Лидия скучала. Обыкновенно она любила их летнюю неделю на Кейп-Коде, но в этот раз родители напутали с датами, поэтому никого из ее знакомых ребят не было, а знакомиться с новой компанией она стеснялась.

Кейп-Код всегда был местом, где не имело никакого значения, что она непопулярна, потому что она очень неплохо держалась на плоту (на самом деле она установила рекорд, простояв тридцать секунд, прежде чем полететь воду), умела надолго задерживать дыхание, а ее подводные стойки на руках были безупречны. Всем было наплевать, что она любит читать и что у нее странные родители, потому что родители никого не интересовали. Ты вылезала из машины, сбрасывала обувь и на семь блаженных дней была свободна от них. Вот только в этом году никуда от них не денешься. Была уже среда, и она не знала, то ли грустить, что половина отдыха прошла, то ли радоваться, поскольку ей было не слишком-то весело. Хотя взрослые, похоже, отлично проводили время. Барри с Мириам приехали к ним на несколько дней, и взрослые пили вино и ели омаров, которых она терпеть не могла – за исключением ног, они были ничего, хотя и в омерзительном смысле.

Сегодня было еще скучнее, чем обычно, потому что наступил отлив и купаться было нельзя; она только что дочитала «Их глаза видели Бога», и финал оказался настолько дурацким, что ей не хотелось начинать другую книгу, а хотелось, чтобы «Их глаза видели Бога» закончилась по-другому.

– Что с тобой? – спросила ее Луиза со своего места под голубым пляжным зонтиком.

– У этой книги дурацкий конец, – ответила Лидия.

Луиза подняла голову от полотенца и посмотрела на дочь.

– Так почитай что-нибудь другое.

– Я не знаю, что еще почитать. – Лидия отдавала себе отчет в том, что ноет. – Я перечитала все книги, которые мы с собой привезли.

– Наверху на полках полным-полно самого разного чтива. Наверняка там найдется что-нибудь тебе по вкусу.

– Ладно, – отозвалась Лидия. – Я немного попозже схожу посмотрю.

Она выкопала в песке ямку для подбородка и провела несколько неудобных минут, лежа лицом вниз.

– У нас есть солнцезащитный крем? – спросил Леон, только что вернувшийся с прогулки по пляжу.

– Посмотри в сумке, – отозвалась Луиза точно таким же раздраженным тоном, каким разговаривала с Лидией.

– Я смотрел, но ничего не нашел.

– Так вот же он, у тебя в руке. – Луиза перевернулась на спину.

– У него солнцезащитный фактор всего десять, – отозвался Леон, раздражаясь. – Он ни от чего не защищает.

Луиза пожала плечами.

– Рак кожи меня в этом году не особенно заботит, – произнесла она тоном, который озадачил Лидию.

Они с отцом снова переговаривались загадками, вели какой-то спор, в который Лидия не была посвящена. Леон бросил крем обратно в сумку. Девочка слышала, как тюбик прошуршал по неистребимому слою песка, который каким-то загадочным образом всегда образовывался на дне сумки, сколько бы они его ни вытряхивали.

– Не обязательно смотреть на все упаднически, – сказал Леон спокойным тоном, но Лидия чувствовала, что он в бешенстве. – Пойду-ка я поплаваю.

Он пробирался по камням, пока не достиг места, где было достаточно глубоко, чтобы можно было нырять.

– А что значит «упаднически»? – спросила Лидия.

Луиза вздохнула:

– Наверху есть словарь. Можешь посмотреть там.

– И еще, – добавила Лидия, – сегодня утром ты заставила меня намазаться кремом с солнцезащитным фактором сорок пять. Почему сама им не мажешься?

Луиза потерла виски и раздраженно простонала:

– Я всего лишь хочу без помех почитать книгу и полежать на солнце. Почему вы двое никак не можете оставить меня в покое?

– Ну и пожалуйста, – произнесла Лидия, поднимаясь на ноги и окидывая взглядом песчаную дюну.

Ей пришлось подойти к задаче стратегически: песок был таким горячим, что обжигал подошвы. Она попыталась взбежать на вершину без остановки, но на полдороге выдохлась, и ей пришлось бросить на песок полотенце и постоять на нем, перескакивая с ноги на ногу, пока пятки не охладились. После этого она преодолела вторую половину подъема, успев добраться до выцветших серых мостков точно вовремя.

