Пока Лидия за ужином жаловалась на очередное предательство своей лучшей подруги Билли, Луиза очень старалась, чтобы нож, который она держала в правой руке, не дрожал.

– Я просто не понимаю, почему она не пригласила меня на эту вечеринку. Она сказала, все потому, что я не пью и мне там было бы нечего делать, но это чушь собачья.

«Разум сильнее тела», – твердила про себя Луиза, поднося правую руку к куску свиной вырезки, который лежал перед ней на тарелке.

Но когда она уже собиралась разрезать бледно-розовый кусок мяса, пальцы ее пронзил электрический разряд, и нож, выскользнув из руки, дробным стаккато звякнул о тарелку. Она беспомощно посмотрела на Леона в надежде, что Лидия ничего не заметила. Но от Лидии это не укрылось. За несколько долгих секунд, прошедших перед тем, как Леон спокойно взял упавший нож и принялся нарезать мясо на кусочки, Луиза успела заметить паническое выражение, промелькнувшее в глазах обоих.

За последние несколько недель «Ужин с Луизой» превратился в нечто сродни экспериментальным музыкальным композициям Джона Кейджа. «Потряси стакан еще немного, чтобы стекло могло извлечь басовые ноты из стола, – говорил ей воображаемый Джон Кейдж. – И с пляшущей вилкой вступи немного пораньше. А вот то, как подскакивает твоя нога на стуле, мне очень нравится. Ты все еще способна создавать музыку, Луиза!» Воображаемый Джон Кейдж был очень к ней добр. Он никогда не смотрел на нее с плохо скрываемым ужасом, как Леон, который вел совершенно будничный разговор с Лидией, делая вид, что не вынужден одновременно нарезать своей жене мясо на крошечные кусочки, как будто она маленькая девочка или древняя старуха.

– Билли исследует различные грани своей идентичности, милая, – спокойным тоном произнес Леон, но от Луизы не укрылось, что плечи его подскочили едва ли не до ушей. – И ты напоминаешь ей о том, кто она такая на самом деле. Или, по крайней мере, о том, кем она когда-то была, вот она и пытается дистанцироваться.

– Эта твоя Билли манда малолетняя, – буркнула Луиза.

Она не вникала в разговор, но, учитывая то обстоятельство, что Билли было шестнадцать, это утверждение, надо полагать, довольно точно соответствовало действительности, а она взяла себе за правило говорить какую-нибудь возмутительную нелепицу каждый раз, когда Леон пускал в ход этот свой назидательный психотерапевтический тон. Леон с Лидией рассмеялись, явно радуясь тому, что в этом безнадежно больном теле, сидящем за кухонным столом, еще теплились проблески былой Луизы.

«Я могу делать это на автопилоте», – подумалось Луизе.

– Спасибо за исчерпывающий анализ, мама, – саркастическим тоном произнесла Лидия, но на самом деле она имела в виду «Спасибо, что позволяешь мне верить, что у меня все еще есть мать».

– Всегда пожалуйста, малышка, – ответила Луиза одновременно на то, что было произнесено вслух, и на то, что осталось невысказанным.

Впрочем, притворяться, будто она ничуть не изменилась, потихоньку становилось даже утомительнее, чем болеть.

Следующий вечер ничем не отличался от предыдущего. Настолько, что на секунду Луизе показалось, будто она угодила в кошмарный сон, в котором была обречена снова и снова повторять этот ужин. Лидия жаловалась на ту же самую вечеринку, теми же самыми словами, сидя за столом в тех же самых «мартинсах» и футболке с портретом Ани Дифранко. «Она вообще когда-нибудь стирает эту чертову футболку? Может, это я должна ее постирать? Если бы я не была больна, постирала бы я ее уже или нет?» На тарелке перед ней лежала та же самая брокколи, справа стояла та же самая щербатая миска с салатом. Но потом она пригляделась повнимательнее и поняла, что бесцветное мясо – это курица, а не свиная вырезка и что Леон заботливо нарезал ее на крошечные квадратики, чтобы избежать повторения вчерашнего импровизированного дуэта ножа и тарелки.

Ее правая рука предательски покоилась на коленях, тихонько гудя. Казалось, она вся состоит из струн, натянутых слишком туго, и, стоит ей только попытаться взять вилку, как эти струны лопнут и рука безвольно упадет на тарелку. Она понимала, что не сможет наколоть кусочки курицы и брокколи на вилку и донести их до рта, но, если она даже не попытается, Леон начнет кудахтать: «Тебе нужно есть, чтобы были силы», а Лидия будет спрашивать: «Мама, ты ничего не ешь?» – пытаясь не выказывать своего отчаяния.

Она снова бросила взгляд на стол, отметив, что Леон даже не положил ей нож. «Ну что за инфантилизирующее отношение? – подумала она. – Еще бы пережевал все за меня и срыгнул обратно на тарелку, как волк. И то было бы менее унизительно».

На долю секунды она позволила себе предаваться злости на Леона и тот немыслимый парадокс, который он создал: чтобы они не переживали, ей нужно было есть, но, если она пыталась есть и у нее ничего не получалось, они начинали переживать еще больше! Она попыталась внушить руке, чтобы вела себя прилично, но та продолжала подергиваться, выстукивая беззвучную дробь о колено. Может, она пыталась передать что-то азбукой Морзе, послать сигнал SOS? Но кому? Кто способен спасти ее от всего этого? Никто.

Кухня неуловимо изменилась. Воздух вокруг сгустился, свет стал одновременно тусклее и ярче. Луиза находилась в кухне и в то же самое время вне ее.

«Кажется, у меня сейчас случится паническая атака», – подумала она, чувствуя, как самая ее суть, то, что делало ее Луизой, покидает тело и взмывает под потолок.

Она смотрела на них троих сверху в этом странном освещении, и они казались ей нарисованными версиями самих себя. Все это так согревало душу, настоящий еврейский Норман Роквелл. Все, что нужно было сделать, это закрасить морщины на лбу у Леона, стереть пятна с бессменной футболки Лидии и вымарать непослушную Луизину руку. А лучше, наверное, даже вообще вымарать всю Луизу целиком и нарисовать вместо нее другую, более здоровую мать.

– А я все равно не понимаю, почему она не пригласила меня на эту паршивую вечеринку! – в тысячный раз возмутилась Лидия.

Луиза рухнула обратно в собственное тело, потому что была ее очередь, но произнести свою вчерашнюю реплику она не могла, а других идей у нее не было. Лидия смотрела на нее c надеждой. Вилка смотрела на нее с осуждением. Воздух крепко обнимал ее сзади.

«У меня паническая атака», – подумала она.

