Все должно было быть совершенно не так. Она не должна была весь день сидеть в глуши наедине с вопящим младенцем.

Каждое утро было сизифовым повторением тех же неблагодарных дел, что и накануне. Нужно было менять те же подгузники, мыть ту же посуду, думать те же мысли. Из крана капало столько же раз в минуту (двенадцать, она подсчитала), а холодильник тарахтел и гудел в сумбурном ритме, который ей так и не удалось уловить. И дождь, этот нескончаемый мерзкий дождь.

Когда они строили планы переехать за город, Жанин и Дэн Шефтели собирались купить лошадиную ферму неподалеку, и Жанин с Луизой хотели переоборудовать амбар под музыкальную студию. Луиза воображала, как они вдвоем будут варить в огромных тазах яблочное пюре из собственных яблок и музицировать на верхнем этаже амбара – и пылинки будут танцевать в лучах солнца, льющихся из окон на струнные инструменты, а их отпрыски в это время будут босиком играть на зеленой лужайке.

«Бредовые хипповские фантазии», – подумала Луиза, глядя на голый двор.

Луиза с Леоном подписали договор о покупке дома, когда зима была уже на последнем издыхании, в агрессивно солнечный день, который делал все вокруг чистым и полным надежды, таким непохожим на манхэттенское месиво из снега и отбросов, ждавшее их в городе. В тот вечер они пригласили Шефтелей к себе, чтобы отпраздновать. Пока Луиза пыталась одновременно закидывать себе в рот тайскую еду и кормить голодную Лидию, Жанин призналась:

– Мы решили, что не хотим уезжать из города.

Луиза с Леоном уставились на них, как громом пораженные.

– Но у нас же был план! – возмутилась Луиза.

Жанин избегала смотреть ей в глаза.

– Я просто не хочу жить слишком далеко от пад-тая, – сказала она, пристроив картонную коробочку с едой на своем семимесячном животе и жестикулируя палочками.

В ту ночь, уже лежа в постели, Луиза с Леоном смотрели в потолок.

– Думаешь, мы сделали ошибку? – спросила Луиза.

– Нет, – отозвался Леон. – Вспомни про камин, деревянные полы и большой двор! Мы будем сами выращивать овощи. Ты можешь открыть музыкальную школу и без Жанин. Они нам не нужны.

Луиза кивнула и засунула холодные ноги под колени Леона, представляя, как будет греть их перед камином.

Но все пошло совершенно не по плану. Едва они переехали, как полил дождь. Он лил и лил дни напролет в каких-то библейских масштабах, а две ее любимые радиостанции беспрерывно вели сборы средств. Порой Луизе становилось так одиноко, что она делала пожертвование только ради того, чтобы услышать человеческий голос, в результате чего у нее образовалась компрометирующая коллекция полотняных сумок с логотипами радиостанций; она прятала их в шкафу на втором этаже.

Она смотрела в залитое дождем окно и пыталась вспомнить, какое сегодня число, но у нее не получалось. Дни слились в одну сплошную неразличимую круговерть. Она знала лишь, что сегодня вторник, зависший где-то посреди нескончаемой дождливой весны. Единственное, что отличало сегодняшний день от вчерашнего и позавчерашнего, это что ей с утра не удалось выкроить свои десять минут уединения в душе перед тем, как Леон ушел на работу. Он эгоистично засел в туалете с «Нью-Йорк таймс», а потом оказалось, что он опаздывает, так что малышка беспрерывно висела на ее липком теле с шести утра.

«Жанин должна была сейчас быть здесь, – билась в голове мысль. – Жанин должна была сказать: „Давай я ненадолго возьму малышку на себя“».

Тогда Луиза смогла бы наконец принять этот чертов душ, и подремать, и вспомнить, что она любит своего ребенка. Потому что сейчас она вовсе не была так уж в этом уверена. Откровенно говоря, сейчас она была уверена совершенно в противоположном.

Забеременев, она поначалу чувствовала себя так, будто нашла экзистенциальную лазейку и способ обмануть вселенную; будто в жизненной «Монополии» ей выпала карточка «Выйти из тюрьмы», высвобождающая ее из оков неизбывного одиночества, базовой опции человеческого существования. Иногда, стоя в очереди к кассе или лежа в постели, не в силах заснуть, она прикасалась к своему все еще плоскому пока животу и испытывала всепоглощающее чувство умиротворения, утешительной двуединости.