В доме царила мертвая тишина. Она нарочно хлопнула сетчатой дверью, чтобы проверить, есть там кто-нибудь или нет.

– Я тут, – крикнул Барри с террасы.

Терраса вызывала у Лидии смешанные чувства. Она висела в воздухе на самой вершине песчаной дюны, покоясь на нескольких цементных столбиках, и Лидия была совершенно убеждена, что, если они перестанут верить в то, что такая конструкция возможна с точки зрения физики, та немедленно рухнет прямо под ними.

«Я верю в прочность террасы», – отбарабанила она про себя и, пройдя через гостиную, мимо бамбуковых диванов с заляпанными оранжевыми подушками, открыла еще одну сетчатую дверь и очутилась на террасе.

Барри в расстегнутой фланелевой рубашке и бирюзовых плавательных шортах сидел на стуле, водруженном на стол для пикников; остатки его волос торчали в разные стороны.

– Что ты делаешь? – спросила Лидия.

Ей нравился Барри. По крайней мере, он не был занудой, и она предпочитала проводить время с ним, а не с мрачной Луизой и раздражительным Леоном.

– Летаю с чайками, – ответил он и похлопал ладонью по пустому стулу рядом. – Забирайся и увидишь, что я имею в виду.

Она вскарабкалась на стол и села рядом с ним. Здесь, на столе, на террасе, на вершине песчаной дюны, они находились на одном уровне с чайками, которые парили всего в трех-четырех футах от них. Было очень ветрено, и птицы висели в воздухе, точно подвешенные за ниточки куклы, пытаясь лететь, но не в силах куда бы то ни было переместиться.

– Классно, правда? – произнес Барри.

Лидия обрадовалась, что он не употребил какое-нибудь словечко вроде «балдеж», потому что у него была склонность использовать древний сленг, от которого ей становилось неудобно за них обоих.

– Угу, – отозвалась Лидия. – Здорово. Мне кажется, мы видим в точности то же самое, что и они.

– Потому-то мне это и нравится, – сказал Барри. – Мне нравится быть чайкой.

– Но это немного грустно, – добавила Лидия (они почти кричали, чтобы перекрыть шум ветра). – Чайки так стараются, но не могут никуда попасть.

– Ну, – отозвался Барри, – мне кажется, что эта метафора очень точно отражает жизнь. Ты знаешь, что такое метафора?

– Разумеется, я знаю, что такое метафора, дядя Барри, – обиделась Лидия.

– Разумеется, ты это знаешь, – примирительным тоном произнес Барри. – Ты чертов гений.

– Почему они просто не развернутся и не полетят в другую сторону? – спросила Лидия.

– Понятия не имею. Может, они полетели бы так быстро, что не смогли бы остановиться? Или, может, им нужно попасть куда-то туда. – Барри указал в ту сторону, откуда дул ветер. – Они действуют в соответствии со своей чаячьей логикой, которую я просто не понимаю. Я же человеческий психотерапевт, а не чаячий.

Налетел очередной порыв ветра – чаек отнесло еще немного назад.

– Так, – сказал Барри, – а теперь встань и раскинь руки в стороны, а потом падай навстречу ветру.

Лидия чувствовала себя немного глупо, но все равно подчинилась. Ветер ощущался как чье-то тело, прижимающееся к ней, – сила настолько могущественная, что она почти отменяла действие гравитации, заполняя уши, рот и нос. Лидия повернула голову вбок и увидела, что стоит строго параллельно одной из чаек, как и та, застыв в воздухе.

– Мы летаем с чертовыми чайками! – завопил Барри.

Ветер на миг утих, и чайки унеслись к морю. Лидия посмотрела вниз и увидела мать в фиолетовом купальнике, лежащую на застиранном полотенце c Йодой из «Звездных войн». С такого расстояния она представлялась игрушечной фигуркой из кукольного домика, а не настоящей живой женщиной. Лидии показалась, что она может разглядеть отца, плывущего к берегу. Все стало ненастоящим и очень далеким.

– Это как-то приводит все в фокус, – заметил Барри.

– Угу, – отозвалась Лидия. – Как будто только мы здесь на ветру настоящие.

Они некоторое время наблюдали, как Леон, увязая в песке, идет к Луизе и устраивается рядом с ней.

