Лидия по кругу гоняла в голове свои обычные фантазии, но ни одна не помогала заснуть. В самой любимой она гуляла на школьном дворе, обходя его по краю, и натыкалась на какой-нибудь магический знак, который говорил ей о том, что она создана для лучшего: руну, спрятанную в дупле дерева, или бородатого старика, который оказывался волшебником, или зашифрованное послание, выложенное самыми обыкновенными с виду камешками. И тогда она понимала – то, чего она ждала всю свою жизнь, наконец-то произошло: ей открылось ее магическое предназначение.

Но сегодня, представляя себя гуляющей по палой листве за зданием начальной школы, она не могла сосредоточиться на тайных знаках. Даже в ее собственном воображении ее лучшая подружка Джози тусовалась у лазилок с популярными девочками из класса вместо того, чтобы бродить с ней.

– Мы уже слишком большие для малышовых игр, – сказала она Лидии на прошлой неделе. – И потом, теперь у меня есть парень.

С прошлой пятницы парни были у всех четвероклассниц, кроме Лидии. А у всех четвероклассников, кроме Винсента по прозвищу Сморчок, были девушки. С прошлой недели по молчаливому уговору Лидия с Винсентом по прозвищу Сморчок старались на перемене разойтись по разным концам двора. Она в своем конце играла в «малышовые игры», в то время как Винсент по прозвищу Сморчок пытался поджечь покрытие на площадке при помощи увеличительного стекла. А в середине, держась за руки, парочками дефилировали остальные четвероклассники, точно в каком-то историческом телефильме.

Лидия устремила взгляд за окно, где сквозь ветви сосен виднелись звезды. Она чувствовала себя обязанной загадать желание, хотя желания ее нервировали. Разве все сказки не были, по сути, одним пространным предостережением о том, куда могут завести неосторожные желания? К примеру, если она загадает, чтобы Джози снова играла с ней на переменках, ее желание может исполниться самым кошмарным образом: Винсенту по прозвищу Сморчок наконец-то удастся поджечь покрытие, все остальные четвероклассники, кроме них с Джози, превратятся в угольки, и тогда у Джози не будет выбора, кроме как играть с ней. Или, допустим, если она загадает, чтобы в ее жизни никогда не было того позорного дня, когда она описалась на перемене, потому что побоялась попроситься у миссис Ван Бриндл в туалет, то Всемогущие Силы могут сделать что-нибудь ужасное с миссис Ван Бриндл из прошлого – ну, например, ее разорвет свора бродячих собак. И тогда Лидия станет убийцей.

Звезды нетерпеливо смотрели на нее, и она, собравшись с мужеством, приготовилась к изобретенному ею ритуалу загадывания желания.

«Старт, – произнесла она про себя, а потом добавила: – Дорогие Всемогущие Силы, Которые Исполняют Желания, пожалуйста, сделайте так, чтобы то, чего я на самом деле хочу, исполнилось таким образом, чтобы никто из-за этого не пострадал. Стоп».

Но, оттарабанивая про себя эту формулу, она думала про охваченную огнем площадку и свору бродячих собак и беспокоилась, что Всемогущие Силы, Которые Исполняют Желания, как-нибудь не так ее поймут, поэтому повторила все заново, на этот раз быстрее, думая при этом «звездызвездызвездызвезды», чтобы заглушить все остальные мысли.

Лидия посмотрела на квадратный пластмассовый будильник, отсчитывавший бесконечно тянувшееся время. 10:30. Уже два часа как ей полагалось спать. Она с головой забралась под одеяло и представила, что она медведь в своей берлоге и смена времен года нагоняет на нее такую сонливость, что она не может сопротивляться. Но когда она уже почти заснула, в ее берлогу просочился сладковато-терпкий запах марихуаны. Лидия скинула одеяло и уселась в постели. После прошлой лекции о вреде наркотиков в школе родители пообещали, что не будут больше курить траву.

– Наркоманов сажают в тюрьму! – кричала на них тогда Лидия. – А вдруг Нэнси Рейган приедет и арестует вас, и я останусь совсем одна?

– В этом предложении сразу столько всего неправильного, что я не знаю даже, с чего начать, – сказала ей мать. – Во-первых, законы о наркотиках расистские. Белых людей из среднего класса никто арестовывать не станет.

– Луиза! – одернул ее Леон тем раздраженным тоном, который приберегал исключительно для жены. – Дело совершенно не в этом.

Он помолчал.

– Хотя в этом смысле ты права, – признал он, потом обернулся к дочери. – Мы завяжем с травой, хорошо, Лидия? Никто никуда нас не заберет.

– Клянетесь на мизинчиках? – спросила она.

– Клянемся на мизинчиках, – кивнул Леон и подтолкнул Луизу, которая неохотно зацепилась мизинцем за мизинец дочери.

Это было всего несколько недель назад, но они уже снова курили, дождавшись, когда она заснет, чтобы нарушить свою торжественную клятву.

«Лжецы, – подумала она. – Лицемеры».

Если они могут нарушить клятву на мизинчиках, на что еще они способны?

Она слезла со второго этажа кровати, чтобы выйти из своей комнаты и с лестницы накричать на них. Для этого нужно было обойти тени, наступая только на пятна света от ночника на полу коридора, и, если она случайно окажется на темном пятне, придется все начинать заново.

Сегодня путь из спальни до лестницы занял целую вечность. Она петляла между светлыми пятнами, пытаясь не ступать на темные, и тут до нее из гостиной донеслись голоса родителей. Они говорили о ней. Лидия умела замирать и становиться тихой-тихой, как мышка, чтобы подслушивать, что говорят взрослые, оставаясь незамеченной, – в эту игру она играла с Аланом, когда он и Пол приезжали в гости на выходные. Но теперь Алан умер, потому что Рональд Рейган был жестоким и плевать хотел на геев, и она была совершенно одна, и это была не игра. Она шпионила по-настоящему.

– Я просто ума не приложу, что делать, – произнес папа. – Компульсивные ритуалы захватывают ее жизнь. Так плохо не было со времен Мисти-Медоуз. Сегодня утром мы пятнадцать минут не могли выйти из дома, потому что она сто раз снимала кроссовки и поправляла носки, чтобы шов шел ровно вдоль пальцев. На школьный автобус она, разумеется, не успела, так что мне пришлось везти ее на машине.

Луиза вдохнула, потом закашлялась. Лидия по опыту знала – это значило, что мама сделала еще одну затяжку.

