Всю дорогу до города Луиза предавалась фантазиям о том, как Земля столкнется с метеоритом, и ей не придется идти на прием к врачу. Мысли о технических деталях воображаемого стихийного бедствия действовали на нее успокаивающе: мост Джорджа Вашингтона обрушится, чтобы они оказались навечно отрезаны от города, но они в этот момент должны находиться в достаточном от него отдалении, чтобы их не увлекло в Гудзон вместе с обломками моста. Она с силой вдавила ноготь большого пальца в кожу над запястьем, глядя, как лунка сперва белеет, а потом краснеет. С прошлой недели, с того самого звонка от двоюродной сестры, которую в последний раз видела в 1962 году, она чувствовала себя призраком в коконе собственной плоти, в глубине души почти ожидая, что ее руки теперь будут проходить сквозь повседневные предметы, а тело – просачиваться сквозь стены.

Трубку снял Леон, потому что Луиза накрывала на стол к ужину – на этот раз успешно, в отличие от того пугающего инцидента неделей ранее, когда руку неожиданно свело судорогой и она уронила на пол тяжелую чугунную кастрюлю, полную гуляша.

– Это твоя двоюродная сестра Хава, – сказал Леон, прикрыв ладонью трубку. – Она звонит из Израиля. Говорит, это важно.

Луиза не сразу даже сообразила, что за Хава такая, но потом в ее памяти всплыла худенькая серьезная девочка, сидящая на диване у Фрейи в колготках и лакированных туфельках, и то, как она вежливо отказывалась от всех предложенных ей угощений, потому что они были некошерные.

– Очень странно. – Луиза забрала у Леона трубку. – Садитесь ужинать без меня.

Луиза не помнила их с Хавой разговор. Она не помнила, ни как Леон взял параллельную трубку, ни как она сама потом оказалась в спальне. Позже, когда они с Леоном уже лежали в постели, он снова и снова пытался объяснить ей все это, потому что она неспособна была вникнуть в смысл его слов. Они путались и ускользали.

– С Хавой связался один профессор из Тель-Авивского университета. Он занимается исследованием генетических заболеваний евреев-ашкенази, – терпеливо повторил Леон. – Одна из ваших дальних родственниц приняла участие в этом исследовании, и он проследил ее родственные связи и вышел на Хаву. Он считает, что твоя мать и тетя умерли от одного заболевания, поэтому он проверил на него Хаву, и результат оказался отрицательным. Но она считает, что тебе тоже нужно провериться, потому что, если, упаси Бог, у тебя его найдут, в больнице Маунт-Синай есть специалист по этому заболеванию. Она даже назвала его имя.

Луиза кивнула, тюкнувшись лбом о лоб Леона. На этот раз слова на время задержались в ее мозгу. И когда их смысл проник в ее сознание, комната подернулась призрачной дымкой нереальности, как будто Луиза внезапно очутилась внутри выцветшей черно-белой фотографии.

– Выходит, моя мама умерла не от какой-то редкой формы рака мозга, как мы считали?

– Похоже, что нет.

– Я думала, всему виной плохая экология, – сказала Луиза. – Они с сестрой выросли неподалеку от промышленной свалки в Бруклине.

– Похоже, что нет, – повторил Леон.

– Почему я не помню наш разговор? – спросила Луиза.

– Человеческий мозг защищается от того, с чем не может справиться.

Луиза кивнула:

– Я когда-нибудь рассказывала тебе про заключенных?

– Нет.

– Можешь натянуть одеяло так, чтобы мы с тобой будто оказались в пещере? – спросила Луиза тоненьким голосом.

Он кивнул и, театральным жестом накрыв их обоих одеялом, приблизил к ней лицо. Луиза расслабилась в голубоватой полутьме, задышала глубже, сосредоточившись на руках Леона на его бедрах.

– Так что там с заключенными? – напомнил он.