– Мне что-то нехорошо, – выдавила она, выходя из-за стола, и едва успела подняться по лестнице к себе в комнату, как повалилась на пол и начала хватать ртом воздух.

Леон уже бежал по скрипучей лестнице, чтобы проверить, как она.

«Теперь ему придется освободить меня из чистилища семейных ужинов», – мелькнула у нее мысль.

– Что случилось? Что случилось? – В ее поле зрения вплыло его лицо. – Тебе плохо?

– Паническая атака, – выдавила Луиза, пытаясь отдышаться.

Леон кивнул и положил руку ей на поясницу в правильном месте. Она прекратила сопротивляться и подчинилась кристальной чистоте панической атаки, с облегчением позволив себе быть просто телом, физической оболочкой и ничем более.

– Я не могу так больше, – сказала она, когда ее дыхание замедлилось.

– Что ты больше не можешь? – спросил Леон, искренне озадаченный.

«Он в самом деле ожидает, что я стану что-то ему объяснять посреди панической атаки? Да, разумеется. Он ведь Леон Рациональный. Если бы из груди у него торчал нож, он все равно умудрился бы подобрать нужные слова, чтобы передать свои ощущения».

– Я не могу больше притворяться.

– Кто требует от тебя притворяться?

Теперь она заподозрила, что он просто лукавит.

– Ты! Каждый день ты ожидаешь от меня, что я сяду за стол и буду есть как нормальный человек. Ты требуешь от меня, чтобы я притворялась. Если ты не заметил, моя правая рука ни хрена не работает, и мне не слишком нравится пугать собственную дочь публичной демонстрацией моего физического угасания.

– Ясно. Значит, это все из-за ужина. Это конкретная проблема, и мы можем найти конкретное решение. Не нужно катастрофизировать.

– Я умираю, а не катастрофизирую.

Леон поморщился, как от пощечины.

– Это заболевание имеет волнообразное течение, – произнес он нарочито спокойным тоном, будто пытаясь убедить ее, но она знала, что он пытается убедить себя. – Ты это знаешь. Если сейчас у тебя ухудшение, это не значит, что на следующей неделе ты не почувствуешь себя лучше.

Луиза съежилась еще сильнее, отстранившись от его руки.

– Вот. Это именно то, чего я больше не могу.

– Что? – ощетинился он. – Что я делаю неправильно? Я просто пытаюсь тебе помочь.

– Я не могу одновременно справляться с твоим страхом и отрицанием и умирать, – сказала Луиза. – Многозадачность никогда не была моей сильной стороной.

Ярость прогнала последние остатки ее паники. Она уселась на полу и посмотрела Леону прямо в глаза.

– Я не хочу умирать здесь, – произнесла она будничным тоном.

Злость придала ей мужества наконец произнести вслух то, что она обдумывала уже несколько недель.

– Я не хочу слабеть и превращаться в овощ на глазах у Лидии. Я была ей хорошей мамой. Я отдала ей все, что у меня было. Я вытирала ей задницу, я кормила ее, я помогала ей готовиться к контрольным. Все, ничего больше я дать ей не могу. Теперь единственное, что я способна ей принести, это страдание. Я не хочу умирать у нее на глазах.

– Не пытайся сделать вид, что это все ради того, чтобы защитить ее. Нельзя вот так взять и прекратить быть матерью.

– Хорошо. Это не ради нее. Я не хочу умирать у нее на глазах. Если с моей стороны это эгоизм, пусть так.

– Думаешь, мне всего этого очень хочется? – произнес он резким тоном, потом сделал вдох и взял себя в руки. – Но какая у нас есть альтернатива? Жизнь подкинула нам паршивые карты.

– Израиль. Вот какая у нас есть альтернатива.

Она представила себе крошечный домик в пустыне, где сможет сколько угодно греметь, лязгать и трястись вдали от посторонних глаз.

– Никакая это не альтернатива! – с холодной яростью возразил Леон и, поднявшись, принялся расхаживать по спальне. – Мне до смерти надоели эти твои дурацкие фантазии! Не надо надеяться, что где-то на другом конце земного шара ты можешь рассчитывать на чистенькую идеальную смерть в одиночестве! Я не собираюсь даже это обсуждать. Я не отпущу тебя умирать черт знает куда среди чужих людей.

– Они не чужие люди. Они моя семья. Они мои кузины.

– Ты не поедешь жить с кузинами, которых видела от силы три-четыре раза в жизни, вместо того чтобы остаться здесь с мужем и дочерью, которые тебя любят. Мы твоя семья.

– Там мне не придется притворяться, – с мольбой в голосе произнесла Луиза. – Они уже проходили через это. Они проходили через это со своими матерями. Они проходили через это со своими тетками. Они готовы сделать это для меня. Они помогут мне умереть достойно. Пожалуйста, отпусти меня.

«Когда я успела превратиться в героиню романа Викторианской эпохи?» – спросила себя Луиза, осознавая, насколько мелодраматично прозвучала ее просьба.

Но она в самом деле этого хотела, ну или отчасти хотела. Здесь ей нечем было дышать.

– Отпустить тебя? – переспросил Леон, не веря своим ушам. – Я твой муж, а не тюремщик. В болезни и в здравии, ты не забыла? Ты не можешь сбежать от людей, которые тебя любят, чтобы умереть в пустыне в одиночестве, как собака. Так не поступают. Когда заболел Алан, он не поехал обратно в Теннесси, как ни хотели этого его родители. Он остался с Полом, и Пол заботился о нем, потому что они любили друг друга.

«Пол мой друг, – подумала Луиза. – Не используй его против меня».

– Но у них не было детей, – произнесла она. – Если бы у них были дети, я даже не сомневаюсь, что Алан вернулся бы в Теннесси.

– Чушь собачья, и ты прекрасно это знаешь. Мне просто не верится, что мы говорим с тобой о таких вещах. – Леон снова принялся расхаживать по комнате. – А что ты тогда скажешь про Кэти, нашу соседку? У нее были дети и рак груди, и она не сбежала в Израиль.

Луиза снова съежилась в комочек на ковре. Она так устала, что ей хотелось просто закрыть глаза и перестать существовать.

– Но дети Кэти не видели перед собой собственное будущее, – прошептала она, нарушая неписанное правило их семьи, мистическое соглашение, к которому все они пришли: если они не будут признавать, что у Лидии тоже может быть это заболевание, она не заболеет.

Леон грузно опустился на ковер.

– Не говори так, – умоляющим тоном произнес он.

Она смотрела на его ноги, потому что не могла заставить себя взглянуть на его лицо.

– Я думаю, мы должны об этом поговорить, – сказала она. – Жестоко заставлять Лидию смотреть на все это. Она в ужасе, Леон. Неужели ты не видишь, насколько она напугана? Она снова начала мыть руки.