– На прошлой неделе, когда мы ехали в машине, – произнесла Луиза, – по радио рассказывали о какой-то женщине из «Погодного подполья»[16], которую арестовали. Даже ее близкие не знали, что она живет под чужим именем. Лидия замучила меня вопросами: «Мама, а ты не тайный член „Погодного подполья“?» Я в лепешку расшиблась, пытаясь объяснить ей, что не веду никакую тайную жизнь. Поначалу это было забавно, но через пятнадцать минут я начала выходить из себя. Никакие аргументы ее не убеждали. Она смотрела на меня с подозрением, как на чужую женщину.

– По крайней мере, это поинтереснее, чем носки, – заметил Леон.

С минуту оба молчали.

– А ты знаешь, что в школе ее дразнят Зассыхой? – спросила Луиза.

Лидия окаменела. Щеки ее запылали в точности как тогда, на перемене, в тот ужасный миг, когда она поняла, что не может больше терпеть.

– Я говорила сегодня по телефону с миссис Голубицки. Никто больше не играет с ней на переменах. И, судя по всему, она неправильно делает домашнее задание.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Леон. – Она всегда делает домашнее задание правильно.

– О, в смысле содержания да, но неправильно его подписывает или что-то в этом роде. Честно говоря, это было так нудно, что я толком не слушала. А когда я спросила, какое это вообще имеет значение, эта миссис Глупицки заявила: «Мы учим их соблюдать правила. Если она не в состоянии выполнить элементарную инструкцию, не имеет никакого значения, насколько она умна».

– Вот черт. – Леон засмеялся, но так, как будто ему было совсем не смешно. – Не уверен, хочу ли я знать, что ты ей на это сказала.

– Я оставляю за собой право не свидетельствовать против себя, – отозвалась Луиза.

– Может, перевести ее обратно в вальдорфскую школу? – предложил Леон. – Посещая ее, она не пересчитывала все подряд, не намывала руки, как одержимая, и не пыталась не попадать в тень.

На Лидию накатила волна такого облегчения, что она испугалась, не описалась ли снова.

– Я ненавижу эту чертову школу, – сказала Луиза. – Не надо ее романтизировать. Ты забываешь, как нам приходилось три года делать вид, что Лидия не умеет читать, потому что у нее еще не сменились передние зубы. И как мы прятали телевизор каждый раз, когда к ней приходили подруги.

«По крайней мере, у меня были подруги», – подумала Лидия.

– Они там все настоящие фашисты в хипповской одежде вместо штурмовых ботинок, – распалялась Луиза.

– Ну а в государственной школе просто фашисты.

– По крайней мере, они не притворяются, – возразила Луиза. – И потом, как она научится жить в реальном мире, если в школе их учат только вязать и строить домики для эльфов? Рано или поздно ей все равно придется столкнуться с жестокой реальностью.

– Да, разумеется, но, может быть, не в девять лет? – Леон вздохнул. – Не знаю, может, ты и права. Я не хочу, чтобы она думала, что не смогла учиться в государственной школе.

При мысли о школе у Лидии заболел живот. Она посмотрела вниз и обнаружила, что краешек ее большого пальца находится в тени перил. Ей пришлось возвращаться обратно в комнату, а затем снова петлять-уклоняться-петлять-уклоняться-петлять-уклоняться, пока она наконец не очутилась на верхней ступеньке лестницы.

– Лидия, это ты? – крикнула мать, когда под босой ногой Лидии скрипнула доска.

– У тебя все в порядке, малышка? – подхватил Леон.

– Я не могу уснуть, – пожаловалась Лидия, просовывая голову сквозь белые балясины. – Может быть, кто-нибудь полежит со мной?

– Конечно, малышка, – сказала Луиза.

– А давай мы с мамой вдвоем полежим с тобой, Лидиола? – предложил Леон.

– Вы все в мою постель не поместитесь, – возразила Лидия.

– А мы пойдем лежать к нам в постель. Сделаем сэндвич с Лидией.

Лидия немного подумала. Если они лягут в постели родителей, ей потом придется возвращаться обратно к себе по опасному коридору, а она будет сонной и беззащитной. Нельзя так рисковать.

– Нет, не нужно, – сказала она. – Все в порядке.

И она двинулась в долгий путь обратно в комнату.

Проснувшись наутро, Лидия первым делом посмотрела на часы. Было 9:10, а это означало, что она пропустила школьный автобус.

– Мама! – в панике закричала она.

Луиза просунула голову в дверь.

– Я решила дать тебе поспать. Отвезу тебя, когда будешь готова. Я уже написала миссис Глупицки записку.

– Мама, не называй ее так! Если будешь все время так делать, я могу назвать ее так по ошибке. И потом, разве феминистки могут говорить плохо про других женщин?

– Если это чистая правда, то могут, – ответила мать, уже удаляясь.

Лидии пришлось довольно долго выбирать одежду, счастливую в нужной степени. Она не могла надеть футболку или брюки, в которых была в тот день, когда ее стали дразнить Зассыхой. И одежду из первого школьного дня тоже, потому что это был первый из череды ужасных дней. Но и рубашку, с которой были связаны очень хорошие воспоминания, тоже надевать было нельзя, потому что, если сегодня в школе произойдет что-нибудь плохое, она превратится из счастливой рубашки в несчастливую.

– Поторопись! – крикнула с первого этажа Луиза. – Мне нужно быть в городе к полудню.

Лидия схватила первую попавшуюся под руку серую толстовку и голубые джинсы и натянула единственную пару носков со швами, которые не сбивались. Они с матерью вышли из дома и сели в «фольксваген-джетту», в которой всегда попахивало плесенью.

– Черт, – выругалась Луиза, когда они подъехали к Форшей-роуд и оказалась, что улица перекопана. – Если на мосту Джорджа Вашингтона будет пробка, я ни за что не успею на репетицию.

Она повернула направо, а не, как обычно, налево, и они поехали по улицам, которые Лидия помнила смутно. Не на этом ли пустыре они однажды летом собирали ежевику? Она была совершенно уверена, что дорога, по которой они ехали, раньше была в лесу, теперь же с обеих сторон высились громадные дома с лужайками. Они проехали мимо гигантского рекламного щита, на котором висело объявление о продаже домов в новом жилом районе: «КОМПЛЕКС МИСТИ-МЕДОУЗ».

Луиза фыркнула.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь так скажу, но я рада, что на этом месте отгрохали эти коробки.

В мозгу Лидии что-то такое забрезжило… деревянная изгородь, сколоченная из бревен, на которых краской было выведено «МИСТИ-МЕДОУЗ». Кажется, это она написала красной краской вторую «М»?