– Я все хотел с тобой поговорить, – произнес Барри. – Как дела у твоей мамы? И как ты сама справляешься со всем этим?

Лидия сощурилась и озадаченно посмотрела на него:

– У мамы дела нормально. Ну, то есть она в последнее время ужасно сердитая, но дела у нее нормально.

– Нет, я не это имею в виду. Я имею в виду ее симптомы. – Барри вскинул левую руку. – Ее руки, ее мозг. Столкновение с собственной смертностью – пугающая штука. Ты мудра не по годам, но все равно, возможно, тебе хочется об этом поговорить.

– Я не понимаю, о чем ты, Барри.

У Лидии начало закрадываться тошнотворное ощущение, что Барри, похоже, уже пьян и почти наверняка под кайфом и сейчас скажет что-то такое, чего знать ей не полагалось. Что-то ужасное. Что-то, что объяснит, почему ее родители в последнее время так странно себя ведут.

– Они тебе не рассказали, – произнес Барри, и в его голосе послышался страх. – Черт. Твоя мать меня убьет.

– Что происходит? – почти закричала Лидия, чувствуя, как внутри нарастает паника. – Теперь тебе придется все мне рассказать!

– Я не имею на это права, – простонал Барри, схватившись за голову.

Лидия, не слушая его, слезла со стола и подбежала к перилам, на которых сушились полотенца.

– Мама! – закричала она. – Мама, поднимись сюда, мне нужно с тобой поговорить!

– Что случилось? – крикнула Луиза в ответ.

– Это важно, – отозвалась Лидия и выкрикнула кодовую фразу, которую они придумали для случая, когда у нее в первый раз пойдут месячные (те начались примерно полгода назад, но она знала, что по этим словам Луиза поймет, что нужно немедленно подняться в дом). – Баклажановый жираф!

Луиза послушно встала, стряхнула с ног песок и двинулась вверх по склону.

Лидия забралась обратно на стол, и они с Барри стали в испуганном молчании ждать Луизу.

– Прости, малыш, – сказал Барри, вытащив из кармана фланелевой рубашки трубку с зажигалкой и торопливо закурив. – Мне нужно подготовиться к этому разговору.

Луиза вошла на террасу и вопросительно посмотрела на Лидию с Барри, молча восседавших на своих странных воздушных тронах.

– Я очень виноват, – сказал Барри.

– Виноват в чем? – уточнила Луиза.

– Я спросил Лидию, как она справляется с новостями, ну, в смысле, про твое здоровье. Я не знал, что вы ничего ей не сказали.

– Чего вы мне не сказали?! – закричала Лидия.

– Барри, – процедила Луиза с холодной яростью, которой так и сочился каждый слог, – какого рожна ты полез не в свое собачье дело?

– Я знаю, знаю, – с несчастным видом произнес Барри, но тут то ли характер, то ли трава взяли свое, и он сказал: – Но, Луиза, мы оба знаем, что секреты до добра не доводят. Они метастазируют.

– Ты в самом деле собираешься сейчас читать мне лекцию о секретах?

– Открытость всегда самая лучшая тактика, – принялся оправдываться Барри.

– Да что ты говоришь? – огрызнулась Луиза. – Ты у нас теперь эксперт по этой конкретной ситуации? Тебе уже доводилось иметь дело с чем-то подобным?

– Я по-прежнему не в курсе, что происходит, – напомнила им Лидия.

Луиза повернулась к ней и протянула руку:

– Пойдем в дом, там поговорим. Барри, не лезь в это дело.

Барри покорно кивнул. Луиза отвела Лидию внутрь, и они уселись на извечно отсыревший диван.

– Помнишь, как я пару месяцев назад уронила кастрюлю с гуляшом? – спросила Луиза.

– Да.

– А потом мне позвонили из Израиля.

– Что-то такое было.

– В общем, оказывается, в нашей семье есть одно заболевание, передающееся по наследству. Оно было у моей матери, оно было у моей тети, и, кажется, оно есть и у меня.

– Заболевание, – повторила Лидия. – Что ты имеешь в виду?