Повисло сдавленное молчание. Потом Леон заговорил о генетическом тестировании, развитии медицины и о том, что почти наверняка найдется какое-нибудь лекарство.

– Если Лидия, не дай бог, заболеет…

«Он не способен на это, – поняла Луиза. – Он не способен думать об этом и продолжать функционировать. А если он не сможет функционировать, некому будет следить за машинами, готовить еду и оплачивать счета».

Ей придется заткнуться. Ей придется и дальше притворяться. Она почувствовала себя такой одинокой, что это ощущение оказалось прямо-таки физическим, как будто ее тело было наглухо изолировано от него, от этой комнаты, от ее жизни.

Леон продолжал что-то говорить, нервно ерошил волосы, теребил упругие кудряшки, пока они не превратились в пушистый седой нимб. А потом внезапно умолк, и лицо его стало беззащитным.

– Прости, – произнес он так тихо, что ей пришлось податься вперед, чтобы расслышать. – Я не понимаю, как себя вести. Это все слишком чудовищно. Мне кажется, что я иду ко дну.

Ее неожиданно охватила щемящая нежность к нему, к этому доброму мужчине с разбитым сердцем.

– Я тоже не понимаю, как себя вести, – прошептала она, протянув руку и коснувшись пальцами его изборожденного морщинами лба. – И ты тоже меня прости.

Она и впрямь чувствовала себя виноватой в том, что нарушила правила, которые помогали ему держаться. И в том, что заболела. И в том, что ее гены были бомбой замедленного действия.

Если нужно, она найдет в себе силы притворяться ради него и дальше, по крайней мере, еще какое-то время. Уж такую малость она сможет ради него сделать. Леон потянулся к ней, и они прильнули друг к другу, как маленькие дети, и долго сидели так, покачиваясь туда-сюда.

Уже совсем поздно вечером, после того как они, все вместе устроившись на диване, долго смотрели телевизор, Луиза лежала в постели в их с Леоном спальне. Она слушала, как он за стеной чистит зубы, пускает газы, мочится, разбрызгивая мочу по стенкам унитаза, и, к собственному изумлению, понимала, что испытывает нежность вместо всегдашнего раздражения. И вообще, ее переполняла ностальгическая нежность ко всему в спальне: к мягкому креслу, на котором высилась гора грязной одежды (в этом доме что, вообще никто больше не стирает?), к репродукции Пикассо на стене, которую ее мать вырезала из «Сатердей ивнинг пост» еще в тридцатые и вставила в рамку; даже к уродливому пледу, который она как-то связала крючком в нехарактерном для нее приступе увлечения рукоделием. Ей вспомнилось, когда на нее в последний раз накатывала подобная нежность. Это было, когда они выезжали из их кишевшей тараканами квартирки на Восемнадцатой Западной улице. Леон тогда очень смеялся, глядя, как она по очереди прощалась с каждой комнаткой и даже поцеловала косяк кухонной двери.

«Черт, – подумала Луиза в приступе преждевременной тоски по дому, – это что же, выходит, я всерьез насчет Израиля? Настолько, что уже начинаю прощаться?»

– Как ты съездила к тому хиропрактику? – спросил из ванной Леон.

Раздражение мгновенно вернулось, и спальня утратила свой лучезарный ореол. К хиропрактику она съездила ужасно. Еще одно разочарование в бесконечной череде удручающих попыток прибегнуть к альтернативной медицине, которым она соглашалась подвергнуться, чтобы удовлетворить потребность Леона верить в то, что они что-то делают. На прошлой неделе он, горя утомительным энтузиазмом, вернулся из магазина здоровой еды c грудой экологически чистых овощей и контактами гениального хиропрактика, который излечил мать кассирши от рака груди. Или это была болезнь Паркинсона? Честно говоря, Луиза практически не слушала. Но ей не хотелось сегодня ругаться с Леоном, поэтому она попыталась обратить все в шутку.

– Ой, лучше даже не спрашивай. Он совершенно ненормальный. Когда я к нему пришла, оказалось, что одна стена его кабинета сверху донизу исписана черным перманентным маркером, а когда я спросила, что это такое, он сказал: «Я всю ночь не спал, придумывал, как возродить рефлексотерапию».

Леон высунул голову в дверь. Весь подбородок у него был в зубной пасте.

– Серьезно? – спросил он.

Луиза разрывалась между раздражением на то, что он даже зубы не может почистить, не перемазавшись, и острым желанием стереть пасту большим пальцем.

– Серьезно, – сказала она.

Как только Луиза увидела исписанную стену, она поняла, что надо разворачиваться и уходить, но не смогла придумать вежливого предлога. Нарушить социальные протоколы и выйти из кабинета казалось ей более утомительным, чем просто дотерпеть до конца приема. Так она и оказалась распростертой на спине, не в состоянии шевельнуться, потому что была практически пригвождена к процедурному столу акупунктурными иглами и кристаллами, в то время как из древнего бумбокса над ее головой орали «Грейтфул дэд»[25].

Так, обездвиженная, она пролежала там непонятно сколько, пытаясь глубоко дышать, чтобы подавить панику, в то время как каждая хрупкая косточка в ее чутких ушах профессиональной виолончелистки протестующе стонала. Когда экзекуция наконец завершилась, она впала в полнейший ступор, пытаясь выписать чек за прием, потому что не могла вспомнить, что в какую графу вписывать. Потом, уже по пути домой, у нее онемела рука, и онемела не так, как бывает, когда ее отлежишь. На пугающую минуту Луизе показалось, что руки у нее вообще не существует и никогда не существовало. А потом так же внезапно рука возникла вновь, но без обычного покалывания, какое чувствуешь, когда она начинает отходить.

Леон закончил чистить зубы и взялся за зубную нить. Луиза слушала, как она негромко тренькает каждый раз, когда он методично переходит от зуба к зубу, и в тысячный уже раз пыталась определить, что это за нота. Си-бемоль? Она не могла рассказать ему про руку, потому что тогда он запретил бы ей водить машину и она оказалась бы пленницей не только на процедурных столах, но и в своем собственном доме.

– Мне жаль, что он оказался таким болваном, – сказал Леон, выходя из ванной. – Наверное, не стоило предлагать тебе сходить к нему, но тут уж, пока не попробуешь, не узнаешь.

Луиза в ярости уселась на кровати, и Леон вскинул ладонь, предваряя ее раздраженную отповедь.

– Прости. Ты права. Натужный оптимизм. Мне не хочется сегодня ругаться.

Луиза легла обратно. Ей тоже не хотелось ругаться.