– Ты что-нибудь помнишь об этом месте? – спросила Луиза.

– Немножко. Я знаю, что ты привозила меня сюда по вторникам и четвергам и что тут была коммуна. А потом случилось что-то плохое.

Луиза кивнула:

– Да, но что ты помнишь?

– Я помню, что у них были цыплята, которые мне нравились. И еще пруд с кусачими черепахами, которые мне не нравились. И еще там был один мерзкий мальчишка. Его звали как-то похоже на дерево.

– Дуб, – подсказала Луиза странно тихим голосом.

– Он столкнул меня в пруд и держал мою голову под водой?

– Нет, – твердым тоном произнесла Луиза.

Но Лидия помнила, как погружалась в темную воду и как ее грудь сковывал холод.

– Ты уверена? – спросила Лидия.

– Да. Я подоспела до того, как случилось что-нибудь плохое. Он грозился бросить тебя в озеро, но так и не бросил. Я подоспела вовремя, – повторила она, словно пыталась убедить их обеих.

– А там еще на пригорке над прудом был какой-то амбар?

– Я не знала, что ты помнишь амбар, – сказала Луиза.

Лидия помнила что-то такое, но не знала слов, какими про это можно было бы рассказать. Все это существовало в ее сознании в виде каких-то разрозненных обрывков. В ее памяти возникал сеновал, воздух, тихий и неподвижный, если не считать сопения и пыхтения двух обнаженных подростков в кругу детей. Лидия помнила, как крепко держала рот на замке, чтобы не издать ни одного звука и не выдать ни одного секрета, потому что, если бы она это сделала, Дуб швырнул бы ее в пруд, угрожающим пятном темневший у подножия холма. Она держала глаза широко открытыми, в точности как ей было велено, глядя на Дуба и девочку, имени которой не помнила, и повторяя про себя «мамамамамамамамамама», пытаясь вызвать Луизу.

И однажды ей это удалось. Голова Луизы показалась над приставной лестницей, пронзив спертый воздух чердака и разорвав его.

– Вы что тут творите?! – помнила Лидия крик матери.

Еще она помнила, как Луиза схватила ее в охапку и спустилась по лестнице, а потом несла на руках всю дорогу до машины, хотя ей было уже пять лет и она была слишком большой, чтобы носить ее на руках.

Луиза свернула вправо, на Грандвью-авеню, и Лидия стащила кроссовки и на всякий случай подтянула носки, потом вновь натянула кроссовки и пошевелила пальцами, чтобы проверить, как там швы. Машина затормозила перед школой, когда Лидия в третий раз перевязывала шнурки.

– Лидия, мне необходимо знать: что ты помнишь про амбар?

Мать потянулась поверх ручки переключения скоростей и оторвала руку Лидии от шнурков.

Лидия отвела взгляд от напряженного лица матери. Ей не хотелось думать про амбар.

– Я опаздываю на математику, мам, – сказала она, выдергивая руку и открывая пассажирскую дверцу.

Она накинула рюкзак на правое плечо, зажимая в кулаке записку, которую должна была отдать учительнице.

– Я люблю тебя, малышка, – крикнула ей вслед Луиза, но Лидия уже торопливо преодолела дорожку, ведущую к школе, и потянула на себя тяжелую дверь, слизкую от пальцев всех других детей, которые успели потрогать ее с утра.

Добравшись до класса, Лидия с облегчением обнаружила, что вместо математики, которая стояла в расписании, придурочный папаша Стефани собирается рассказать им о профессии биолога. На нем были лиловый галстук-бабочка и брюки в клетку, и, хотя он еще даже не начал говорить, Стефани уже покраснела как рак.

– Мои юные друзья, – произнес он, – мадемуазели и месье, сегодня я намерен приоткрыть перед вами тайный мир микробов, которые живут в нас, на нас и вокруг нас. Мы никогда не бываем в одиночестве. Нам всегда и повсюду сопутствуют бактерии, вирусы и грибы. Здорово, правда?

Четвероклассники смотрели на него с подозрением. Лидия попыталась поймать взгляд Джози, но та отвернулась.

– На прошлой неделе я прошелся по вашей школе и взял пробы из разных мест. У себя в лаборатории я поместил их в чашки с питательным раствором, а затем сделал слайды, чтобы вы, юные натуралисты с горящими глазами и пытливыми умами, могли увидеть этих микроскопических существ, обитающих среди вас. Миссис Голубицки, вы не будете так добры выключить свет?

– Конечно, мистер Вейсман, – сказала та, и на мгновение Лидии показалось, что она сейчас сделает книксен.

Застрекотал диапроектор.

– Так, мои юные друзья, – произнес мистер Вейсман, покачавшись на подошвах. – Первая проба взята со стаканчика с цветными карандашами. И посмотрите только, что я обнаружил.

Он щелкнул переключателем, и на экране возникло припыленно-коричневое изображение, похожее на мохнатую гусеницу c угрожающей закорючкой хвоста.

– Эшерихия коли, или кишечная палочка! – почти прокричал он. – Кто-нибудь знает, что это такое?

«Юные друзья» дружно пожали плечами, за исключением Стефани, которая покраснела еще сильнее – так сильно, что этого нельзя было не заметить даже в темноте.

– Ее можно обнаружить в фекальных массах, более известных вам как какашки. Большинство видов безвредны, однако этот вызывает диарею, а если по-простому – понос.

Четвероклассники захихикали, а Стефани спряталась за волосами. Мистер Вейсман вновь щелкнул переключателем, не обращая внимания на смешки и грозное шиканье миссис Голубицки.

– Вот эта проба была взята с входной двери школы, и, вполне предсказуемо, мы обнаружили стрептококки. Это то, что вызывает ангину, а иногда – трудноизлечимые кожные инфекции.

Лидия вспомнила про слизкую дверь, и ладони у нее немедленно зачесались. Стрептококки на экране походили на кольчатых червей, и она чувствовала, как они ползают по ее коже.

– А это сальмонелла со столика в школьном кафетерии. Кстати, миссис Голубицки, нам нужно об этом поговорить. Но самая классная находка была сделана на игровой площадке среди деревьев за футбольными воротами.

Лидия встрепенулась. Это было ее секретное место, где она пряталась в ожидании тайного знака. У нее мелькнула мысль, что, возможно, это и есть тот самый миг, которого она все это время так ждала, а мистер Вейсман – ничего не подозревающий магический эмиссар.

– Я взял пробу почвы и обнаружил – барабанная дробь! – (Лидия распрямилась на стуле.) – хламидию пситаци, известную в просторечии как орнитоз!