– Судя по всему… – Луиза немного помолчала, потом сделала глубокий вдох, собираясь с мужеством. – Я не знаю, как еще это сформулировать, но когда-нибудь – очень, очень не скоро – оно меня убьет, и это будет тяжелый процесс, как было с твоей бабушкой. Мы с папой не стали ничего тебе говорить, потому что это случится еще очень не скоро, ты будешь уже взрослой, и тебе не нужно об этом знать.

Лидия смотрела на мать во все глаза.

– Но при чем тут гуляш? – спросила она, отказываясь вникать в смысл последнего предложения.

В глазах Луизы промелькнуло паническое выражение, как будто ее поймали на вранье.

– Ну, – произнесла она, пытаясь выгадать время, – один из симптомов – это кратковременная потеря контроля над мышцами.

– Значит, у тебя есть симптомы. – Лидия не узнавала свой собственный пронзительный голос. – Ты же говорила, что с тобой все в порядке!

– Так оно и есть. – Луиза снова прижала пальцы к вискам, как тогда на пляже. – Время от времени у меня начинают немного дрожать руки, но это заболевание развивается в течение многих лет. Оно еще очень долго не будет никак сказываться на нашей жизни.

Лидия молча смотрела на мать. Комната выглядела в точности так же, как и всегда, но все еле уловимо переменилось. Хрупкое тело матери рядом с ней казалось абсолютно знакомым и в то же самое время будто принадлежало чужой женщине.

– Что ты чувствуешь? – настойчиво спросила Луиза.

Лидия попыталась распутать клубок собственных эмоций. Обыкновенно это неплохо ей удавалось, как в тот раз, когда умерла бабушка, и она сказала Леону: «Мне не грустно, что она умерла, но грустно, что мне не грустно, и стыдно за то, что мне не грустно». Леон тогда сказал: «Обычно на то, чтобы улавливать подобные нюансы, у людей уходят десятилетия терапии» – и она была так горда собой, тем, что она такая продвинутая и так хорошо разбирается в своих чувствах. Как будто умение разложить по полочкам свои невротические мысли было таким уж большим достижением.

«Пошли они оба к черту, – подумала Лидия. – Им не нужно непременно знать обо всем, что я чувствую. Я не обязана каждый раз раскрывать перед ними свой мозг и пускать их внутрь. Особенно если у них самих есть от меня секреты».

И потом, как она могла объяснить, что ей хочется одновременно забраться к матери на колени и обвить руками ее шею, как маленькая девочка, и изо всей силы ударить ее в живот за то, что она больная и слабая? Как она могла объяснить, что ей хочется наорать на нее одновременно за вранье и за то, что не смогла врать получше, ведь она должна была сообразить, что Барри окажется слабым звеном.

– Пойду прогуляюсь, – сказала Лидия и, поднявшись, вышла из комнаты, хотя мать попыталась схватить ее за руку.

Она протиснулась мимо отца – который только что вошел в комнату, весь в песке, обгоревший и ничего не понимающий, – и слетела по склону дюны прямо в воду.

В детстве Лидия любила играть в одну игру. Она заходила в воду и плыла изо всех сил, так быстро, как только могла, а, поравнявшись с самым последним домом на утесе, ныряла. Если она все делала правильно, то попадала в червоточину и выныривала на пляже Корн-Хилл до того, как на нем высадились пилигримы. Она уже слишком выросла для этой игры, но сейчас это было ей нужно, поэтому Лидия принялась играть с ожесточением – плыла и ныряла, плыла и ныряла, каждый раз надеясь, что, когда вынырнет, дома, пляжные подстилки и шезлонги исчезнут и останется только пустая полоса песка да голые, не источенные столетиями постоянных ветров утесы. Когда руки и ноги так отяжелели, что она не могла больше плавать, а из-за отлива в бухте стало так мелко, что ее пальцы начали задевать дно, девочка неохотно выбралась на берег и поплелась к дому.

Она осторожно шла по слизким, облепленным тиной камням и изо всех сил старалась не думать.

«Просто наблюдай, – твердила она себе, – краб-отшельник, краб-отшельник, обточенное морем стеклышко, ракушка, гуляш?»

Когда она вернулась, все взрослые ждали на террасе с одинаковым выражением ужаса в глазах.

– Не разговаривайте со мной, – предупредила Лидия. – Я серьезно.