– Просто я так устала от роли профессиональной пациентки. Я только и делаю, что целыми днями лежу на процедурных столах. Я чувствую себя в моей собственной жизни как призрак.

Леон присел на кровать рядом с ней.

– Ты совершенно определенно не призрак, – заверил он, легонько боднув ее в живот головой, как козленок. – Вот видишь, ты живой человек из плоти и крови.

Луиза закатила глаза. Он снова слишком сильно старался. Она выключила прикроватный светильник, и они заняли свою обычную позицию: его правая рука поперек ее торса, его правая нога на ее бедре. Она почувствовала, что все начинается заново, только на этот раз исчезла вся правая половина ее тела разом, как будто она была бумажной куколкой, которую гигантскими ножницами разрезали напополам. Как будто она внезапно стала половиной женщины.

– Тяжело? – спросил он, поскольку обычно она не могла выдерживать веса его ноги больше нескольких минут.

– Нет. Все нормально.

Он притянул ее ближе, соединив руки между ее грудей и крепче прижав ее к себе. От него пахло шампунем с маслом чайного дерева и древесным дымом. Она лежала и думала о том, станет ли снова целой женщиной, когда проснется завтра утром. Окажется ли, что бумажную куколку всего лишь сложили напополам, а не разрезали.

– А нам обязательно идти на эту бар-мицву? – спросила Лидия в следующую субботу и поморщилась, глядя на свою единственную пару туфель на высоком каблуке.

– Обязательно, – отозвались Луиза с Леоном в унисон, хотя накануне вечером Луиза задала Леону тот же самый вопрос.

– Я этого чувака никогда в жизни не видела, – принялась ныть Лидия, – к тому же это аж на Лонг-Айленде!

Родители даже ухом не повели и зашагали к машине. Лидия поплелась за ними, держа в одной руке туфли на каблуках, а в другой «мартинсы».

Они уселись в старенькую мятую «субару» и, попетляв по запутанным развязкам, выехали на шоссе и покатили в направлении Лонг-Айленда. Лидия на заднем сиденье принялась философствовать, своими подростковыми идеями вызывая у Луизы одновременно гордость и скуку.

– Нет, вы посмотрите только на все эти бесполезные автомагистрали. Все едут куда-то и одновременно никуда. Съезды, виадуки, куча машин. Вы знаете, что у охотников и собирателей средняя продолжительность жизни была выше, чем у фермеров? Вся эта ваша цивилизация – одна большая ошибка!

Леон с Луизой на передних сиденьях переглянулись, явно забавляясь.

– А пригороды? – распалялась Лидия. – Это же, пожалуй, самое гнусное изобретение с тех пор, как человечество научилось возделывать зерновые культуры!

– А искусство? – подхватила Луиза. – Пикассо, Стравинский…

На этом она обессилела и умолкла, не договорив.

– Невротическое потакание собственному эго! – объявила Лидия.

Луиза с Леоном на переднем сиденье расхохотались, но Луиза слишком устала, чтобы веселиться по-настоящему. Наверное, ей повезло, что она не заболела, пока Лидия была еще маленькой и нуждалась в Луизином более деятельном и утомительном присутствии в ее жизни. Но нюхать младенческую макушку было куда действенней для восстановления сил, чем дискутировать о скуке современности с исполненным сознания собственной правоты подростком. И куда более способствовало желанию жить.

– Не надо относиться ко мне свысока! – буркнула Лидия раздраженно. – Включите лучше радио.

И они немедленно принялись пререкаться, что лучше включить – музыку, «НПР» или «Пасифику», но потом случайно наткнулись на передачу «Американская жизнь» и всю оставшуюся дорогу молчали. Заехав на парковку у синагоги, они некоторое время молча наблюдали за людьми, которые нескончаемым потоком лились внутрь.

– Всего за тридцать секунд я насчитала целых три шубы, – сказала Лидия. – И я совершенно уверена, что лака для волос, использованного при подготовке к этому мероприятию, хватило, чтобы заметно увеличить озоновую дыру.

– Он все-таки мой коллега, – неубедительным тоном произнес Леон. – Но, судя по всему, у них там внутри творится настоящий кошмар.

Луиза побарабанила пальцами здоровой руки по приборной панели.

– Мы можем провести остаток дня, изнывая от скуки среди совершенно незнакомых людей, а можем сбежать.

– Но что мы скажем? – спросил Леон.

– Скажи, что пришлось утром везти меня на аборт и это заняло больше времени, чем ты рассчитывал, – подала с заднего сиденья голос Лидия.

– А что, мне нравится, – подхватила Луиза. – Главное, никто не станет задавать вопросов.

– Всегда можно сказать, что у меня кишечный грипп, – предложил Леон.

– Нет! – хором воскликнули Лидия с Луизой.

Когда Леон в прошлый раз воспользовался этой отговоркой, он на самом деле принес в дом кишечный грипп и тот скосил семью в полном составе.

– Мигрень, – решительным тоном произнесла Луиза.

Это была их излюбленная отговорка. Никто никогда не ставил ее под сомнение, и на их здоровье эта невинная ложь как сглаз не действовала. Если, конечно, все ее заболевание не было результатом многих лет вранья с целью отвертеться от разного рода мероприятий.

Леон вновь завел двигатель.

– Ладно. Значит, у тебя опять разыгралась ужасная мигрень. – Он выехал с парковки. – Ну и что мы будем делать? Просто поедем домой?

– Мы в самом сердце Лонг-Айленда, – сказала Лидия. – Нужно бежать отсюда, пока не застряли тут навсегда.

– Вообще-то, – задумчиво произнесла Луиза, – отсюда минут пятнадцать езды до Грейт-Нека. Мне хотелось бы увидеть дом, где я выросла, и показать его Лидии.

Она обернулась к дочери, которая поспешно стягивала платье, чтобы переодеться в футболку и джинсы.

– Хочешь увидеть место, где я страдала все мои юные годы?

– Можно.

Они съехали с шоссе. Луиза по наитию помнила, как добраться до дома ее детства, хотя практически все, мимо чего они ехали, не обладало никакими отличительными чертами. Когда они проезжали мимо железнодорожной станции, Луиза вывернула шею, чтобы посмотреть на Лидию.

– Я тайком выскальзывала из дома и бежала сюда, чтобы сесть на поезд и уехать в город. Я сбегала так практически каждые выходные.

– Какой же это побег, если каждое воскресенье вечером ты возвращалась, чтобы в понедельник пойти в школу? – язвительно поинтересовалась Лидия.

– Вот же хамоватая девица, – сказал Леон Луизе.

– Она просто под впечатлением от того, какой я была оторвой, – пояснила Луиза. – Мой бунт выражался в чем-то большем, нежели в упорном стремлении носить одну и ту же футболку три недели подряд.