«Мамамамамамамамамама», – подумала она.

Лидия знала, что по-прежнему находится за партой, но в то же самое время почувствовала, как перенеслась из класса куда-то невообразимо далеко и из этой невообразимой дали смотрит на изображение хламидии пситаци на экране – студенистый плевок c шипастыми шарами яда внутри. Одновременно она смотрела на свою мать, Луизу, с опухшим от слез красным лицом.

– Чертов орнитоз! – говорила она прошлой весной. – У меня просто в голове не укладывается, что Алан умер от чертового орнитоза!

В классе мистер Вейсман продолжал лекцию.

– Это целый тайный мир, – произнес он, понизив голос, отчего стал похож на конферансье.

Лидия смотрела на класс cверху, и ей казалось, что оболочку мира рассекли и внутри обнаружился другой, невидимый мир, подсвеченный в полутьме класса, как биолюминесценция, которую они наблюдали прошлым летом на Кейп-Коде. Сальмонеллы, стрептококки и кишечные палочки ползали, кружились и плавали, и их хвосты терлись обо все поверхности. Обслюнявленные волосы Стефани мерцали угрожающей, вспыхивающей жизнью. Одноклассники вертелись и ерзали на стульях, не в силах усидеть на месте.

– Фу, гадость какая, – пробормотал Джаред Манзини.

– О, – сказал мистер Вейсман, – не беспокойся. Люди не могут заразиться хламидией пситаци.

– Это неправда, – заявила Лидия и изумилась звуку собственного голоса: тому, что она по-прежнему находится в классе вся, целиком. – Это просто-напросто неправда.

Голос у нее задрожал.

– У моей мамы есть лучший друг, Пол. Его любовник Алан в прошлом году умер от орнитоза. – При слове «любовник» класс грохнул; Лидия возвысила голос, чтобы перекрыть шум. – Это одна из самых распространенных оппортунистических инфекций!

– Ли-ди-я! – рявкнула миссис Голубицки. – Это совершенно неприлично. Прошу прощения, мистер Вейсман. Лидия, марш в кабинет директора. Живо.

– Но это правда, – повторила Лидия.

Она дрожала всем телом, потому что никогда прежде на нее не кричал учитель. Ни разу в жизни. А потом, униженная, она по-настоящему расплакалась, утирая жгучие слезы слизкими руками, кишевшими стрептококками, кишечными палочками и сальмонеллами.

Всю дорогу до директорского кабинета у нее было такое чувство, будто она находится под водой в том холодном пруду у подножия холма, а над ней кружат кусачие черепахи. Плывя по коридору, она думала о студенистых плевках и своем секретном месте, а еще о том, что Алан под конец стал напоминать голодающего оленя, которого она видела из окна кухни в прошлом году в марте, – одни глаза, ребра и страх. Она плыла и думала, плыла и думала, скользя взглядом по витринам со спортивными кубками и плакатами о вреде наркотиков, и тут в мозгу у нее забрезжило ужасающее подозрение, которое все крепло и крепло, пока не просочилось вглубь ее костей. Где-то, когда-то она, должно быть, неосмотрительно загадала желание. Разве не этого она всегда хотела? Увидеть магический мир, скрытый в глубине под миром обычным? Но теперь, когда она его увидела, все, чего ей хотелось, это его развидеть, потому что он оказался кошмарным, и она была в нем совершенно одна и не могла защитить ни себя, ни тех, кого любила.

Поначалу она всего лишь боялась прикасаться к круглым дверным ручкам, похожим на ту, что была у школьной двери, но эта боязнь очень быстро распространилась вообще на все дверные ручки, и на дверные петли, и даже на красивые посеребренные пластины на распашных, как в салунах Дикого Запада, дверях кухни, которые она раньше так любила – любила воображать себя ковбоем, который с молодцеватым видом проходит внутрь, или официанткой, которая плечом открывает створку, потому что в руках у нее стопка тарелок. А потом она перекинулась на другие вещи: рукоятки кранов, держатели бумажных полотенец, крышки мусорных бачков, даже библиотечные книги, ведь кто знает, какими руками их трогали, к тому же они все вечно в бурых пятнах непонятного происхождения, которые, конечно, могли быть шоколадом, но, скорее всего, на самом деле были какашками.

Леон пытался ее урезонить и однажды даже перенюхал все страницы книги одну за другой, чтобы убедиться в их безобидности.

– Я не думаю, что это какашки, – уверял он. – Они ничем не пахнут. Но, даже если это и какашки, как они тебе навредят?

– А вдруг я чем-нибудь из-за них заболею? – спрашивала она снова и снова.

– Я не собираюсь больше называть тебе волшебные слова, – потеряв терпение, отрезал Леон. – Тебя ничто не переубедит. У тебя уже есть «преходящее»…

– Нет у меня ничего! – взвилась Лидия, отрицая слово, которое они использовали в те периоды, когда она перескакивала с одного иррационального страха на другой, точно колибри, перепархивающая от цветка к цветку.

Но она знала, что оно есть. Разумеется, это было «преходящее». Это всегда было «преходящее». Иногда она пыталась вспомнить свою жизнь до него, но в ее мозгу всплывали лишь какие-то фрагменты образов, похожие на обрывки фотографии: пикник на высоком каменистом обрыве; мокрая отцовская борода, с которой ей на голову капает вода; жаба, неожиданно решившая пописать прямо на ее крошечную ладошку. Казалось, она появилась на свет в том кругу в амбаре, в ожидании, когда мать ее спасет.

Леон был терпеливее Луизы, но в конце концов терпение лопнуло и у него. Он вышел из себя во вторник, когда обнаружил, что Лидия открывает кухонную дверь в резиновых перчатках. Он некоторое время внимательно наблюдал, как она аккуратно, точно хирург, стянула их, бросила на пол, а затем наклонилась, чтобы поднять при помощи полиэтиленового пакета.

– Лидия, что происходит? – осведомился он, нарушив тем самым ее сосредоточение, так что она дотронулась до внешней стороны правой перчатки голой рукой.

– Папа! – взвизгнула она, бросаясь обратно к кухонной раковине. – Не приставай ко мне!

Он последовал за ней к раковине, беспомощно глядя, как она локтем повернула кран и принялась тереть в руках кусок мыла, методично намылив сперва ладони, а затем тыльную сторону рук. Затем она поскребла брусок ногтями, чтобы загнать под них мыльную стружку, после чего тщательно извлекла ее оттуда при помощи большого пальца. Завершив цикл, она, если это было необходимо, сразу же начинала его заново. Необходимо это оказывалось практически всегда.