С этими словами она направилась прямиком в ванную, чтобы смыть под душем песок и отлепить от живота и еле наметившейся груди водоросли. Каким-то образом удалось пережить ужин, а потом, едва стемнело, Лидия забралась в постель, с головой накрылась колючим одеялом и вжалась в матрас.

Разбудил ее дождь. Она не до конца еще вынырнула из сна, и в полузабытьи до нее донесся звон кубиков льда в бокалах и голоса, которые становились то громче, то тише.

– Это катастрофа, Барри, – произнесла Луиза.

– Секреты метастазируют, – крикнул в ответ Барри, явно решив стоять на своем до конца.

– Объясни мне, пожалуйста, – сказала Луиза, – только по-настоящему объясни, без отговорок, что хорошего в том, что она узнала о моей неминуемой кончине еще до того, как мое состояние начало ухудшаться? Или о том, что, допустим, она тоже может быть носительницей этого заболевания?

Сонное сознание Лидии попыталось впустить в себя эту мысль и решило этого не делать.

«Тебе все это просто снится, – сказала она себе в своей колючей, полной песка пещерке. – Голоса – это просто музыка, а слова – всего лишь звуки».

– Ты вор, Барри. – Луизина речь просочилась сквозь стену, дождь и одеяло, упав Лидии прямо на кожу. – Я хотела, чтобы у нее было как можно больше времени до того момента, когда ей придется жить с фактом, что ее мать умирает. Ты украл у нее это время. Ты самый настоящий вор.

– Секреты разрушают близость, – с растущим отчаянием в голосе отпирался Барри (он явно понимал, что не прав). – Она чувствовала, что что-то происходит. Сколько еще вы собирались скрывать?

– Родители имеют право скрывать от детей определенные вещи, чтобы защитить их. Это не разрушение близости, это забота. Это называется «границы», Барри, концепция, которая всегда была тебе недоступна.

– Прекратите, оба, – вмешался Леон.

– Все, я убираю скотч, – подхватила Мириам. – Полагаю, нам сейчас лучше всем пойти спать.

До Лидии донесся звон составляемых в мойку бокалов, а потом все привычные звуки, к которым она прислушивалась, укладываясь: ветер, крепнущий снаружи, как и каждую ночь, обвивался вокруг дома, как будто задался целью оторвать его от фундамента.

«Я верю в прочность этого дома», – в полусне подумала Лидия.

Потом ей приснилось что-то из «Волшебника страны Оз» вперемешку с полетами с чайками, и весь их дом целиком парил на ветру над пляжем Корн-Хилл. Она, должно быть, закричала или завизжала, потому что сквозь толстый кокон сна почувствовала руки родителей и различила их приглушенные голоса.

Посреди ночи дождь и ветер улеглись, и тишина разбудила ее внезапно и окончательно. Она выбралась из постели и, прошлепав босиком по коридору в родительскую комнату, молча открыла дверь и забралась в постель между ними. Луиза без слов приняла пакт о молчании и, обняв Лидию, крепко-крепко прижала ее к груди.

На следующее утро Барри с Мириам очень кстати уехали на лодке смотреть китов, и родители подкараулили ее за завтраком.

– Садись, – сказал Леон. – Я принес круассаны и бейглы, но сперва нам нужно обо всем поговорить.

– А это обязательно? – спросила Лидия, но без намека на вчерашнюю подростковую враждебность. – Почему мы все не можем просто притвориться, что я ничего не знаю?

– Малышка, – печально произнес Леон, – мы бы с радостью, но, к сожалению, так не выйдет.

– Но почему? – спросила Лидия.

– А знаете что? – сказала Луиза. – Я тоже не хочу об этом думать, пока жизнь меня не заставит. Почему у нас ничего не выйдет?

Леон раздраженно дернул себя за кудри.

– В конце концов, о чем тут вообще говорить? Смерть – ужасный и неминуемый исход для всех нас, просто для меня он чуть более неминуемый. – Луиза сжала пальцы Лидии. – Давайте поговорим об этом, когда нас вынудят обстоятельства.

У Лидии было чувство, будто у нее получилось плыть достаточно быстро и нырнуть достаточно глубоко, чтобы попасть в червоточину и вынырнуть на поверхность очищенной от вчерашней беды. Она впилась зубами в шоколадный круассан, во вкусе которого мешались в идеальной пропорции горечь и сладость.

– Ладно, – нерешительно произнес Леон. – Наверное, можно попробовать так жить какое-то время.