– Ну и куда ты ездила? – спросила Лидия, пропустив мимо ушей родительские комментарии.

– В парк на Вашингтон-сквер. У меня были знакомые ребята, которые жили в сквоте в Гринвич-Виллидж. Я даже была знакома с одним парнем, причастным к взрыву в Капитолии, который устроили члены «Погодного подполья».

Прежде чем Лидия успела решить, отреагировать на эту новость с пренебрежением или с восхищением, Луиза указала на дом впереди, и Леон свернул на обочину.

– Ну вот и он, – сказала она. – Дом сорок четыре по Уэверли-роуд. Наверное, я сейчас схожу туда и посмотрю, есть ли кто-нибудь дома.

– Надо было позвонить заранее, – простонала с заднего сиденья Лидия. – Это ужасно унизительно. Ты в самом деле собираешься просто пойти и постучать в дверь?

– Угу, – отозвалась Луиза. – Я в самом деле собираюсь просто пойти и постучать в дверь.

Последнюю часть фразы она произнесла с нажимом, в точности сымитировав полную ужаса интонацию Лидии.

Луиза отстегнула ремень безопасности и обвела взглядом такой знакомый двор и сам дом. Если тут что-то и изменилось, то с виду очень немногое. Посаженные ее матерью розовые кусты никто не выкопал. Крокусы начинали проклевываться на том же самом месте. Куст сирени под окнами ее бывшей спальни разросся так, что теперь, наверное, его было видно с того места, где когда-то стояла ее кровать.

– Ну, была не была! – объявила Луиза, открывая дверцу машины, и двинулась по вымощенной булыжниками дорожке к дому.

Некоторое время она стояла перед дверью в нерешительности, думая, позвонить в звонок или воспользоваться дверным молотком, и пытаясь понять, очень ли она похожа на представительницу какой-нибудь торговой фирмы или свидетельницу Иеговы. Потом наконец нажала кнопку звонка и стала ждать.

Примерно через минуту дверь открыла замученная женщина с короткими каштановыми волосами и озадаченным выражением лица. В глубине дома, судя по звукам, играл маленький ребенок.

– Здравствуйте, меня зовут Луиза. Я выросла в этом доме, – торопливо произнесла она, надеясь таким образом сразу развеять все подозрения. – Я понимаю, что навязываюсь, но, может, вы позволили бы мне совсем немного пройтись по дому? Через несколько дней мне исполняется сорок пять, меня вдруг одолела ностальгия и захотелось взглянуть на мой бывший дом.

– Ради бога, – пожала плечами женщина. – Я кормлю ребенка, но мой муж может провести вас по комнатам, если хотите. Мы почти ничего не поменяли тут с тех пор, как купили его у предыдущих владельцев.

– Эти розы посадила моя мать, – сказала Луиза. – Она умерла совсем молодой. Вы позволите моему мужу и дочери тоже зайти? Я еще раз очень извиняюсь за назойливость.

При упоминании роз и умершей матери женщина заметно смягчилась.

– Да, пожалуйста. Проходите. Джозеф! – крикнула она вглубь дома.

Показался точно такой же замученный мужчина с малышом на руках. Пока женщина объясняла мужу ситуацию, Луиза высунулась за дверь и сделала Леону с Лидией знак подойти.

– Обувь снимать? – спросила Луиза, отметив безупречно чистый персидский ковер в гостиной и только что натертый паркет.

Джозеф кивнул. Через несколько минут все трое Розенбергов в носках уже неловко переминались с ноги на ногу в прихожей.

– Ну, что вам показать? – спросил Джозеф.

– О, это совершенно не важно, – отозвалась Луиза тем наигранно жизнерадостным тоном, каким разговаривала с людьми, которые не слишком ей нравились. – Мне больше всего хотелось бы увидеть спальни, но вообще даже просто возможность пройтись по этому дому – как путешествие по волнам моей памяти.

Лидия закатила глаза, потому что Луиза никогда не использовала клише вроде «путешествия по волнам моей памяти».

Кухня была отремонтирована и ничем не напоминала себя прежнюю, а вот вид из кухонного окна не изменился, разве что деревья стали выше. Встроенные полки в гостиной были заставлены новыми книгами – среди них не было ни Фрейда, ни Маркса, ни Филипа Рота, – но широкие сиденья-подоконники, разумеется, никуда не делись и были завалены подушками.

– Можно? – спросила Луиза и осторожно присела на свое любимое место для чтения, затем сказала Лидии: – Здесь я впервые прочла «Маленьких женщин»[26]. И, как это ни смешно, «Загадку женственности»[27]. И то и другое мне, разумеется, дала мать.

Перила лестницы, с которых Луиза так любила скатываться, заменили, так что на них не было ни следов ее безумных эскапад, ни инициалов, которые она вырезала над третьей ступенькой. А вот стену за перилами, в отличие от всего остального дома, к ее изумлению, почему-то не перекрасили.

– Ой, смотрите! – воскликнула она, отбросив притворно-жизнерадостный тон. – Вон те карандашные пометки – это место, где папа отмечал мой рост.

Это было единственное ее детское воспоминание об отце, в котором присутствовали только он и она. Луиза погладила пальцами написанные его рукой цифры, пытаясь не расплакаться, что сделало бы и без того неловкую ситуацию откровенно неудобной.

Джозеф взглянул туда, куда она указывала, на почти скрытое от глаз местечко под лестницей.

– О, – произнес он угрюмо, и Луиза поняла, что в самое ближайшее время стену перекрасят.

Она попыталась завоевать его расположение, потому что ей была невыносима мысль о том, что эти отметки исчезнут.

– Вот, видите там буквы «Л. Р.»? Это мои инициалы. Вы могли бы отмечать на этой стене рост вашего малыша, – предложила она.

Джозеф благожелательно улыбнулся в ответ, но она видела, что он пытается вспомнить, на какой из полок в гараже лежит шлифовальная машинка.

Они двинулись вверх по ступенькам. В бывшей спальне Луизы теперь была детская, так что она стала практически неузнаваемой.

– А вот тут я играла на виолончели. – Луиза указала в угол, где стояла колыбелька. – Мама меня заставляла каждый день упражняться по три часа, прежде чем разрешала заняться чем-то другим.

Она повернулась к окну и встала точно в том месте, где когда-то помещался ее стульчик, пытаясь возродить ощущение смычка в руке, виолончели между коленей и запах канифоли, щекочущий ноздри. Но все, что она ощутила, было лишь слабое эхо ее юношеской ярости. Сколько раз она представляла, как вышвыривает виолончель в это самое окно, пытаясь рассчитать точный угол и усилие, которое требовалось, чтобы инструмент приземлился на проезжую часть?

