у Лидии свело живот. В детстве она зажмуривалась, складывала пальцы крестиком и задерживала дыхание каждый раз, когда они проезжали мимо роклендской психбольницы, потому что там держали ненормальных, а разве она сама не была ненормальной? И хотя Леон клялся и божился, что они никогда не сдадут ее в психбольницу, и объяснял, что все люди немножко чокнутые, она подозревала, что он ее обманывает, потому что никто, кроме нее, не намывал целый год руки до кровавых трещин. Даже сейчас при одной мысли о психушке ей немедленно захотелось хорошенько вымыть руки в магазинной раковине. Но она не могла объяснить все это Билли, поэтому просто пожала плечами и сказала:

– Ладно.

После работы все набились в видавшую виды «хонду-сивик» Мадлен. Они выехали на Девятое шоссе, ведущее из города, потом долго петляли по проселкам, пока не припарковались у проволочной изгороди, густо увитой ядовитым плющом.

– Мы проберемся внутрь через дыру в заборе вон там, у того дерева, – сказала Мадлен, вытаскивая изо рта сигарету и выбрасывая ее в окошко.

Они протиснулись сквозь дыру в ржавой проволочной сетке, по недлинной тропке между деревьями поднялись по склону холма и, продравшись сквозь кусты, очутились на территории психушки.

– Это нижняя граница комплекса, – пояснила Мадлен, явно наслаждаясь ролью гида в жутковатой экскурсии. – Вон туда не суйтесь.

Она указала на красное кирпичное здание, похожее на тюрьму.

– Там держали душевнобольных преступников, и никто не отваживается туда заходить. Мы сейчас пойдем на вершину холма.

Они двинулись в горку. Джинсовые шорты натирали Лидии бедра. Стрекот цикад был почти оглушительным. Она порадовалась, что они попали сюда в самом начале июля, когда цикады еще живы. Через месяц весь холм будет усеян их хитиновыми трупиками.

– Какое жуткое место, – пробормотала себе под нос Лидия, когда впереди показалась старая психиатрическая лечебница.

Выглядела она как нечто среднее между особняком и средневековой тюрьмой и одновременно зачаровывала и пугала Лидию. Когда они подошли поближе, Лидия заметила, что крепкий костяк больничного здания еще цел, но все до единого окна выбиты, и вид у него какой-то – она не сразу подобрала правильное слово – печальный.

– Предваряя ваш вопрос, – сказала Мадлен, когда они вошли сквозь разбитые двери, – разумеется, тут обитают призраки. Я стопроцентная материалистка, но даже я верю, что ими тут все кишмя кишит.

Снаружи лечебница выглядела местом действия какого-нибудь викторианского готического романа, и Лидия ожидала увидеть кандалы и цепи. Но вместо этого перед ними оказалась вереница безликих коридоров и унылая бюрократическая повседневность двадцатого века – облупившиеся стены, выкрашенные свинцовой краской, асбест, помещения без окон и с проржавевшими койками, разоренные сестринские посты.

Воздух казался густо пропитанным эманациями ста с лишним лет страданий. Вязким. Каждый шаг давался с трудом. Мадлен продолжала сыпать историями про призраков, и Лидии хотелось попросить ее заткнуться и прекратить неуважительно относиться к мертвым, но она понимала, что не сделает этого.

– По ночам это место живет своей жизнью, – пояснила Мадлен, и ее голос эхом отразился от голых стен. – Бездомные кучкуются у подножия холма, в корпусе С, а диггеры – в подвалах этого корпуса и в туннелях, где свалено старое оборудование. Они всегда подряжают молодняк держать фонари, пока сами фотографируют машины для электрошоковой терапии, ванны для гидротерапии и прочие тому подобные штуки.

Они прошли мимо коридора, где на полу валялись бумаги и перевернутые каталожные шкафы.

– А там что? – спросила Лидия.

– А, это архив карточек пациентов, – равнодушным тоном отозвалась Мадлен.