Но потом, в последние месяцы, когда живот стал огромным, у нее появилось ощущение, что внутри самовольно поселился чужой, паразит, задавшийся целью разрушить всю ту жизнь, которую она с таким трудом для себя построила. В декабре запястья у Луизы так отекли, что она не могла больше играть на виолончели. Ночи она проводила в перемещениях между кухней и спальней, чередуя попытки уснуть, несмотря на яростно пинающегося в утробе младенца, с погружением опухших рук в холодную воду. Ей больше не казалось, что у нее есть тайный компаньон – наоборот, она чувствовала себя одинокой, как никогда в жизни.

– А вдруг я никогда больше не смогу играть? – шептала она вслух, стоя в их кишевшей тараканами крохотной кухоньке.

Хотя всю свою юность она мечтала спалить виолончель к чертовой матери, теперь, когда нерожденное существо отбирало у нее возможность играть, ее одолевала всепоглощающая ярость.

– А вдруг я буду всю жизнь ненавидеть его за это? – спрашивала она у пустой кухни, потому что не могла спросить у Леона, который стал бы делать вид, что она его не разочаровала.

А потом были неудавшиеся домашние роды, за которыми последовали несколько чудовищных, пропитанных лизолом дней в больнице, а за ними потянулись бесконечные подгузники и недели без сна. И вот теперь, когда она уже стала понемногу приспосабливаться и у нее даже появились силы на то, чтобы достать виолончель из шкафа, у Лидии начали резаться зубы, она вопила без перерыва, и все мысли Луизы были исключительно о лестнице.

В первую неделю после переезда, когда Луиза несла в одной руке плачущую Лидию, а в другой корзину с грязным бельем, она поскользнулась на продавленной ступеньке лестницы, ведущей в подвал, и с размаху шлепнулась на задницу, а корзина проехалась по ступенькам и с грохотом приземлилась на цементный пол внизу. Луиза долго сидела на ступеньке, прижимая Лидию к груди и стараясь не представлять, как Лидия кувырком катится вниз, точно корзина с бельем, и разбивает голову о цемент.

Тогда она очень осторожно встала со ступеньки, поднялась на второй этаж, в спальню, и долго кормила Лидию, негромко мурлыча ей какую-то песенку под аккомпанемент дождя за окном.

«Да и хрен с ней, с виолончелью, – думала она, низко опустив голову и вдыхая запах скисшего молока, исходивший из многочисленных складочек под пухлым подбородком Лидии. – Все равно я никогда не была так уж хороша».

Вместо того чтобы чувствовать себя в тюрьме, она ощущала, что они вдвоем надежно укрыты от всего мира в чреве корабля, который легонько покачивается на волнах.

Но со временем, когда Лидия не желала засыпать или расцарапывала Луизе грудь своими острыми ноготками, или когда соски у Луизы трескались от беспрерывного кормления, она начала представлять, как Лидия кувырком катится по лестнице, с таким яростным упоением, что это приводило ее в ужас.

«Если Лидия раскроит себе череп о цементный пол в подвале, – думала Луиза в своем помраченном от недосыпа состоянии, – нам придется переехать обратно в город».

Они же не смогут жить в доме, где погиб их ребенок. Если Лидия упадет, соскользнет, скатится, слетит с лестницы, Луиза снова окажется в шаговой доступности от пад-тая. Ее дни, ее ночи, ее тело, ее карьера вновь будут принадлежать только ей. Все будет так, как будто они никогда не принимали решения обзавестись ребенком.

Луиза взглянула на часы – было два часа дня, через три часа она сможет принять душ. Лидия начала вопить, и Луиза, вздохнув, устроилась с ней на диване, задрала заляпанную футболку и дала ей грудь. Первые несколько минут Лидия сосредоточенно сосала, покряхтывая от удовольствия, и Луиза откинула голову на спинку дивана, умиротворенная ритмичными движениями губ малышки. Когда она уже начинала задремывать, ее сосок вдруг пронзила резкая боль.

– Твою мать! – взвизгнула Луиза.

Лидия висела на ней, как дикий зверек, впившись своим единственным зубом в плоть Луизы. Она засунула указательный палец в рот малышки, раздвигая челюсти, и посмотрела в сморщенное, покрасневшее от возмущения личико.

Из ранки в ареоле текла кровь. Руки у Луизы затряслись от ярости. Лидия снова завопила – этот пронзительный звук, казалось, проникал Луизе прямо в мозг.