– Ну и чем ты хочешь сегодня заняться? – спросила Луиза Лидию, меняя тему. – Выбирай, что душе угодно.

– Я хочу поехать в книжный магазин в Провинстауне. Те книги, что тут есть, это какой-то отстой. Я не хочу читать Тома Клэнси и Джона Гришэма.

– Хорошо, – сказала Луиза. – Я с тобой. Леон?

– Сейчас Медвежья неделя, – вздохнул тот. – Мы ни за что не найдем, где припарковаться.

– Не будь брюзгой, – сказала Луиза.

– А что такое Медвежья неделя? – спросила Лидия, когда они набились в машину и двинулись вдоль пляжа Корн-Хилл, мимо песчаных дюн и соленых озер, к выезду на шоссе.

Луиза с Леоном пустились в длинные и путаные объяснения про старых мохнатых мужчин (медведей), более молодых и худых мужчин (медвежат) и приспособления для связывания.

– Звучит ужасно, – сказала Лидия.

– Да, – кивнул Леон, – но в реальности выглядит почему-то не настолько ужасно.

– Как ни странно, это даже в некотором отношении мило, – подала голос Луиза. – Все просто развлекаются в свое удовольствие.

– Я не понимаю, зачем люди занимаются сексом, – заявила Лидия. – Странное какое-то занятие.

Они съехали с шоссе и принялись петлять по лабиринту узких улочек мимо отремонтированных рыбацких хижин и домов со смотровыми площадками на крышах и радужными флагами. Относительно парковки Леон оказался прав, но никто не роптал. Они с черепашьей скоростью поползли вдоль Коммершиал-стрит в сторону памятника Пилигримам, где обыкновенно можно было как-то приткнуться. Как и обещали родители, половина народу в толпе были «медведи с медвежатами», а вторая половина – шокированные туристы из числа среднестатистических американцев, пытающиеся не давать своим липким от мороженого отпрыскам во все глаза смотреть на творящуюся вокруг вакханалию.

– Боже, я обожаю провинстаунскую культурную войну, – заметила Луиза, выставив локоть из открытого окна и ухмыляясь при виде затянутых в кожу мужчин, со всех сторон обтекающих машину.

Был один из тех редких дней, когда все складывается прямо-таки идеально, как будто вселенная чувствует, что твоей психике совершенно необходима передышка. Они втроем передвигались словно в каком-то своем пузыре, и, поскольку они не были ни медведями, ни медвежатами, ни шокированными туристами, их беспрепятственно пропускали везде, куда бы они ни шли. К великому удовольствию Леона, к нему весь день время от времени кто-то пытался подкатить.

– Я и не думал, что мне так это польстит, – твердил он, когда они зашли перекусить в пиццерию.

Луиза с Лидией закатили глаза.

– Можем прикупить тебе вон ту кожаную сбрую, чтобы было в чем приехать сюда на следующий год, – сухо произнесла Луиза, указывая на тематический магазин на другой стороне улицы.

Они разглядывали толпы, текущие по улице за окном. Взгляд Лидии упал на тощего паренька, который пробирался по Коммершиал-стрит, обходя и уклоняясь, обходя и уклоняясь. Она почувствовала на себе взгляд матери.

– Похож на Алана, правда? – негромко произнесла Луиза, чтобы никто, кроме Лидии, не мог ее услышать.

Лидия кивнула. Некоторое время обе молча ели пиццу. Лидии пришло в голову, что, возможно, в этом городе масса больных людей, скрытых от глаз в обшитых рейками колониальных домах, под развевающимися радужными флагами, и что, пожалуй, во всем этом разгуле, творящемся вокруг, можно уловить какую-то немного паническую лихорадочность. А может быть, все здесь (не туристы, они не в счет) чувствовали себя так же, как она, как будто сегодняшний день был для них драгоценной паузой среди тревог – червоточиной, заслуженно добытой верой, скрупулезным подгадыванием времени и тяжким трудом. Двойник Алана, парнишка, больше похожий на скелет, скрылся в переулке.

– Мороженого? – спросила Луиза, и Лидия услышала в материном голосе то же самое веселое отчаяние, каким веяло от толпы вокруг.

– Да, – отозвалась Лидия, беря мать за руку, как маленькая девочка. – Мороженого.