– Вот почему я всегда сбегала из дома на выходные. Это прекрасная комната, но я чувствовала себя здесь как в тюрьме.

Иногда Луиза задавалась вопросом, не потому ли мать выбрала виолончель, что она была такой громоздкой, – будто чувствовала, что даже в возрасте пяти лет дочь была склонна к побегу. Луиза до сих пор подозревала, что, играй она на скрипке, она не возвращалась бы домой по вечерам в воскресенье, а исчезла бы с концами.

– Мне всегда нравилась лепнина в этой комнате, – произнесла Луиза насквозь фальшивым учтивым тоном, отдавая себе отчет в том, что от ее комментариев Джозефу не по себе. – После вас.

Она кивнула хозяину, сделав величественный жест в сторону двери, и двинулась за ним по коридору в направлении бывшей спальни ее родителей. Леон с Лидией поплелись следом.

Спальня изменилась до неузнаваемости, но Луиза могла бы поклясться, что до сих пор ощущает легкий душок смерти и запах духов матери. Ей вспомнилось, как она перестилала постель и переворачивала мать с боку на бок, когда сиделка брала выходной, и как злилась на запах ее кожи, умирающей впереди остального тела. Она ощутила, что задыхается в стенах этой комнаты, как задыхалась каждый день всего того ужасного лета. В ушах у нее стоял гул кондиционера и негромкие животные стоны матери. Ей вспомнились собственные мысли: «Как вышло, что моя жизнь превратилась в нескончаемый роман Диккенса?» И потом, ближе к концу: «Господи, да когда она уже умрет?» Луиза сильно подозревала, что ее мать задавалась в точности теми же самыми вопросами.

Луиза старалась не вспоминать их последний разговор, но здесь, в этой знакомой комнате, это оказалось невозможно. Она сидела ровно там, где сейчас стояла Лидия, у постели матери, отчаянно скучая и надеясь получить хоть какую-то передышку от этого нескончаемого бдения у смертного одра.

– Луиза, – произнесла мать, и ее голос впервые за много месяцев не был слабым и прерывистым. – Разве ты не должна быть в Оберлине?

– Я здесь для того, чтобы заботиться о тебе, мама, – ответила Луиза, стараясь, чтобы ее слова прозвучали естественно, как будто это был самый обыкновенный теплый непринужденный разговор, какие они вели обычно.

Мать только фыркнула в ответ. Даже, пожалуй, загоготала. Луиза и не подозревала, что истаявшее тело матери способно издавать такие звуки. Ей казалось, что хрупкие косточки сейчас задребезжат друг о друга. Но они не задребезжали.

– Ты так и не стала первой виолончелью? – спросила мать.

– Нет, мама, не стала, – ответила Луиза детским голоском.

Она уткнулась взглядом в свои ноги и с изумлением обнаружила на них хипповские кожаные сандалии вместо лаковых туфелек с белыми носочками в оборочках, которые в детстве надевала на все выступления.

– Может, хотя бы второй?

Луиза упорно разглядывала воображаемые оборки на несуществующих носках, отказываясь отвечать.

– Луиза, – произнесла мать, начиная последнее членораздельное предложение, которое ей суждено было произнести. – Ты должна понять, что жизнь – это один большой помидорный тест, и ты не можешь постоянно от него уклоняться.

– Помидорный тест? – переспросила озадаченная Луиза.

Господи, что еще за помидорный тест? Но мать уже отключилась. Луиза терпеть не могла дадаистские каденции этого заболевания.

Она не вспоминала про помидорный тест много лет, но теперь, в этой спальне, он показался ей вдруг ключом ко всему, критически важным посланием вселенной, которое ей совершенно необходимо было расшифровать. Она обвела комнату взглядом в поисках подсказок и тайком погладила белоснежное покрывало. У матери покрывало было голубое, с наивными вязаными цветочками. Ей вспомнилось, как она однажды не пошла в школу, потому что заболела (возможно, как раз тогда, когда у нее была скарлатина), и лежала в материной постели, укрытая этим покрывалом. В тот день Фрейя почему-то не стала злиться, что больной ребенок нарушил все ее планы, а была доброй и мягкой, как мать из детской книжки. Она развлекала Луизу, читая ей наизусть «Мадлен» Людвига Бемельманса по-английски и по-французски. Когда Фрейя дошла до строчки: «А в трещине в потолке, в грязной побелке, ей время от времени виделась белка», Луиза вскинула глаза, ожидая обнаружить на потолке стайку белок, но вместо этого увидела мокрое пятно, формой напоминавшее пароход. Весь остаток этих долгих, медленных, горячечных дней, лежа в материной постели, она представляла себя пассажиркой этого парохода, плывущей в Париж.

Что видела Фрейя тогда, много лет назад, час за часом лежа в той же самой постели? Трещины в побелке в форме огорода? Штукатурку, взрывающуюся помидорами и огурцами?

Она обернулась к Джозефу:

– Я понимаю, что это прозвучит немного странно, но, может быть, вы позволите мне ненадолго прилечь вот здесь? – Она указала на то место на полу, где когда-то стояла кровать ее родителей.

У Лидии сделался такой вид, будто она готова была умереть от унижения, но Луиза совершенно точно знала, что ни один человек в мире еще не умер от смущения, поэтому проигнорировала ее.

– Да, пожалуйста, – произнес Джозеф неуверенно.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, но Луизе было все равно. Она осторожно растянулась на том месте, где стояла кровать ее матери, и вперила взгляд в потолок. Но они перекрасили его, и в игре теней и света, просачивавшегося сквозь ветви деревьев, не обнаружилось никаких откровений. Ни намека, на что смотрела ее мать на протяжении бесконечных часов столько лет назад.

«Мама, – взмолилась Луиза мысленно, – мне необходимо услышать твой голос».

Она стала ждать, пытаясь вызвать ее, воссоздать в памяти старую комнату: колкость ковра под спиной, вкус завалявшихся мятных леденцов во рту, запах отцветающей сирени и дорогих духов. А потом, уже позже, все то же самое плюс запах дерьма.

«Прости, что изничтожила тебя», – подумала Луиза, потому что с тех пор, как много лет назад изгнала призрак Фрейи, она ни разу больше не слышала ее голос у себя в голове.

Она отвернулась от упрямо молчавшего потолка. Со своего места на полу ей были хорошо видны разные носки на ногах у Лидии.

«У нее что, дырка на пятке?»

«Да, у нее дырка на пятке, – подтвердила Фрейя, и это были первые за несколько десятилетий слова, которые она сказала Луизе. – Ты что, позволяешь ей выходить из дома в таком виде?!»