Все, чего ей хотелось, – это тишины. Несколько минут тишины. Она продолжала представлять, как несет вопящую, брыкающуюся малышку к лестнице и швыряет ее вниз, на цементный пол, и та летит, описывая плавную дугу, безупречную параболу. Влажный хруст, с которым голова Лидии расплющивалась о цемент, снова и снова взрывал ее мозг, наполняя ее попеременно то ужасом, то наслаждением. Шмяк-тррр-тррр-кап-жжжж, «чтобы сделать пожертвование, позвоните по номеру двести двенадцать три семь шесть девять шесть девять два». 96-шмяк-92-жжжж-тррр-тррр-кап-кап-212.

Сосок наливался пульсирующей болью. Не доверяя себе, Луиза трясущимися руками запихнула Лидию в детское креслице и довольно грубо пристегнула ее. Ей немедленно стало стыдно за себя, но тут Лидия потянулась, пухлыми пальчиками ухватила Луизу за искусанный сосок и дернула.

– Да чтоб тебя! – заорала Луиза, отстраняясь от малышки.

«Со всем этим можно покончить буквально в два счета, – промелькнула в голове мысль. – Сколько там ступенек на лестнице, которая ведет в подвал, – пять, десять? На все уйдет секунды две, от силы три».

Она посмотрела на свои стиснутые кулаки и попыталась продышаться, но Лидия все вопила и вопила, из крана все капало и капало, а холодильник все тарахтел и тарахтел. Собственные руки казались чужими. Лестница в подвал манила к себе.

«Черт, – подумала Луиза, – а вдруг я на самом деле хочу это сделать?»

Она уселась на пол, на свои предательские, опасные руки, а Лидия над ней все дрыгала и дрыгала ножками. Луиза представила, как эти ножки станут неподвижными.

«Так, ладно. Я знаю, как решить эту проблему. Я вообще очень изобретательная. – Она улеглась на спину и уставилась в потолок старого загородного дома. – Можно просто каждый день баррикадировать чем-нибудь дверь в подвал, когда Леон уходит на работу, а потом разбирать все обратно перед его приходом. Можно это делать, пока малышка спит. Вот только она ни хрена не спит. Бедный Леон, женился на чудовище. Бедная Лидия, ее мать – чудовище. Бедная Луиза-чудовище».

Она невыносимо устала. Дрыг-аааа-тррр-жжжж-кап-чтобы-сделать-пожертвование-позвоните-по-номеру-тррр-жжжж-9692.

«Я съезжаю с катушек, – подумала Луиза, глядя снизу на пухлые пальчики Лидии. – Нужно подняться и забаррикадировать эту чертову дверь. Принести из столовой стулья и поставить их один на другой перед дверью, а сверху взгромоздить кухонную табуретку, а перед приходом Леона разобрать. И никаких проблем».

Но усталость, пригвождавшая ее тело к полу, была настолько осязаемой, что имела собственный цвет: синий, ореолом окружавший ее руки и ноги.

«Или, – подумала Луиза, – я могу просто уйти».

В ту ночь, когда они назвали Лидию Лидией, Луиза прошептала, уткнувшись в головенку малышки: «Я готова убивать за тебя, Лидия. Мне не страшны ни волки, ни драконы, ни великаны. Твоя мама ест чудовищ на обед». Тогда она впервые произнесла вслух имя дочери и назвала себя матерью, и то и другое показалось ей каким-то очень глубинно правильным. «Все будет в порядке», – с изумлением сказала она Леону.

Но все было не в порядке. Она была не в порядке. Она была волком. Драконом. Великаном. Чудовищем.

– Тебе будет лучше без меня, – решительным тоном сказала она подошвам Лидии. – Ты заслуживаешь лучшего.

Ей представилось, как она смотрит из иллюминатора самолета на их дом, который все больше и больше удаляется, пока Лидия не превращается в неразличимую глазом песчинку.

«Я смогу быть свободна», – подумала она, и ее затопило огромное облегчение, а следом за ним горе, от которого она дрогнула.

Ей вспомнилось, как в первый месяц после родов они с Лидией даже пахли одинаково. Они обе пахли молоком, потом и, наверное, амниотической жидкостью.

– Даже мои подмышки пахнут ею. Серьезно, понюхай мою подмышку, а потом ее макушку. Они пахнут совершенно одинаково! – снова и снова удивлялась она вслух, обращаясь к Леону.