– Значит, когда лечебницу закрыли, карточки просто оставили здесь? – спросила Лидия.

– Наверное, – пожала плечами Мадлен.

– Это же люди, – возмутилась Лидия («На их месте могла быть я»). – Они должны быть защищены.

– Пойдемте посмотрим, – загорелась Билли, явно заинтригованная стопками брошенных жизней.

– Ладно, – вздохнула Мадлен, признавая поражение.

Они уселись на пол и нагребли себе на колени кипы бумаг. Лидия сама толком не понимала, что ищет. Что-то, уличающее ее или убедительно доказывающее, что у нее нет с этими людьми ничего общего? Иногда попадались фотографии «до» и «после»: портреты пациентов при поступлении в лечебницу и несколько десятилетий спустя, в конце жизни. На тех, что были сделаны при поступлении, все выглядели по-разному, а вот на тех, что были сняты потом, все были на одно лицо: пустые глаза и ввалившиеся щеки, стереотипный образ сумасшедшего.

Лидия попыталась упорядочить записи, но даты шли вперемешку, диагнозы по большей части ни о чем ей не говорили, а почерк сложно было разобрать. Лидия понимала, что понадобятся многие часы, чтобы разобраться, где какой пациент, но кое-что бросилось в глаза. Женщин было намного больше, чем мужчин. И лучше тут не становилось никому. Попав сюда, ты не выходил больше никогда.

– Эй, Люк! – крикнула Мадлен, пытаясь привлечь внимание вихрастого подростка, который проходил мимо их коридора, затем наклонилась к ним и зашептала: – Мы с ним учимся в одном классе. Он каждые выходные торчит тут на чердаке, охраняет чемоданы. У него на них какой-то пунктик.

– Чемоданы? – переспросила Билли.

– Ну, те, с которыми пациенты сюда приехали, – нетерпеливо отозвалась Мадлен. – Мне кажется, он похож на Курта Кобейна. Ведь похож?

– Не особенно, – пожала плечами Лидия.

У него в самом деле были грязные русые волосы до подбородка и фланелевая рубашка, но так сейчас ходили все.

Люк подошел к ним.

– Что вы делаете? – с подозрением в голосе спросил он, глядя на трех девушек, сидящих на грязном полу среди бумаг.

– Смотрим карточки пациентов. Мы аккуратно, Люк, – сказала Мадлен, словно оправдываясь.

Люк продолжал недовольно смотреть на них.

– Я пытаюсь привести записи в порядок, – пояснила Лидия, пытаясь дистанцироваться от Мадлен. – Они не имели права их здесь бросать. Это важный исторический архив.

Собственный чопорный тон заставил Лидию поморщиться, но Люк кивнул, как будто она прошла какое-то испытание. Он присел рядом на корточки, но ей все равно приходилось вытягивать шею, чтобы поговорить с ним.

– Тебе случайно не попадалась женщина по имени Кора Пибоди? – спросил он негромко.

– Нет, – сказала Лидия. – Но я могу посмотреть. А что?

– Это моя бабушка. Я знаю, что она лежала тут, но никто не говорит почему.

– В каком году? – Лидия пыталась говорить будничным тоном, хотя и умирала от любопытства, поскольку по опыту знала: сколько ни донимай мальчишек вопросами, это редко дает результат.

– Год, наверное, тысяча девятьсот пятидесятый, пятьдесят пятый… – Он что-то прикинул в уме. – Пятьдесят пятый.

Лидия похлопала ладонью по грязному полу рядом с собой и протянула ему стопку бумаг.

– Можно попробовать ее найти.

Все четверо несколько минут молча читали, пока их не прервала Билли.

– С ума сойти, – пробормотала она. – Лидия, ты должна на это взглянуть.

Лидия взяла протянутую папку. Фонарик Билли выхватил из темноты пожелтевшую фотографию женщины, которая была как две капли воды похожа на Луизу. Женщина смотрела на Лидию таким проникновенным, таким знакомым, таким укоризненным взглядом, что ей пришлось отвести глаза.