– Когда мне было лет двенадцать или около того, мы с мамой ездили в Катскильские горы и по дороге сделали остановку, чтобы сходить в туалет. И когда мы туда зашли, там оказалось несколько заключенных, скованных вместе за лодыжки, – их тоже привели в туалет. Я ничего этого не помню, мне мама потом рассказала. Она сказала, что я была в ужасе. Но у меня вообще не сохранилось никаких воспоминаний. Никакой картинки в мозгу. Я была уже достаточно взрослой, чтобы хоть что-то запомнить, но я не могу себе этого даже представить. Как они заходили в отдельные кабинки, если все были скованы между собой за ноги? Стояла ли я рядом с ними у раковин? Когда я сидела на унитазе, видно ли мне было из-под дверцы их скованные лодыжки? У меня не осталось вообще никаких воспоминаний.

– Мозг защищается от того, с чем не может справиться, – повторил Леон.

– Я не хочу ехать в Маунт-Синай, – сказала Луиза. – Не хочу ничего знать.

– Но ведь новости могут быть и хорошими.

– Хороших новостей не будет.

Леон отстранился, прерывая контакт, и высунул голову из-под одеяла, чтобы сделать большой глоток воздуха.

– Мы едем в Маунт-Синай, – произнес он твердым отцовским тоном, каким мог бы говорить с Лидией, будь Лидия из тех детей, которым нужна строгость.

Так они и оказались в машине на пути в Маунт-Синай, в то время как Луиза предавалась фантазиям о метеоритах, землетрясениях и нападении инопланетян.

Когда они въехали на больничную парковку, ей вдруг пришла в голову мысль, что она не обязана идти на прием. Что он сделает, если она откажется? Силком вытащит ее из машины и поволочет в лифт? Ей вспомнилось, как она думала то же самое про ивритскую школу, когда ей было лет десять-одиннадцать, но Фрейя тогда сообщила ей, что, если понадобится, она насильно выволочет Луизу из машины и оттащит в класс к миссис Эпштейн. Но Леон не ее мать. А она не маленькая девочка.

– Так, ладно, – наигранно бодрым тоном произнес Леон, опуская солнцезащитный козырек над своим сиденьем и аккуратно всовывая парковочный талон в специальный кармашек.

– Я решила, что никуда не пойду, – сообщила Луиза, поворачиваясь к нему лицом.

Он рассмеялся, но как-то нервно.

– Я куплю тебе мороженое в награду, – пообещал он. – Или, может, доктор выдаст тебе конфетку за храбрость.

Луиза упорно отказывалась улыбаться, хотя его доброта ее тронула.

– Собачьи вкусняшки?

– Не старайся. Я никуда не пойду, и ты не заставишь меня это сделать ни подколками, ни уговорами. – Она вцепилась в ручку дверцы с такой силой, что побелели костяшки, и уперлась ступнями в пол. – Иди без меня.

– Я не могу… – Он осекся, заметив, как часто она дышит.

Луиза уткнулась лбом в приборную панель и поразилась тому, как громко стучит в ушах кровь.

«Кажется, я схлопотала первую в жизни официальную паническую атаку», – подумала она.

Леон положил руку ей на спину. Она чувствовала отпечаток его ладони на своей коже, как будто он был обведен фломастером.

– Я схожу, – произнес он мягко, – и посмотрю, согласятся ли они поговорить со мной вместо тебя. Посидишь тут без меня минутку?

Луиза кивнула, наслаждаясь прикосновением прохладного пластика ко лбу. Леон убрал руку, но то место, где она только что находилась, все еще пульсировало и успокаивало, и ее дыхание мало-помалу стало не таким частым. Хлопнула дверца машины, и шаги Леона начали медленно удаляться. Луиза очень долго – а может, совсем недолго – сидела с закрытыми глазами, вслушиваясь в симфонию больничной парковки: шуршание шин и бесцельные хлопки дверей, и в ушах у нее крутился куплет из песни Леонарда Коэна.

«Я слышал, ты строишь домишко в пустыне». Хлоп, шурх.

«Живешь как придется, без цели, без смысла». Хлоп, шурх.