Ей вспомнилось, как крохотные, все еще почти прозрачные пальчики Лидии сомкнулись вокруг ее собственного пальца всего через несколько мгновений после того, как она появилась на свет. Ей вспомнилось, как сосредоточенно хмурились ее бровки, когда она сосала, как молоко тонкой струйкой вытекало у нее изо рта, как судорожно вскидывались во сне ее ручонки, словно она дирижировала незримым оркестром. Луиза посмотрела на дергающиеся пятки Лидии.

«Но, если я уйду, не уничтожит ли ее это? – (Ареола Луизы наливалась болью. Из крана капало. Лестница манила.) – Я не нужна Лидии. Я всего лишь совокупность связанных между собой частей тела. Грудь с ногами и руками. Меня можно заменить. Нужно уходить сейчас, пока это еще не так сложно. Леон найдет себе кого-нибудь получше».

Решение было принято, и Луиза испытала прилив энергии. Она вытащила Лидию из детского креслица и так быстро, как только могла, двинулась по застеленной ветхим ковролином лестнице на второй этаж, в детскую, где уложила по-прежнему заходившуюся в крике малышку в колыбельку. Закрыв за собой дверь, она напихала в уши бумажных носовых платков, что приглушило вопли. Затем она направилась к себе в комнату и принялась методично собирать чемодан, укладывая в него все то, что не носила с добеременных времен. После этого она стащила грязную, в пятнах детской отрыжки кофту и джинсы, швырнула их в корзину для белье и наконец, наконец-то, забралась в душ.

Когда час спустя Леон пришел домой, Луиза ждала его, сидя очень прямо на диване в гостиной в плаще с поясом и в высоких сапогах. Наверху по-прежнему заходилась плачем Лидия, но это теперь была не ее проблема.

Леон ворвался в комнату.

– Я дома! – крикнул он – и остановился как вкопанный при виде Луизы.

– Рада, что ты смог к нам присоединиться, Леон, – сказала Луиза.

Чем омерзительнее она будет себя вести, тем легче будет им обоим.

– Почему ты на меня сердишься? Сейчас всего пятнадцать минут шестого. Я ушел с работы пораньше. И почему кричит Лидия? – спросил Леон.

– Я на тебя не сержусь. – Луиза говорила ровным прозаическим тоном, как будто зачитывала прогноз погоды. – Я искренне рада, что ты дома, потому что Лидию нужно успокоить, а я намерена вызвать такси и отправиться в аэропорт.

– Что это? – Леон указал на ее багаж.

– Мой чемодан.

– Зачем тебе понадобился чемодан?

– Я же тебе сказала, я еду в аэропорт. Я уезжаю.

– Уезжаешь? В смысле в отпуск? Я ничего не понимаю. Что происходит?

– Все просто. Я плохая мать. Неважная жена. Вам с Лидией без меня будет лучше.

Леон молча уставился на нее. Луиза ненавидела, когда он смотрел на нее с таким видом, как будто она дикое животное, а он пытается сообразить, как ее приручить. Она видела, что он обдумывает, как лучше себя повести. То ли накричать на нее, то ли действовать хладнокровно и расчетливо, то ли ответить ей будничным тоном, словно они обсуждают список покупок.

Леон выбрал список покупок.

– И куда же ты собралась? – спросил он небрежно, но она заметила, что он жует нижнюю губу, как делал всегда, когда бывал чем-то обеспокоен.

– Не пытайся мной манипулировать, Леон.

– А что я, по-твоему, должен делать, Луиза? Ты только что сообщила мне, совершенно на ровном месте, что уходишь от меня и нашей четырехмесячной дочери. Как я, по-твоему, должен реагировать?

Вот тебе и список покупок.

– Я не собираюсь с тобой ругаться. Лидии без меня будет лучше.

– Что же делает тебя настолько ужасной по сравнению со всеми остальными матерями мира?

Она хотела рассказать про лестницу, но побоялась, что он будет смотреть на нее с этим своим ужасным разочарованием во взгляде или, хуже того, с подозрением, как тогда на того мужчину на Восемьдесят Первой улице, который принялся кашлять, как туберкулезник, прямо в лицо недельной Лидии.

Вместо этого она сказала:

– Хотя бы то, что Лидия надрывается наверху уже два часа.

– Моя мать оставляла меня в колыбельке, а сама шла в магазин, так что придумай что-нибудь поубедительнее.

– Ну, быть лучшей матерью, чем София Розенберг, дело нехитрое, Леон. Вам с Лидией было бы лучше с кем-нибудь любящим и нормальным, вроде Шошанны Тейтельбаум.