– Ты ее знаешь? – спросил Люк у нее из-за плеча.

Билли проигнорировала его и отвела Лидию в сторонку.

– Сходство какое-то запредельно сверхъестественное, – прошептала она. – Думаешь, она твоя родственница?

Лидия практически против воли погладила женщину на фотографии по щеке, выискивая ее имя.

«Ну, здравствуй, Ханна Грубер», – произнесла Лидия про себя.

– Что с ней случилось? – спросила она у Билли настойчиво.

– Я пытаюсь понять. Похоже, она была иммигранткой, швеей, работала на фабрике, потом у нее начались непонятные припадки, и ее отправили сюда. – Билли осторожно взяла папку в руки и перелистнула несколько первых страниц. – При поступлении ей поставили диагноз «истерия», но, если просмотреть карточку до конца, до двадцатых годов, когда она умерла, врачи пришли к выводу, что это были какие-то неврологические проблемы, а не сумасшествие.

Снаружи затрещали фейерверки, и Лидия подскочила от неожиданности. Билли с извиняющимся видом сжала ее плечо, сунула папку ей и вместе с Мадлен подбежала к выбитому окну. Они принялись охать и ахать, как обычно делают люди, когда смотрят на салют. Лидия, не обращая на них внимания, склонилась над карточкой с фонариком и стала читать про тремор и тики, судороги и прогрессирующий паралич. Она очень старалась не думать про дробь, которую выстукивали руки ее матери по столешнице, и про шорох, с которым та подволакивала ноги по ковролину в прихожей. Ханна продолжала смотреть на Лидию с фотографии Луизиными глазами. У Лидии перехватило дыхание.

«Я забираю тебя с собой», – про себя прошептала она Ханне и, порывисто затолкав папку в рюкзак, оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил.

Девочки все еще смотрели из окна на фейерверк, а вот Люк молча буравил ее взглядом.

В свой следующий выходной Лидия сказала родителям, что собирается с Билли в торговый центр, но вместо этого в одиночестве поехала в город, сойдя с поезда на Центральном вокзале. Оттуда она отправилась пешком за несколько кварталов в Нью-Йоркскую публичную библиотеку. В рюкзаке у нее лежала папка с медицинской картой Ханны Грубер.

Коротко посовещавшись с ворчливой волонтеркой, Лидия спустилась в подвал, чтобы посмотреть городские адресные книги. Она начала с 1913 года, когда Ханна попала в лечебницу, и двинулась назад, методично выписывая ее адреса и имена людей, которые с ней жили. Кому-то это занятие могло бы показаться скучным, она же чувствовала себя исследовательницей, как будто прошлое было тайным миром, в который она украдкой заглянула одним глазком. Примерно такое же ощущение было у нее на Кейп-Коде в детстве, когда она ходила теми же путями, что отцы-пилигримы и вампаноаги[20], и плавала в той же воде.

Следующие несколько недель она прослеживала пути Ханны Грубер в городе: бродила между Орчард-стрит, Хестер-стрит и Аллен-стрит, доходила до Хьюстон-стрит, потом возвращалась обратно к Кэнал-стрит. С каждой неделей она становилась все смелее; все уверенней передвигалась по городу, пытаясь проникнуть сквозь наслоения настоящего в прошлое. Здесь, среди запахов отбросов, гниющей рыбы и человеческого пота порой казалось, что, стоит лишь нырнуть в подъезд какого-нибудь дома или свернуть в переулок – и очутишься в зловонии другого столетия.

Она фотографировала бывший дом Ханны, теперь населенный китайскими иммигрантами и белыми юнцами лет двадцати с небольшим; старую фабрику, где та когда-то работала и где, сильно подозревала Лидия, до сих пор действовал какой-нибудь подпольный цех. Она покупала коробки со спелыми манго по два доллара на Кэнал-стрит и соленья из бочки на Орчард-стрит, от которых ее пальцы потом еще несколько часов пахли уксусом.