«А вот и она», – подумала Луиза, расслабляясь под привычное звучание материной речи, где каждый звук был ожесточенной битвой между ее четкой, отработанной дикцией и идишскими интонациями, которые вечно норовили показать себя.

Луиза не знала, это она воспроизводит Фрейю в своем сознании или Фрейя воспроизводит себя сама. Но ее это не волновало. Она просто испытывала облегчение.

«Привет, мама. Я скучала по тебе и твоим постоянным напоминаниям о моей никудышности».

«Ну, ты никогда не давала мне недостатка в поводах», – фыркнула Фрейя.

Луиза перешла прямо к делу.

«Я бы с удовольствием обсудила с тобой мои промахи на ниве материнства, но мне нужно получить ответы на кое-какие вопросы».

«Разумеется, ты вспоминаешь обо мне, исключительно когда тебе что-то от меня нужно. С чего бы этому измениться теперь, когда я мертва?»

Луиза не стала поддаваться на провокацию.

«Я лишь хочу узнать, ненавидела ли ты меня за то, что я присутствовала при том, как ты умирала?»

«Узнаю свою доченьку, – саркастическим тоном отозвалась Фрейя. – Ты просто королева непринужденной беседы».

«Мама, мне действительно нужно знать», – настойчиво произнесла Луиза.

«Разумеется, ненавидела, – вздохнула Фрейя. – Всю свою жизнь ты старалась сбежать от меня как можно дальше, но, как только твое присутствие стало для меня нежелательным, ты начала день за днем просиживать у моей постели в садистической пародии на примерную дочь».

«Ну, если тебе станет от этого легче, я ненавидела тебя за то, что ты умираешь. И ненавидела каждую секунду, проведенную в этой комнате. Но я делала так, потому что считала это своим долгом».

«Ситуация была ужасная, – смягчилась Фрейя. – От твоего отца толку было не слишком много».

«От него никогда не было никакого толку, – сказала Луиза. – По сути, мы с тобой всегда могли рассчитывать исключительно на себя. Скажи, мама, ведь правда лучше избавить ее от этой участи? Уехать, чтобы ей не пришлось сидеть со мной, как мне пришлось сидеть с тобой? Чтобы мы с ней не успели возненавидеть друг друга?»

«Она все равно будет тебя ненавидеть, – сказала Фрейя. – Так уж заведено у матерей с дочерями».

«Мне нужно, чтобы ты просто сказала мне, как поступить».

«Я уже все тебе сказала, Луиза, – отрезала Фрейя, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. – И сказала безо всяких экивоков: жизнь – это помидорный тест».

Луиза с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться в голос. Ну разумеется, воображаемая Фрейя оказалась такой же невыносимой, какой была настоящая. И все равно, лежа на полу бывшей материной спальни, Луиза скучала по Фрейе так остро, как не скучала все эти два десятилетия.

«Зачем я сюда приехала? Ради чего подвергла себя всему этому?» – подумала Луиза и, поднявшись с пола, одернула нарядное платье и поправила съехавшие набок колготки.

– Я готова уйти, – объявила она и, практически сбежав по лестнице, сунула ноги в туфли и плюхнулась на пассажирское сиденье машины еще до того, как Леон с Лидией успели выйти за дверь.

– Ну, знаешь, это было уже совсем из ряда вон, – сказала Лидия, захлопнув за ней дверцу машины.

– Вынужден согласиться, – кивнул Леон, застегивая ремень безопасности и регулируя зеркало заднего вида. – Это и в самом деле было совсем уже из ряда вон. Что на тебя нашло?

– Серьезно, мам, что это было?

– Я не обязана ничего никому объяснять, – отозвалась Луиза. – Хватит меня допрашивать.

– У нас есть способы заставить вас говорить! – произнес Леон, имитируя немецкий акцент.

По всей видимости, он пытался разрядить обстановку, но это ему не очень-то удалось.

– Папа, ты изображаешь из себя нациста или сотрудника Штази?

Луиза испытала прилив материнской гордости за то, что Лидия в курсе о существовании восточногерманской тайной полиции.

– Ну, вообще я хотел изобразить Штази, – как будто оправдываясь, ответил Леон. – Они там суровые ребята.

– Не суть важно, – сказала Лидия и, заткнув уши наушниками, откинулась на спинку сиденья.

Пока Леон выруливал обратно на шоссе, они ехали молча.

– А ты помнишь… – начала было Луиза, но потом передумала.

– Что я помню? – спросил Леон, пытаясь не демонстрировать излишней заинтересованности.

Теперь, когда Грейт-Нек остался позади, воспоминания о спальне, бетонной плитой придавливавшие Луизу, начали потихоньку отступать.

– А ты помнишь последние слова, которые сказала мне моя мать?

– Ну, она осудила тебя за то, что ты не стала ни первой, ни второй виолончелью, а потом сказала что-то странное про овощи.

– Про помидорный тест, – пробормотала Луиза. – Она сказала, что жизнь – это помидорный тест и не надо от него уклоняться.

– Так вот что сподвигло тебя на этот странный спектакль?

– Я пыталась увидеть, может, на потолке было что-то такое, ну, например, трещины в штукатурке, которые напоминали бы, не знаю, огород или что-то в этом роде. Но никаких ответов я так и не получила.

– Это была просто бессмыслица, – сказал Леон, внимательно проверяя мертвую зону сбоку от автомобиля, прежде чем перестроиться в соседнюю полосу; он терпеть не мог ездить по скоростным автомагистралям.

– Вот только все остальное, что она говорила, было вполне осмысленным. По-твоему, она могла пребывать в ясном сознании, а потом вдруг ни с того ни с его понести полную галиматью?

– Именно так и работает мозг, – отозвался Леон.

Лидия просунула голову между спинок передних сидений.

– Вы что, обсуждаете мамино странное поведение?

– Да, – сказал Леон. – Она искала подсказки, которые помогли бы ей расшифровать последние слова твоей бабушки.

– О-о-о, – протянула Лидия, – загадка? Я такое люблю! А что она сказала?

Луиза закатила глаза и повторила:

– «Жизнь – это один большой помидорный тест, и ты не можешь постоянно от него уклоняться».

– И что это значит? – спросила озадаченная Лидия.

– Понятия не имею! – практически прокричала Луиза.

– Почему вообще люди придают такое значение последним словам? – поинтересовалась Лидия. – Это же не магические крупицы бесценной мудрости. Это просто слова, которые оказываются последними в твоей жизни. Когда я буду умирать, то запишу свои официальные последние слова, пока еще буду в ясном сознании, чтобы случайно не ляпнуть какую-нибудь глупость про овощи, над которыми потом моим детям придется десятилетиями ломать голову.