Леон грузно опустился на замызганный диван напротив и обхватил голову руками. Луиза хотела встать и вызвать такси, но не смогла себя заставить.

– Послушай… – сказал Леон, взяв себя в руки. – Давай я позвоню Жанин, и ты сначала поговоришь с ней. На такую уступку мне ты можешь пойти? Всего один телефонный звонок?

Луиза молча смотрела на него.

– Ах да. Она же предательница. А что ты скажешь про Пола?

– Я трижды пыталась до него дозвониться, а он мне так и не перезвонил.

Пол, ее лучший друг еще со времен колледжа, практически забросил ее с тех пор, как начал встречаться с Аланом, а она «приняла сомнительное решение обзавестись потомством».

– Ясно. – Леон потер глаза ладонями. – Тогда, может, Барри?

При упоминании имени Барри Луиза почувствовала, что ее решимость начинает давать трещину. Барри был единственным человеком в мире, который не осудил бы ее, поскольку (по его же собственному признанию) «обожал извлекать залежи окаменелого дерьма из недр человеческого разума».

– Он твой наставник, а не мой, – вяло запротестовала Луиза, но Леон уже понимал, что победил.

– Ой, перестань. Ты нравишься ему куда больше, чем я. Он сам мне так сказал. Я, по всей видимости, слишком примитивный. Посиди тут, пожалуйста, пару минут, пока я буду ему звонить. Можешь даже, если хочешь, вызвать такси. А пока будешь ждать, поговори с Барри.

– Если ты дозвонишься Барри и он будет достаточно трезв для беседы, то я, так и быть, поговорю с ним несколько минут, – уступила Луиза. – Только, пожалуйста, не мог бы ты взять Лидию и уйти с ней куда-нибудь подальше от меня? Я ни секунды больше не могу слушать ее вопли.

– Ладно, – согласился Леон и пошел наверх, где были детская и телефон.

Луиза сидела и смотрела на продавленный коричневый диван, слушая, как Леон наверху что-то бормочет.

– Луиза! – крикнул он из спальни. – Барри хочет с тобой поговорить.

Она поднялась наверх и взяла у Леона трубку, избегая смотреть на Лидию, которая, как обычно, умолкла, едва Леон взял ее на руки.

– Не буду тебе мешать, – сказал Леон.

– Привет, Барри, – пискнула Луиза в трубку тоненьким, как у маленькой девочки, голосом.

В трубке фоном слышались уютные звуки его дома: в соседней комнате играл Боб Дилан, кто-то наливал вино, собака цокала когтями по дощатому полу.

– Привет, малышка, – сказал Барри. – До меня дошли слухи, что ты самая ужасная мать в истории человечества.

Луиза пожала плечами.

– Я не могу услышать по телефону, как ты пожимаешь плечами, Луиза.

– Ой, Барри, брось, ни для кого не секрет, что у меня отсутствует материнский инстинкт. Я не создана для этого, и, думаю, лучше мне уйти, пока я не причинила еще больший вред.

– И что же делает тебя такой уж исключительно ужасной? Я сорок лет работаю психотерапевтом и могу с полной уверенностью сказать, что все женщины считают себя ужасными матерями.

– Правда? – осведомилась она. – И что, каждая мать весь день напролет фантазирует, как скидывает своего ребенка с лестницы? Я практически слышу хруст, с которым раскалывается ее череп, Барри. Я наслаждаюсь этим хрустом.

– С лестницы, говоришь? – переспросил Барри невозмутимо.

– Ты меня не слушаешь! – заорала Луиза. – Говорю тебе, я опасна!

– Мириам! – крикнул Барри в соседнюю комнату. – Каким кровожадным фантазиям ты предавалась, когда наши дети были младенцами?

Мириам в ответ закричала что-то неразборчивое: их брак зиждился на перекрикивании друг с другом на полной громкости из разных комнат.

– Так, значит, огонь, контактный рельс, Кандинский? – проорал он в ответ.

– Нет! Поллок! – поправила его Мириам и взяла дополнительную трубку. – Луиза, золотко, когда Рейчел была в возрасте Лидии, я раздумывала над тем, как бы так мне якобы случайно перевернуть ее коляску в метро, чтобы она приземлилась на контактный рельс на путях. А когда Ной был маленьким – у меня тогда была пустая стена, которую я никак не задекорировала, – так вот, когда он начинал орать, я представляла, как шваркаю его о стену, так что брызги разлетаются в разные стороны, ну, знаешь, как на картинах Джексона Поллока. Или вот, как же ее звали? Джоанна, из моей старой писательской группы. Когда ее дочка Дейзи была совсем малышкой, она сидела перед камином и думала: «Если я сейчас брошу ее в огонь, она сгорит и никто никогда не узнает, что у меня вообще был ребенок». А теперь Дейзи идет в Йель, и Джоанна уже всем уши об этом прожужжала.