Бродя по Чайна-тауну и Шматта-дистрикту[21], она придумывала для Ханны одну жизнь за другой. Иногда та была анархисткой, которая после работы садилась на трамвай, идущий до Юнион-сквер, чтобы послушать выступление Эммы Гольдман[22]. Иногда – дивой, подрабатывавшей вечерами в идишском театре. Проходя мимо того места на Кэнал-стрит, где когда-то находилось кафе «Закс»[23], Лидия воображала, как Ханна, склонившись над столом, что-то пишет и пощипывает кожицу на нижней губе, как это делала Луиза, когда пыталась сосредоточиться. Проходя мимо доходных домов на Орчард-стрит, она рисовала в своем воображении Ханну, у которой наверняка, как и у Луизы, был абсолютный музыкальный слух, поющую колыбельные многочисленным детишкам, уложенным спать на одном тюфяке. Или в один из тех редких моментов, когда тюфяк не был занят детьми, и та валялась на нем вместе с кузиной, играя в игру «Я хочу выйти замуж за мужчину, который…».

Лидии казалось, что густой воздух города проникает в каждую ее клеточку, как рассол, алхимически преображая ее. Как-то раз, когда она ехала в метро, одной рукой держась за жирный поручень, а другой неловко прижимая к себе коробку с манго, у нее вдруг мелькнула мысль, что за весь день ее ни разу не посетило навязчивое желание помыть руки, несмотря на то, что вагон, да и город в целом объективно кишел видимой и невидимой заразой. Она благоразумно не стала об этом задумываться, а просто позволила себе насладиться временной передышкой.

– А можно мне как-нибудь с тобой в одну из этих твоих безумных поездок в город? – спросила Билли, когда они накладывали мороженое тысячному за день покупателю.

Лидии не очень хотелось делить с кем-то свое время наедине с Ханной, как она привыкла думать об этих своих вылазках. Но она, разумеется, не могла сказать Билли, что предпочитает провести день, путешествуя во времени с давным-давно умершей предположительно родственницей, чем гуляя с лучшей подругой, поэтому просто ответила:

– Конечно.

На следующий день они вместе доехали на электричке до города, потом Лидия уверенно повела подругу к шестому поезду, шедшему до Кэнал-стрит. Они, как всегда, держались за руки, и Лидия, ловко лавируя между подозрительно мутных луж и пробираясь сквозь толпы людей на тротуарах, потащила Билли в свою любимую китайскую пекарню. Там она купила большущий пакет паровых булочек с зеленым луком, и они зашагали в направлении Орчард-стрит, на ходу отрывая куски воздушного теста и отправляя их в рот.

– Как будто ешь облако со вкусом зеленого лука, – сказала Билли.

– Вкуснятина, правда?

– А Ханна тоже могла такие есть?

– Нет, – покачала головой Лидия. – Тогда весь этот район был сплошь еврейским. Китайские иммигранты начали селиться здесь уже позднее.

Они повернули налево и через некоторое время остановились перед домом номер 94 по Орчард-стрит.

– Здесь была ее первая квартира, – сказала Лидия, – сразу же после того, как она приплыла в Нью-Йорк. В адресной книге по этому адресу указана куча народу – не знаю, кто они все: родные, односельчане или просто случайные люди. Там за домом у них были сортиры, так что, если очень хочешь совершить путешествие во времени, представь, что чувствуешь запах человеческих экскрементов, киснущих на жаре.

– Как романтично, – хмыкнула Билли, закрывая пакет с китайскими булочками.

Пока они смотрели на дом, дверь открылась, и из подъезда показался панк лет двадцати с небольшим.

– Эй, погодите, не закрывайте! – закричала она, и, прежде чем Лидия успела возразить, Билли уже затащила ее внутрь.

– Что ты делаешь? – зашипела Лидия.