– Лидия, остановись. Посмотри на меня, – взмолился Леон. – Что самое ужасное может случиться, если ты потрогаешь дверную ручку голыми руками?

– Не знаю! – закричала Лидия, избегая смотреть отцу в глаза. – Я могу умереть. Там могут оказаться микробы, которые ты принес из метро, я могу до них дотронуться, занести себе в рот и от этого умереть!

– На этой ручке нет ничего, что могло бы тебя убить, – сказал он. – Честное слово.

– Но мистер Вейсман брал пробы! Существует целый тайный мир, который мы не можем увидеть!

– Чертов Вейсман, – пробормотал себе под нос Леон. – Лидия, все невидимое не опасно. Да, существуют всякие штуки, которые мы не можем увидеть невооруженным взглядом, но большинство из них безвредны. Честное слово, я не привез из города ничего страшного.

– Откуда ты знаешь? – не сдавалась она. – Ты не можешь этого знать без микроскопа и без лаборатории. Ты не можешь этого знать!

Леон вздохнул.

– Послушай, малышка, мы вообще не можем ничего знать наверняка. Так уж устроен мир. Когда ты утром встаешь с постели, нет никаких гарантий, что ты доживешь до конца дня. Меня может сбить машина на парковке на Гранд-Юнион. Или когда я буду переходить Шестьдесят Восьмую улицу. Но если бы я стал думать о такой вероятности – а она совершенно ничтожна… – Он немного помолчал, понимая, что вступает на опасную территорию. – Если бы я стал думать о такой вероятности, то никогда бы не встал с постели.

– Ты пытаешься ее успокоить, Леон, или читаешь университетский курс по экзистенциализму? – крикнула из соседней комнаты Луиза.

– Иди ты к черту, Луиза! – рявкнул в ответ Леон, хотя из них двоих он всегда был более уравновешенным. – Я пытаюсь хоть что-то с этим сделать! Лидия. Посмотри на меня. Я прожил на свете тридцать восемь лет, и со мной ни разу не случилось ничего ужасного. По-моему, это неплохие шансы. Всегда нужно закладываться на наиболее вероятный сценарий развития события. А вероятность того, что на этой ручке может находиться что-то даже минимально опасное, очень, очень мала. Я бы даже сказал, ничтожна.

– Но такая вероятность все равно существует, – упрямо возразила Лидия, начиная намывать руки по третьему кругу.

– Не в действительности, малышка. Не в действительности. Я настолько в этом уверен, что готов облизать дверную ручку, чтобы это доказать. Если я оближу дверную ручку и со мной ничего не случится, ты выключишь воду?

Лидия с каменным лицом принялась намыливать руки в четвертый раз.

– Серьезно, Лидия, закрой кран, – потребовал Леон.

Она упорно избегала смотреть на него, с остервенением соскребая с ладоней что-то, видимое ей одной.

– Лидия, а ну закрой чертов кран! – заорал он, не выдержав. – Все, хватит, сейчас я оближу дверную ручку. И пол тоже. И даже унитаз, если от этого ты перестанешь намывать руки!

С этими словами он двинулся к двери.

– Папочка, не надо! – завизжала Лидия. – Пожалуйста, папочка! Мама, скажи ему, чтобы он перестал! Скажи ему!

Леон не остановился. Он пытался неуклюже опуститься на одно колено перед дверью, когда в кухню вошла Луиза.

– Леон, – произнесла она неестественно спокойным тоном, – встань с пола и прекрати мучить нашу дочь. Лидия, выключи воду.

Та повиновалась, закрутив кран локтем. Луиза оторвала от рулона с бумажными полотенцами несколько квадратиков и принялась вытирать дочери руки.

– Сейчас еще только октябрь, а у тебя уже цыпки, – прошептала она Лидии в волосы, осторожно промокая растрескавшуюся воспаленную кожу, а потом, уже нормальным голосом, чтобы ее услышали и Лидия, и Леон, добавила: – Все, пора положить этому конец.

В субботу, вместо того чтобы, как обычно, устроить бранч с бейглами, Луиза запихала Лидию на пассажирское сиденье, а на заднее загрузила термосы с горячими напитками и гору теплой одежды. Лидия пристегнулась и стала терпеливо ждать, пока ее родители ругались на подъездной дорожке. Ей лень было даже сообщать им, что она прекрасно их слышит, поскольку после эпизода с дверной ручкой они только и делали, что беспрерывно ругались.

– Это самонадеянно и безответственно, – яростно шептал Леон, хотя это был скорее крик, чем шепот. – По-твоему, ты можешь создать какой-то факакте[17] ритуал, и ОКР[18] пройдет как по мановению волшебной палочки? ОКР так не работает. Во всех медицинских публикациях говорится, что нельзя поощрять магическое мышление. Чем больше ритуалов ты совершаешь, тем больше становится потребность в них.

– Ты сам себя слышишь? – закатила глаза Луиза. – Во времена моего детства все медицинские публикации утверждали, что у меня страх кастрации. Хоть на секунду прекрати быть психотерапевтом и доверься своим инстинктам. Последнее, что нам нужно, это искоренить в Лидии магическое мышление. Это самый ценный ее дар. Нам нужно просто найти магию, которая сработает в ее случае.

– Я не предлагаю уничтожить ее воображение. Не надо делать вид, что ты меня не понимаешь.

– И что же тогда ты предлагаешь? Орать на нее и облизывать дверные ручки?

– Ты же знаешь, как мне стыдно за свой срыв! – схватился за голову Леон.

– И почему тогда ты не даешь мне попробовать этот способ? – поинтересовалась Луиза. – Как он может ей повредить?

– Я не знаю, – сказал Леон. – Просто это выглядит как психологический эксперимент над ребенком.

– Психологический эксперимент?! – Луиза уже и не пыталась говорить шепотом. – Это по твоей части, не по моей! Это же не я пыталась испробовать на ребенке мишигине[19] техники Барри!

– Метод Станиславского, – сказал Леон. – И я испробовал его на себе, а не на ней.

– А, ну да. Метод Станиславского. – Луиза произнесла эту фразу нарочито низким голосом, и Лидия поняла, что она изображает Барри. – Смесь актерской техники с психоанализом.

– Я не понимаю, что плохого в том, чтобы попытаться получше ее понять, – сказал Леон.

– Угу, ты провел один день, «вжившись в ее роль», и это так тебя напугало, что ты запаниковал и принялся облизывать дверные ручки.

– Я не… – Он не стал договаривать.

– А теперь попробуем мой подход, – сказала Луиза.