Луиза рассмеялась – впервые, кажется, за несколько месяцев. В ее душе шевельнулась смутная надежда, а вместе с ней и точно такой же страх: если она не чудовище, ей придется остаться.

– Но я так и не сбросила Рейчел под поезд и так и не шваркнула Ноя об стену, а малышка Дейзи, как мы все знаем, теперь в Лиге плюща.

– Да, но ты-то прекрасная мать, – возразила Луиза.

Дети Мириам очень тепло к ней относились, звонили ей спросить совета и добровольно приезжали домой на семейные торжества.

– Я достаточно хорошая мать, и у меня были такие мысли. Ты тоже достаточно хорошая мать.

– С чего ты взяла, что я достаточно хорошая мать? – парировала Луиза. – А вдруг я окажусь одной из тех, кто на самом деле все это делает?

– Потому что ты не уникальна, – послышался в трубке голос Барри (Луиза была поражена, как он умудрился так долго сдерживаться). – И я говорю это тебе с большой любовью: ты ни хрена не уникальна. Ты – не единственная в своем роде. Ты не единственная в своем роде виолончелистка. Мне нравится твое суфле, но оно – не единственное в своем роде. Ты остроумная, но ты не Ленни Брюс[15]. Добро пожаловать в жизнь нормальных людей. Ты любишь своего ребенка, ты ненавидишь своего ребенка, ты любишь своего ребенка, ты ненавидишь своего ребенка, но в конечном итоге ты любишь своего ребенка больше, чем ты его ненавидишь.

Луиза легла на кровать и судорожно и протяжно вздохнула. Она никогда не думала, что мысль о собственной посредственности окажется настолько утешительной.

– Возьми няню, Луиза, – посоветовала Мириам. – Достань из ведра «Пеннисейвер», просмотри его и найми няню. Она будет сидеть с малышкой, а ты сможешь ездить в город и репетировать со своим квартетом. Тебе нужна работа. Кажется, твое поколение уже должно было все это себе уяснить, а ты сидишь в пригороде, как домохозяйка.

Луиза почувствовала, как ужас потихоньку отступает перед мыслью о возможности пройтись пешком по Бродвею в чистой блузке, катя за собой виолончель, а вечером приехать домой к ужину, приготовленному не ею, и к спящему ребенку, которого ей не пришлось укачивать до тех пор, пока ее почти пришедшие в норму запястья снова не начали опухать.

– Я завтра заеду, – пообещала Мириам. – И мы с тобой вместе просмотрим объявления, ладно?

– Ладно, – снова пискнула Луиза голосом маленькой девочки, а потом, к собственному смущению, расплакалась.

Лидия в соседней комнате тоже начала плакать, и из груди у Луизы немедленно потекло молоко.

– Я хочу к маме, – сказала Луиза и залилась слезами и молоком еще сильнее.

– Нет, не хочешь, – заявил Барри. – Твоя мать была ужасной. Она и есть тот голос в твоей голове, который говорит тебе, что…

– Заткнись, Барри, – оборвала его Мириам, и Барри милосердно послушался. – Все хотят к маме, когда у них появляется младенец. Пусть даже ради того, чтобы испытать к ней ненависть.

– Я хочу к маме, а еще в душ, надолго, и чтобы никто не дергал меня из-за двери.

– Душ мы тебе сейчас организуем, – сказала Мириам. – Дай-ка мне сюда Леона. Надеюсь, ты никуда не сбежишь хотя бы до моего завтрашнего приезда?

– Нет, – тихо произнесла Луиза, потом крикнула Леону, чтобы подошел.

Он появился в комнате подозрительно быстро.

– Ты что, подслушивал?

– Может быть, самую капельку. – Вид у него был виноватый. – Значит, ты остаешься?

– Если мы наймем няню, а ты починишь этот чертов кран. – Она протянула Леону трубку. – Мириам хочет с тобой поговорить.

– Ладно, – сказал Леон, пытаясь отдать малышку Луизе.

– Нетушки, – сказала она, увернувшись. – Сегодня ее пасешь ты.