– Мы дойдем до ее квартиры и посмотрим, что там и как.

Увидеть им удалось немного: узкий коридор с ободранным линолеумом и обитый штампованной жестяной плиткой потолок. Они прижались ухом к двери квартиры номер три и услышали детский плач и голоса взрослых, переговаривавшихся друг с другом на непонятном языке. Из-под двери пахнуло вареной капустой. Лидии внезапно стало очень грустно.

Когда они вернулись на улицу, щурясь от солнечного света, Билли спросила:

– Как думаешь, какая у нее была жизнь?

– Думаю, паршивая, – резким тоном отозвалась Лидия (она злилась на Билли за то, что та затащила ее в этот дом и заставила окунуться в убожество Ханниного существования). – Они, скорее всего, спали вповалку по очереди на тех кроватях, что у них были, она горбатилась за гроши в швейном цеху, родных у нее не было, вокруг постоянно пахло дерьмом, а потом она заболела и умерла в одиночестве в психушке.

– С чего ты вдруг на меня окрысилась? – донесся до нее голос Билли, но она не обратила на это внимания.

Лидия смотрела на Ханну, которая шла к ней по улице, с землистым от усталости после двенадцатичасовой смены лицом, подволакивая левую ногу. Лидия протянула руку к стаканчику с кофе со льдом, который они с Билли купили на двоих, и сделала глоток холодной жидкости. Горько-сладкий вкус вернул ее обратно в ее пока еще здоровое тело.

– Терпеть не могу, когда ты жуешь соломинку, – буркнула она.

Билли проигнорировала замечание. Подруги пошли дальше.

– О, смотри, – оживилась Билли. – Гадальный салон. Всего пять баксов. Давай зайдем?

– Ты это серьезно? Это же чистой воды мошенничество!

Они прильнули к витрине. Помещение внутри куда больше походило на воровскую малину, чем на место, предназначенное для сношений с потусторонним миром. На полу лежал ворсистый ковер и стоял колченогий столик, а дальний конец скрывался за занавеской, наполовину отдернутой так, что можно было разглядеть ватагу ребятишек, смотревших мультики по телевизору.

– Не будь занудой, – отмахнулась Билли. – Чем мы рискуем?

Она потащила Лидию внутрь. Из-за занавески вышла полная женщина, которая безо всякого энтузиазма поприветствовала их с русским акцентом.

Билли протянула ладонь первой, хамоватым тоном поинтересовавшись:

– А разве мне не полагается сперва посеребрить вам ручку или что-то в этом роде?

Женщина проигнорировала вопрос и минуты две равнодушно рассказывала Билли про ее будущее, которое якобы прочитала по линиям на ладони: долгая жизнь, дети, хорошая карьера, и так далее, и тому подобное. Лидия чувствовала, как выпитый кофе подкатывает к горлу. Все это, разумеется, была чушь собачья, но рука ее к тому моменту, когда она уселась на раскладной стульчик и положила ладонь на липкий стол, заметно дрожала.

Гадалка, уже откровенно скучая, начала рассказывать.

– У вас тоже, как и у вашей подруги, впереди долгая жизнь, – произнесла она, пальцем проследив линию, огибавшую большой палец Лидии.

– В самом деле? – осведомилась та, изумив себя и всех остальных прозвучавшей в голосе горечью. – Это то, что вы видите? Долгую жизнь?

– Ну да, – отозвалась женщина. – И детей.

– Угу, а еще плодотворную карьеру? Какая неожиданность. – Лидия вырвала у нее руку. – Все это чушь собачья. Я требую свои деньги обратно.

Гадалка помотала головой, поднимаясь и пряча пятидолларовую банкноту в карман платья.

– Все женщины в моей семье умирают молодыми, так что я требую мои деньги обратно!

Лидия неожиданно для себя самой поняла, что кричит.

– Простите! – бросила Билли через плечо и, обняв трясущуюся подругу, вытащила ее на улицу.