Леон фыркнул.

– Не надо вести себя так пренебрежительно. Разве это не то, за что ты в теории любишь меня, Луизу, ведьму из Борщового пояса? Это то, чем я спасаюсь. То, чем я всегда спасаюсь.

Они некоторое время молча смотрели друг на друга.

– Мы ругаемся потому, что просто боимся за нашего ребенка, – сказал Леон, озадачив Лидию, потому что, хотя его слова и звучали примирительно, произнес он их на тех же повышенных тонах.

– Разумеется, – отозвалась Луиза.

Они сердито посмотрели друг на друга.

– Иногда, – произнес Леон уже тише, и Лидии пришлось напрячь слух, чтобы его расслышать, – я думаю, что, если бы мы тогда не отправили ее в Мисти-Медоуз, может…

– Прекрати. – Луиза вскинула ладонь, потом уперла ее ему в грудь. – Даже я знаю, что это прямой путь к помешательству.

Леон накрыл ее ладонь своей, и они, склонив головы друг к другу, принялись перешептываться. Лидия не смогла разобрать ни слова, потому что, по всей очевидности, они не возражали против того, чтобы она слышала все те гадости, которые они говорили друг другу, но только не приятные вещи.

К тому времени, когда Луиза наконец-то уселась на водительское сиденье, Лидия успела стянуть с себя три слоя одежды.

– Мама, я тут уже вся спарилась! Что ты так долго?

– Прости, малышка.

– А куда мы поедем? Почему папа считает, что этот план – факакте? И что это за план? А сэндвичи ты сделала с тем джемом, который я люблю, или с тем джемом, который я не люблю?

– В Катскильские горы, раз, – ответила Луиза, загибая пальцы. – Два, потому что кое у кого скудное воображение. Три, едем в горы, чтобы найти магический источник защиты. Четыре, джем – ежевичный, который ты любишь.

Она продемонстрировала Лидии кулак из четырех пальцев.

– У меня осталось всего шесть пальцев. Ты намерена задать мне еще шесть вопросов или мы можем ехать?

– Мы. Можем. Ехать, – ответила Лидия приглушенным голосом, через голову стягивая свитер.

Мать сунула в магнитолу кассету Пола Саймона и принялась подпевать. Музыка была такой громкой, а деревья вокруг такими яркими, что мозг Лидии превратился в калейдоскоп цветов и звуков, и, как она ни старалась, ей так и не удалось вспомнить, что именно так ее беспокоило.

Луиза съехала с шоссе перед Вудстоком и принялась бесконечно петлять по проселочным дорогам, забираясь все выше и выше в горы, пока машина не начала возмущенно скрипеть от натуги.

Когда Лидия подумала, что сейчас ее вырвет, Луиза неожиданно повернула направо и съехала с дороги в небольшую ложбину.

– Все, приехали, – объявила она. – Надевай обратно все, что сняла.

Пока Лидия застегивала пуговицы и молнии, Луиза вышла из машины и принялась методично забрасывать ее со стороны водительского сиденья ветками.

– Мам, что ты делаешь?

– Выполняю условия. Никто не должен знать об этом месте.

– Мы прячем машину? – спросила Лидия, против воли ощущая прилив возбуждения.

Все это начинало походить на какую-то тайную миссию.

Луиза надела на плечи большой рюкзак, в котором загадочно что-то позвякивало, закрыла дверцы и отошла на несколько шагов, чтобы полюбоваться на дело своих рук с дороги.

– Лидия! Поди-ка сюда и скажи, можешь ли ты разглядеть машину.

Лидия выбралась на дорогу.

– Нет. Ее совершенно не видно. Мама, ты просто мастер маскировки!

Луиза вскинула брови:

– Да, у меня очень даже неплохо получается. Ну что, ты готова немного пройтись?

Лидия кивнула.

– Но хочу тебя предупредить: как только войдем в лес, мы покинем обычный мир и начнем наш магический поиск. Мы пройдем по пути, которым ходят лишь животные и пилигримы.

Луиза наклонилась, открыла рюкзак и вытащила несколько хорошеньких старомодного вида стеклянных флакончиков с затычками из пробки. Выглядели они так, будто раньше в них хранились магические зелья.

– Добравшись до источника, мы наполним четыре из них водой, а пятый – камешками, которым вода передала свою магическую силу. Твоя задача – собирать по дороге камешки и гальку. Так что смотри внимательно по сторонам, чтобы не пропустить ни одного необыкновенного камешка!

Лидия с серьезным видом кивнула, уже высматривая на земле кусочки кварца и гладкие округлые голыши.

Луиза двинулась вперед по узкой тропке, и Лидия немедленно почувствовала себя героиней сказки. По мере того как они все дальше углублялись в заросли кустов и колючей ежевики, в карманах ее прибывало и прибывало тщательно отобранных камешков.

– Слышишь плеск воды? – спросила Луиза.

Лидия и в самом деле различила вдали еле слышное журчание, которое с каждым шагом становилось все громче. Луиза повернула направо и принялась карабкаться по валунам и замшелым каменистым уступам. Лидия изо всех сил старалась не отставать. В обычных обстоятельствах она уже давным-давно начала бы ныть и жаловаться, но не сегодня, потому что это была не просто дурацкая прогулка. Это был благородный поиск. Они пробрались сквозь березовую рощицу и внезапно очутились прямо перед небольшим водопадом.

– Ну вот мы и пришли, – объявила Луиза. – Но мы не можем просто подойти к источнику. Нужно выпустить магию на свободу и доказать, что мы ее достойны. Видишь вон ту узенькую тропку за водопадом? Она ведет в пещеру, и если ты будешь в точности исполнять все мои указания, то, когда мы дойдем до конца пещеры, увидим его – источник Защиты.

– Но как мы узнаем, что все делаем правильно?

– Все просто. Если мы что-то сделаем неправильно, никакого источника не увидим. Я уже совершала этот магический обряд.

– И что нужно делать? – спросила Лидия, страшась, что где-нибудь напортачит и магия не сработает.

Луиза наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Тут нет совершенно ничего сложного, малышка. Мы откроем дверь между нашим миром и миром магии при помощи элементарного музыкального заклинания. Когда войдем в пещеру, будем тянуть ноту «до». – Она промычала ноту, и Лидия повторила за ней. – Она входит в резонанс со стенами пещеры. Ты поймешь, что делаешь все правильно, если тебе будет казаться, будто в голове нет ничего, кроме этого звука. В общем, мы будем просто тянуть ноту «до», а потом, когда дойдем до конца пещеры, там будет источник. Поняла?