«Надеюсь, хотя бы ты пишешь заметки». Хлоп, шурх.

В то лето, когда умирала ее мать, она бесконечно слушала «Знаменитый синий плащ», пытаясь сосредоточиться на образе сухой горячей пустыни, потому что та была полной противоположностью сырой гниющей реальности материной спальни.

В окошко постучали, и Луиза услышала через стекло голос Леона – он просил опустить окно. Она, не поднимая головы, повиновалась, отдавая себе отчет в том, что ведет себя по-детски и не в силах ничего с этим поделать.

– Нужно, чтобы ты это подписала. – В руках у него был бланк разрешения. – Если ты его подпишешь, я смогу заполнить все за тебя, обрисовать симптомы и твою семейную историю. Потом медсестра придет сюда и возьмет у тебя кровь. Тебе не придется даже выходить из машины. Все, что от тебя требуется, это поднять голову и подписать бумагу.

Луиза подумала, что стоит ей поднять голову, как она снова начнет задыхаться, но тут Леон сказал:

– Так, Луиза, на счет три ты поднимешь голову и подпишешь эту чертову бумагу!

И Луиза немедленно подняла голову и подписала бумагу в немой ярости оттого, что с ней обращаются так неуважительно – возможно, Леон с самого начала все именно так и задумал. Он ушел. Шум больничной парковки больше не был похож на симфонию; теперь это был просто шум больничной парковки. Она думала о том, как на прошлой неделе выронила кастрюлю с гуляшом, как ее рука превратилась в бесполезную клешню; как руки ее матери после смерти остались навечно скрюченными, будто она цеплялась за простыни, пытаясь выбраться из собственного тела. Она думала о странном ощущении, которое в последнее время поселилось у нее в голове – как будто что-то в ее мозгу съеживалось, копошилось, копалось. Потом она стала думать о муравьиной ферме, которую купила Лидии два года тому назад. Они несколько недель наблюдали, как муравьи прокладывают подземные ходы, кормятся и производят на свет потомство, пока насекомых неожиданно не поразила какая-то эпидемия и они все одновременно не умерли. Сотни трудолюбивых крошечных существ превратились в безжизненные трупики, зажатые между двух листов плексигласа.

В окошко снова постучали. Луиза открыла глаза и увидела коренастую седовласую медсестру, за спиной у которой нервозно переминался с ноги на ногу Леон.

– Это Дженис, – сказал он. – Она возьмет у тебя кровь.

– Здравствуйте, Луиза, – поздоровалась Дженис.

Все инстинкты требовали от Луизы поздороваться в ответ, потому что, вопреки тому, что думали о ней окружающие, она была человеком, в сущности, вежливым, ну или, по меньшей мере, относительно социализированным, но язык отказался ей подчиняться. Она молча открыла окошко.

– Дайте-ка мне сюда вашу ручку, лапушка, – сказала Дженис.

Она принадлежала к тому типу женщин, которые держались настолько по-матерински, что могли назвать «лапушкой» кого угодно, и им это сходило с рук. Луизе даже не захотелось возмущаться. Она просто закатала рукав и выставила руку в окно. Дженис ловко перетянула ее повыше локтя жгутом и принялась нащупывать вену, держась так, словно не находила ровным счетом ничего необычного в том, чтобы брать кровь на парковке.

– Так, а теперь маленький укольчик, – произнесла она и, введя иглу под кожу, принялась одну за другой извлекать из правого кармана белого халата маркированные пробирки, которые по мере наполнения перекочевывали в левый карман.

Луиза, как завороженная, смотрела на собственную кровь, любуясь ее богатым, королевским цветом.

«Я хочу носить одежду только такого цвета, пока не умру, – думала она. – А это может произойти очень даже скоро».

– Ну вот и все, ласточка, – объявила Дженис.

Против «лапушки» Луиза ничего не имела, а вот «ласточка» ее покоробила. Но это не имело никакого значения, потому что Дженис уже заклеивала ее вену пластырем. Луиза убрала руку и подняла стекло.