– Что это было? – спросила она дрожащим голосом.

Лидия пожала плечами и зашагала в сторону Хьюстон-стрит, к метро, но Билли ухватила ее за локоть.

– В каком смысле все женщины в твоей семье умирают молодыми? Тебе не кажется, что ты слишком сильно вжилась в роль Ханны? По-моему, ты воспринимаешь все это чересчур серьезно.

Лидия воззрилась на нее. До Билли обыкновенно доходило несколько быстрее. Пешеходы обтекали их с обеих сторон, как будто они были островком посреди тротуара.

– Что такое? – озадаченно спросила Билли. – Ты мне чего-то не рассказала?

– Я думала, ты знаешь, – отозвалась Лидия. – Ты же в курсе, что моя мать больна и что моя бабушка тоже была больна. Это генетическое. Ты разве не знала, что это генетическое?

Лицо Билли совершенно побелело, хотя на улице было восемьдесят пять градусов[24].

– Я не… – Билли замялась, не зная, что сказать; никогда еще на памяти Лидии ее подруга не выглядела такой потерянной. – У тебя оно тоже есть?

– Возможно, – пожала плечами Лидия. – Я не знаю. Шансы пятьдесят на пятьдесят.

– А анализ какой-нибудь нельзя сделать?

– Можно, – сказала Лидия. – Но я ничего делать не буду, потому что не хочу знать.

– Но если ты сделаешь этот анализ, возможно, он покажет, что у тебя все в порядке, и тебе не придется больше волноваться.

– А возможно, он покажет, что я умру молодой.

– Но разве знать наверняка не лучше? – спросила Билли с мольбой в голосе, как будто ей хотелось, чтобы ее ободрили.

– Нет, – отрезала Лидия, отказываясь ее успокаивать. – Я просто хочу жить так, будто понятия не имею, что внутри у меня бомба замедленного действия. Я просто хочу делать вид, что ничего не происходит!

– Но…

– Нет, – повторила Лидия твердым тоном, который удивил их обеих. – И не надо давать мне советов.

Лидия буравила Билли взглядом, пока та не сдалась.

– Ладно, – прошептала она и, взяв Лидию за руку, крепко ее сжала.

Так, держась за руки, они и шли до метро.

– Слушай, – нарушила молчание Билли, когда через несколько кварталов они остановились на пешеходном переходе. – Сегодня вечером ребята собираются устроить костер в лесу. Давай пойдем, напьемся и будем жечь костер. Люк тоже там будет.

Лидия против воли вспыхнула.

– Мадлен говорит, ты ему нравишься, – сказала Билли.

– Да? И что еще говорит твоя Мадлен?

Лидия вскинула брови и в упор посмотрела на Билли. Та ухмыльнулась в ответ.

– Что она понятия не имеет, чем ты его обаяла.

– Я так и знала, – ухмыльнулась Лидия.

В глубине души ей хотелось пойти, побыть нормальным, обычным подростком, потусоваться в лесу с другими такими же подростками и замутить с Люком, потому что Билли сказала, что это ее лето, и, не могла не признать она, он в самом деле немного походил на Курта Кобейна. Но Лидия знала, что никуда не пойдет, потому как настоящая Ханна сейчас сидела у них дома на диване, в пятнадцатый раз перечитывая «Золотую тетрадь», и что, когда они сойдут с поезда на станции Тарритаун, она попрощается с Билли, сядет в машину и поедет через мост Таппан Зи домой.

«Я съезжу в Испанию следующим летом», – скажет она матери, когда войдет в дом, и эта ложь не отяготит совесть, потому что до следующего лета еще очень-очень долго. А мать кивнет и скажет: «Ладно» – и подвинется, давая ей место на диване, потому что война между ними вымотала их обеих и обеим надоела. И остаток вечера они проведут, сидя в своей любимой позе: прижавшись спинами к противоположным подлокотникам дивана, с книгами в руках, соприкасаясь пальцами ног.