– Поняла, – тихим голосом ответила Лидия.

– Не нужно бояться. – Луиза взяла ее за руку. – Ты поймешь, что все делаешь правильно. Ты это почувствуешь.

Они зашли за водопад, и Луиза затянула ноту «до». Лидия последовала ее примеру. Они пригнулись и вошли в маленькую пещеру. Мама была права. Звук немедленно заметался, отражаясь от стен, завибрировал во всем ее теле; голова теперь казалась пустым котелком, заполненным одной-единственной нотой. Ее голос стал неотличим от голоса матери, словно обе они были единым телом, сотканным из звука. Лидия следом за Луизой протиснулась в крошечное отверстие в противоположном конце пещеры, и они вновь очутились на открытом воздухе, меж трех скалистых стен.

– А вот и он, – прошептала Луиза, указывая на ручеек, льющийся из практически идеального каменного желоба, выточенного многими столетиями дождей и ветров. – У тебя все получилось, малышка. А теперь я должна воззвать к Духу Гор.

С этими торжественными словами Луиза спустила с плеч рюкзак и, подойдя к воде, подставила под струйку сложенные ковшиком руки.

– О священный источник, мы усталые путницы, измученные тяготами этого мира. Прошу тебя, даруй нам защиту твоих сакральных вод.

Мать выпила воды из сложенных ковшиком рук, потом предложила выпить Лидии, и та послушно раскрыла рот, совсем как голодный птенец. Вода показалась ей вкуснее и чище всего, что ей доводилось пить за всю жизнь. Она была как – Лидия на секунду задумалась, пытаясь подобрать нужное слово, – как жидкий хрусталь.

– Ну вот, – объявила Луиза. – Ты испила вод Защиты.

Лидия почувствовала себя сильной, могущественой и полной энергии.

«Похоже, вода уже действует, преображая меня изнутри», – подумала она.

– Но чары не длятся вечно, – изрекла Луиза голосом, который Лидия про себя начала называть «голосом жрицы», – поэтому мы сейчас наполним эти флакончики, погрузим в воду эти камни и возьмем их с собой, чтобы иметь возможность продлевать их действие всякий раз, когда в этом возникнет необходимость.

Лидия послушно вывернула карманы и разложила камешки на мшистом каменном уступе под струйкой воды.

«Сколько пилигримов проделывали это до нас?» – задалась вопросом она, глядя, как холодная вода сочится у нее между пальцев, и чувствуя, как она укрощает зуд в растрескавшейся коже.

Луиза достала флакончики, и они наполнили один водой и еще один – камешками. Когда мать вскинула их над собой, подставляя солнцу, Лидия смогла разглядеть все пузырьки воздуха и все щербинки в голубом стекле.

– Мы не должны слишком долго здесь задерживаться. Не стоит испытывать терпение горных духов, – сказала жрица Луиза, а затем добавила своим обычным голосом: – К тому же нам давно пора перекусить.

Лидия неохотно развернулась с тем обреченным чувством, какое бывает после дня увлекательных игр, когда за тобой приходят родители, чтобы забрать домой.

– Что ты делаешь, малышка? Мы не можем просто пройти обратно через магическую пещеру. Нужно закрыть за собой дверь.

Лидия улыбнулась, радуясь возможности не возвращаться пока обратно в страну арахисового масла и джема.

– Ты помнишь, какую ноту нужно петь?

– Да, – сказала Лидия.

– Хорошо. Тогда пойдешь первой.

Лидия негромко замычала, и Луиза произнесла:

– Благодарю вас, о священные воды.

И они обе вошли в мшистую пещеру, изгнав из своего сознания все, кроме медового цвета ноты «до».

Хотя они перекусили сэндвичами с арахисовым маслом и джемом на краю ложбины, болтая об обычных вещах, чувство ликования переполняло их всю дорогу вниз с горы, и потом – в машине, до самого шоссе. Лидия даже смогла на мгновение задуматься о том, что в понедельник ей снова нужно в школу, без привычного ощущения ледяного ужаса под ложечкой.

– Мне кажется, я исцелилась, – сказала она матери.

– Давай, преходящее, уходи! – произнесла Луиза.

Лидия захихикала, хотя мать вела себя как полная дурочка.

– Я выпила столько мятного чая, что мне теперь нужно в туалет, – сообщила Луиза, заезжая на стоянку для отдыха. – Ты со мной или подождешь в машине?

Она вскинула брови, глядя на Лидию. Та задумалась над вариантами. Можно было потерпеть до дома или, собравшись с мужеством, бросить вызов описанным полам и измазанным невесть какими субстанциями кабинкам.

«Давай, преходящее, уходи!»

– Я с тобой, – сказала она.

– Отлично, – улыбнулась Луиза. – Положи на всякий случай в карман пару камешков. Для дополнительной защиты.

Лидия расстегнула молнию на рюкзаке и вытащила белоснежный кусок кварца – для правого кармана – и гладенький круглый голыш для левого. Затем она тщательно закупорила флакончик, застегнула рюкзак и, как отважная героиня, направилась в туалет. Там она бесстрашно зашла в первую же кабинку, не посмотрев даже, какая из них почище. Стульчак был забрызган мочой, но она не запаниковала.

«Я просто пристроюсь над ним, – подумала она. – Ничего страшного».

Она расстегнула джинсы и стянула их, поддернув вверх штанины, чтобы не волочились по полу. Струя мочи ударила в унитаз с такой силой, что вода обрызгала бедра. У нее промелькнула мимолетная мысль о незримых мирах в каждой капле туалетной воды, но потом она вспомнила о лежащем в кармашке куске кварца и представила, как микроскопические чудовища съеживаются, бессильные против магии источника. «Давай, преходящее, уходи». Лидия дописала и на мгновение зависла над унитазом, пытаясь сообразить, как в три погибели одновременно удержать джинсы и дотянуться до туалетной бумаги. Она поменяла руки, подхватив джинсы левой, а правой оторвав квадратик бумаги, когда услышала, как что-то звякнуло, и краешком глаза увидела на полу что-то белое и круглое.

– Нет! – прошептала она.

Кварц выпал из кармана и, рикошетом отскочив от пола, приземлился прямо в лужу мочи.

На Лидию разом обрушились все тайные ужасы туалетной кабинки, словно включили свет: использованная туалетная бумага, приставшая к подошве правой кроссовки; что-то бурое (то ли кровь, то ли засохшие какашки), размазанное по диспенсеру для туалетной бумаги, липкий пол под ногами.