– Я сейчас приду, – сказал Леон, и на несколько кратких минут она осталась в блаженном одиночестве.

Он плюхнулся на водительское сиденье.

– Меня выводит из себя, когда ты начинаешь играть в молчанку, – произнес Леон.

Луиза не произнесла ни слова.

– Может, результат будет отрицательный, – не унимался Леон. – Хава рассказывала, какое облегчение испытала, когда у нее ничего не нашли. Нам нужно продержаться всего несколько недель, а если новости придут плохие, будем думать, что делать.

«Интересно, фраза „Будем думать, что делать“ когда-нибудь кого-нибудь успокаивала?» – подумала Луиза, молча глядя в окно.

Ей не хотелось присоединяться к его отчаянным попыткам сохранять позитивный настрой.

– Серьезно, Луиза, меня выводит из себя игра в молчанку.

– Если мы будем разговаривать, то поругаемся, а я не хочу ругаться.

– Мы все равно рано или поздно поругаемся, так что давай уже покончим с этим.

– Пожалуйста, – пожала плечами Луиза. – Хороших новостей не будет, Леон.

– Ну почему ты всегда немедленно начинаешь думать о худшем варианте развития событий?

– А ты почему упорно не желаешь замечать очевидное? Понятно же, что у меня есть это заболевание. У меня появились те же самые симптомы. Думаешь, я вывернула на пол этот чертов гуляш смеха ради? Вот, полюбуйся. – Она протянула ему трясущуюся руку.

– Может, это от нервов! – огрызнулся Леон.

– Ой, да иди ты к черту. Вот поэтому-то я и не хотела с тобой разговаривать. Ты вечно пытаешься делать вид, что все в порядке. А иногда все не в порядке. Давай будем говорить о фактах. Моя мать умерла от генетического заболевания. Моя тетка умерла от генетического заболевания. Если бы моя бабка не умерла в родах, она, скорее всего, тоже умерла бы от генетического заболевания, и так далее, и так далее, и так далее до самого штетла. Если они не умирали от чахотки, от бедности или не погибали в погромах, то в какой-то момент неминуемо начинали чахнуть без видимых причин и сходили в могилу плюс-минус похожим образом.

– Ладно, – сказал Леон. – Мы пока не знаем, есть оно у тебя или нет, но, если есть, мы придумаем, как с этим жить. Можно купить больничную кровать и поставить ее в гостиной, я буду спать на диване, и тогда ты все равно сможешь быть центром нашей жизни, в то время как я продолжу принимать пациентов, а Лидия – ходить в школу.

– Черт побери, Леон! Тебя бросает из крайности в крайность. Может, ты повременишь пока с логистикой моей кончины? К тому же, – выпалила она вопреки голосу рассудка, – я не собираюсь умирать на больничной кровати в нашей гостиной в Рокленде. Я намерена умереть в юрте посреди пустыни!

И тут они внезапно начали орать друг на друга. Морось превратилась в дождь, и очень скоро полило как из ведра, а они ехали по скоростному шоссе. Леон, как обычно, остыл первым. Он свернул в один из карманов и заглушил двигатель. Дождь яростно хлестал по лобовому стеклу – почему-то это всегда действовало на Луизу успокаивающе. Леон повернулся к ней. Глаза у него были покрасневшие.

– Луиза, – произнес он негромко.

– Что? – отозвалась Луиза настороженно, опасаясь, что он снова начнет детализировать ее угасание и смерть.

– Луиза, – сказал он. – Мое сердце рвется на части.

Впервые со времени звонка из Израиля она снова почувствовала себя в своем теле. Слезы, которые она сдерживала много дней подряд, подкатили к горлу, и она заплакала.

– Мое тоже, милый, – сказала она.

Он склонился к ней, а она к нему, и они уткнулись друг в друга. Так, соприкоснувшись лбами, точно целующиеся шимпанзе, они сидели и плакали под дождем, который барабанил по крыше машины, и скатывался вниз, в Гудзон, и исчезал в воде.