Луизе идея ужасных последних слов пришлась по душе.

– Я хочу, чтобы моими последними словами стало: «Я сегодня утром сложила идеальную какаху. Она была в форме…» – и тут я умру, а вы с Леоном до конца жизни будете ломать голову, какое будущее предвещало мое дерьмо.

Лидия расхохоталась, несмотря на подростковый зарок ни в коем случае не считать Луизу остроумной.

– Интересно было бы узнать, у какого количества людей мозг под конец начинает сбоить, и они ляпают какую-нибудь несусветную дичь, которая калечит психику их детям, – задумчиво произнес вслух Леон.

– Какую, например? – поинтересовалась Луиза.

– Неплохие сиськи, не хочешь перепихнуться? – подала голос с заднего сиденья Лидия.

Луиза с Леоном как по команде расхохотались.

– Когда она успела стать такой остроумной? – спросил Леон.

– Она всегда была остроумной, – отозвалась Луиза, но, по правде говоря, она до сих пор не привыкла к тому, что Лидия стала остроумной по-взрослому.

«Я бы с ней дружила, даже если бы она не была моей дочерью, – подумала она. – Чего еще можно желать?»

Они еще какое-то время перекидывались репликами, и Луиза сообразила: «У нас с Леоном выросла замечательная девочка, умная и с отличным чувством юмора. Может, начиная с определенного момента ты не сможешь слишком сильно искалечить своим детям психику, потому что успел уже заложить крепкий фундамент».

Этим вопросом Луиза задавалась уже в сотый, если не в тысячный, раз. Он попадал в категорию, которую она про себя именовала материнской математикой. Однажды, бессонной ночью, когда годовалая Лидия температурила, она даже попыталась вывести формулу.

x = качественное родительство

y = непредвиденные будущие травмы

z = здоровье и благополучие Лидии

Чтобы у Лидии все было хорошо, х всегда должен был превышать у.

Беда в том, что в действительности параметров было больше, и в расчет необходимо было принимать еще одно уравнение, которым описывалось благополучие Луизы. Она обозначила эту переменную буквой l. Как быть, если обеспечение нужного количества x (качественного родительства) приводило к тому, что l уходило в минус, к разрушению личности самой Луизы?

Все грудное вскармливание было для нее одной бесконечной формулой пытки. Последние шесть месяцев она давала Лидии грудь и принималась вести подсчеты: сколько еще ей нужно кормить Лидию грудью, чтобы снабдить ее антителами (х), призванными защитить ее от возможных будущих болезней (у) и тем самым способствовать ее здоровью и благополучию (z)? Но если Лидия провисит на ее груди еще минуту, если еще хоть раз укусит Луизу за и без того измочаленный и кровоточащий сосок, останется ли еще что-нибудь от нее, Луизы? Не превратится ли она в две молочные железы, имеющие отрицательное числовое значение? Когда она задумывалась над этим, даже лучшие мгновения материнства, которые она снова и снова прокручивала в мозгу, зиждились на двух этих противоположных формулах.

«Это и есть суть материнства», – прошелестел в ее мозгу голос Фрейи.

Пока Лидия с Леоном пикировались, Луиза закрыла глаза и начала дремать, убаюканная движением машины. Она почувствовала, что соскальзывает в те дни, когда Лидия была малышкой. Было время дневного сна, и они лежали, обнявшись, на матрасике Лидии. Луиза уткнулась носом в липкую шейку дочери, от которой пахло сном и арахисовым маслом. Рука Луизы вздымалась и опадала в такт глубокому дыханию малышки, и ее вдруг охватила громадная, нестерпимая, физически ощутимая любовь к этому маленькому, но такому жизнестойкому существу рядом с ней.

«Она не может не чувствовать этой чистой, беспримесной любви, – вспомнилась Луизе ее тогдашняя мысль. – Она должна каким-то образом передаваться через мою кожу в ее кожу, проникать в ее кровоток, в самый костный мозг. Если ее у меня украдут или заберут или если я умру, внутри у нее навсегда останется это знание, это чувство, что ее по-настоящему любили. Этих часов на залитом солнцем матрасике хватит на всю жизнь. Пожалуйста, пусть их хватит на всю ее жизнь».

Но, переполняемая этой любовью, Луиза в то же самое время ощущала себя в западне, из которой не было выхода, и это ощущение сводило ее с ума. Все, чего ей хотелось, это двадцать минут спокойно почитать книжку и выпить чашку чая, а может, даже принять душ, но каждый раз, когда она пыталась отодвинуться, Лидия вцеплялась в нее пухлыми пальчиками. Луизе вспомнилось, как ей хотелось поцеловать их и укусить одновременно.

Все шестнадцать лет ее материнства прошли под знаком этих противоречивых чувств: желания вечно спать рядом с дочерью, жадно вдыхая запах ее кожи, и равного по силе и противоположного по знаку желания сбежать, вырваться. Ей хотелось провести все оставшиеся ей на этой планете секунды до последней с этим вечно всем недовольным и уморительно смешным подростком, сидящим в машине позади нее, и в то же самое время оказаться в пяти тысячах миль от нее, в пустыне.

– А давайте заедем поужинать в кафе «Портофино»? – предложила Лидия. – И обожремся пастой?

Луиза открыла глаза и устремила взгляд на белые барашки на Гудзоне.

– Отличная мысль, – отозвался Леон, резко перестроившись, чтобы съехать со скоростного шоссе в сторону Наяка, и повез их навстречу самому обычному вечеру.

«Я не жадничаю, – подумала Луиза, – мне просто хочется еще немного таких вечеров».

– Послушай, Леон, – сказала она, вновь вступая в разговор. – Может, ты не будешь заказывать кальмаров, а мы с тобой возьмем на двоих порцию мидий? Кальмары очень быстро раскисают.

– Вечно ты так, мама, – возмутилась с заднего сиденья Лидия. – Ты всегда пытаешься всех контролировать и решить за нас, что заказать, еще даже до того, как мы приехали. Может, мы сами как-нибудь с этим разберемся?

– А ты не можешь не комментировать абсолютно все, что бы я ни делала? – рявкнула Луиза.

Всепоглощающая любовь, которую она испытывала еще миг назад, улетучилась, уступив место острому раздражению.

– Не кричи на меня, – обиженно сказала Лидия.

Всю дальнейшую дорогу от Наяка до Пирмонта они переругивались, крича друг на друга и не обращая ни малейшего внимания на элегантные особняки, которыми были застроены извилистые улочки по берегам реки.

«Я все равно хочу еще таких вечеров, – подумала Луиза, когда они, хлопнув каждая своей дверцей, двинулись ко входу в ресторан. – Я все равно хочу еще».