Источник остался где-то там, очень далеко. Бедра горели от напряжения; парализованная, она застыла над унитазом.

– Лидия? – послышался снаружи голос матери. – Ты что так долго?

Лидия не могла ответить. Она увидела приближающиеся к кабинке мамины трекинговые ботинки, потом над дверцей показалась ее голова. При обычных обстоятельствах Лидия сгорела бы со стыда, но сейчас она пребывала в таком ужасе, что просто не способна была испытывать чувства столь прозаические, как смущение.

– Мама, – только и смогла выдавить из себя она, кивнув в сторону кварца.

– Ох, милая, – сказала Луиза с бесконечной печалью в голосе. – Я сейчас все исправлю.

С этими словами она присела еще ниже и, просунув руку под дверцу, извлекла кварц из лужи мочи. Лидия в ужасе наблюдала. Исправить это было уже невозможно.

Когда они вернулись в машину, Луиза немедленно расстегнула рюкзак и откупорила один из голубых флакончиков.

– В каком месте тебе требуется очищение? – спросила она, пытаясь снова изобразить жреческий голос.

На миг поддавшись искушению, Лидия провела быструю инвентаризацию своего тела и мысленно отметила места, которые были настолько грязными, что, казалось, жарко пульсировали: низ штанин, тыльные стороны ладоней, которыми она касалась кранов, когда мыла руки; бедра там, куда попала туалетная вода.

– Показывай, – сказала Луиза. – Я протру тебя водой. Нет, это не имеет смысла. Ты можешь ее выпить, и она очистит тебя изнутри.

Лидия уловила в голосе матери нотки паники и отчаяния. Она чувствовала себя полной дурой. Разумеется, никакого источника Защиты не существовало. Она посмотрела на пыльные флакончики и поняла, что мать, должно быть, купила их в своей любимой антикварной лавке в Наяке, а ценники и остатки клея соскребла ногтем.

– Лидия, – сказала мать и взяла ее руки в свои.

Девочка выдернула их и отвернулась к окошку.

– Не надо разговаривать со мной как с маленькой, мама. Я же не идиотка.

– Ох, малыш. Я вовсе не считаю тебя идиоткой. Я не знала, что еще делать. Иногда ритуалы помогают. Мне они помогли. Я просто хотела, чтобы ты перестала страдать.

Когда они приехали, Лидия ворвалась в дом, сбросила с ног кроссовки; очень аккуратно, чтобы не прикоснуться к штанинам снизу, стащила с себя джинсы и оставила их валяться на полу. Потом, полураздетая, направилась к кухонной раковине и тыльной стороной ладоней повернула краны.

– Я облажалась, – донесся до нее мамин голос, а потом мама заплакала.

Лидии было на это плевать, вот только ей не было плевать. Она налила на руки еще жидкого мыла.

– Я думала, что смогу все исправить, – сказала Луиза Леону. – Она считает, что я держу ее за идиотку, но это именно то, что я сделала бы для себя самой, ты же знаешь.

Отец приглушенно что-то забормотал, утешая ее, и Лидия поняла, что он уткнулся лицом Луизе в волосы.

– Я думаю, в этом-то и проблема, – произнес Леон. – Мы должны бросить попытки ее починить.

– Это то, что тебе сказал Барри?

– В общем и целом. Он посоветовал присоединиться к ее логике и дать ей передышку от «экзистенциального ужаса борьбы с враждебным миром в одиночку».

– Что это означает? – спросила Луиза, а потом они вместе поднялись наверх, и Лидия больше не могла их слышать.

Несколько минут спустя Лидия услышала, как Леон вошел в кухню.

– Хватит говорить обо мне, – произнесла она, не поворачивая головы. – Я только и слышу, как вы говорите обо мне, будто я порчу вам жизнь. Почему взрослые вечно считают, что дети их не слышат?

Она обернулась к Леону, чтобы посмотреть, слушает ли он ее. Действительно ли он ее слушает.

Его глаза были крепко зажмурены.

– Прости, – сказал он. – Ты права. Я думаю, ты была права относительно очень многих вещей.

Они некоторое время молчали, слушая журчание льющейся из крана воды.

– Мне местечко найдется? – спросил он и, подойдя к раковине, встал рядом с Лидией и принялся закатывать рукава.

Она кивнула и подвинулась, а он тем временем взял жидкость для мытья посуды и обильно полил руки, после чего сунул их под теплую воду.

– Ну и как это делается? – спросил он, когда средство вспенилось.

Лидия показала ему правильный порядок действий: большой палец – указательный – средний безымянный – мизинец – один-два-три – смыть – намылить – смыть – намылить – перейти к другой руке. Леон сосредоточенно нахмурился и принялся повторять за ней слова, следуя ее инструкциям.

– Так правильно? – уточнил он.

Лидия кивнула.

Она не знала, сколько времени они полоскались в воде, намывая руки. Большой палец – указательный – средний – безымянный – мизинец – один-два-три – смыть – намылить – смыть – намылить-перейти к другой руке. Может, несколько минут, а может, и час. Потом Леон взял ее руки в свои, аккуратно потер их под водой, сполоснул и снова намылил.

– Если ты вдруг не в курсе, – сказал он, шутливо подтолкнув ее локтем, – я феноменально надуваю мыльные пузыри.

Он прижал кончик большого пальца к кончику безымянного, осторожно сложив из них кольцо так, чтобы не повредить тонкую мыльную пленочку. Потом легонько дул на нее до тех пор, пока на его мыльной ладони не образовался большой пузырь. Тогда он перевернул ладонь так, что пузырь оказался вверху, и снова легонько дунул, и пузырь, оторвавшись от его руки, поплыл по воздуху и взмыл под потолок кухни. Когда он лопнул, Лидия заплакала.

– Я не могу пойти в школу в понедельник, – произнесла она негромко.

– Я знаю, – отозвался Леон. – Мы с мамой все обсудили. Мы переведем тебя обратно в вальдорфскую школу.

Лидия кивнула. Леон надул еще один пузырь. Она представила, что находится внутри вместе с отцом. Они держатся за руки, а теплый ветерок уносит пузырь с ними прямо в небо. Ей хотелось остаться навечно жить в этом герметичном пузыре вместе с папой, где они будут надежно ограждены от всех незримых опасностей.

Они вместе выдували пузыри, пока не стало смеркаться. Когда вошла Луиза и включила свет, Лидия увидела отражения их удивленных лиц в кухонном окне. Она смотрела на мир, обнаружившийся в стекле, и на мгновение он не показался ей ни чуждым, ни угрожающим. Он просто походил на их кухню.