Они не планировали называть Розенберг-младшую Лидией. Просто другого имени им придумать не удалось. Все казались какими-то неподходящими, и никто не хотел навязывать собственному ребенку имя, которое ему не подходило. Они ждали озарения. Все ждали, ждали и ждали.

Они принесли ее домой накануне самой сильной снежной бури за последние несколько десятилетий, и снег валил несколько дней подряд, в то время как она беспрерывно кричала. Вместо того чтобы погрузиться во временную тишину, которую снежные бури обыкновенно приносят в Нью-Йорк, весь дом не знал покоя из-за воплей малышки. Она не желала ни спать, ни брать грудь. Даже в помраченном из-за недосыпа состоянии они отдавали себе отчет в том, что эти три дня были адом не только для них самих, но и для Чангов сверху, Шапиро снизу и Доминго напротив.

– Нам удалось взбесить представителей трех разных культур, – заметила Луиза в одну из ночей, когда на часах было четыре. – Не каждый ребенок может похвастаться таким в возрасте менее недели от роду.

Чего они только не перепробовали, пытаясь ее усыпить. Они пели все колыбельные, какие только знали. Леон исчерпал весь свой репертуар песен Пита Сигера и Вуди Гатри. Луиза исполнила всю Джоан Баэз и Джони Митчелл и даже промурлыкала несколько классических симфоний от начала до конца. Но Розенберг-младшая все вопила и вопила, а снег все падал и падал. С отчаяния они достали бутылку красного вина в надежде, что, насосавшись алкоголя с молоком матери, Розенберг-младшая наконец отрубится, но в итоге лишь оба напились.

– К черту колыбельные, – сказал Леон, в котором уже плескались три бокала вина. – Давай петь все барные песни, какие знаем. Может, у нее на колыбельные парадоксальная реакция.

Вот так и вышло, что на пятый день отцовства он в три часа ночи выплясывал по квартире, исполняя импровизированный тустеп: «Лидия, Лидия, знаете ль вы Лидию? Лидию, ту, что вся в тату?» После трех пьяных кругов по тесной комнатушке, заваленной сумками для подгузников, бутылочками и мокрыми пеленками всех форм и размеров, малышка впервые за все время затихла, точно по мановению волшебной палочки. Но едва он прекратил петь, как она немедленно завопила снова, поэтому весь следующий час они с Луизой пели без умолку, на ходу придумывая стихи, поскольку знали только припев, пока наконец дитя не уснуло глубоким спокойным сном.

Обессиленные, они рухнули на диван. Малышка Лидия мирно сопела в своей колыбельке.

– Кажется, у нас есть имя, – произнес Леон, наматывая на палец прядь липких Луизиных волос (что это? Отрыжка? Моча? Грудное молоко?).

– Да уж, все звезды и впрямь сошлись, – отозвалась Луиза, еле ворочая языком от усталости. – Давай впишем его в чертово свидетельство о рождении и покончим с этим.

– А знаешь, – сказал Леон, – мать пела мне эту песню, когда летом мы ездили на поезде на Кони-Айленд. Одно из моих лучших воспоминаний о ней.

Он ожидал, что Луиза отпустит в ответ какую-нибудь колкость, но она уже спала. В приступе внезапной ностальгии по своей молодой матери он решил, что все равно продолжит с ней разговаривать.

– Я знаю, что ты считаешь ее обозленной на весь мир желчной старухой, но, когда я был маленьким, она была прекрасной мамой. Мы ездили на Кони-Айленд; у нее был такой модный ярко-красный купальник, и она часами сидела со мной рядом и строила песочные замки. А потом я спал у нее на коленях всю дорогу домой.

Луиза начала негромко похрапывать. Леон понимал, что ему тоже надо поспать, но ему нужно было еще раз взглянуть на тельце Лидии в колыбельке, чтобы убедиться, что она в самом деле спит, а не умерла. До того как она появилась на свет, он считал, что познал ужас: пережил вооруженное ограбление – во время его первой работы в социальной службе недовольный клиент гонялся за ним вокруг его же собственного стола с ножом, – а к десяти годам похоронил отца. Но теперь, светя фонариком на грудку Лидии, чтобы убедиться, что она все еще вздымается и опадает, он осознал: прежде он понятия не имел, что такое настоящий страх. Кажется, с тех пор как Лидия появилась на свет, он не сомкнул глаз. Измученная Луиза отрубалась сразу же, едва малышка задремывала, и подскакивала при первом же писке, Леон же не мог расслабиться ни на секунду.

В свете фонарика Лидия казалась еще больше похожей на инопланетянку. Личико все еще сморщенное, как у бульдожки, кожа пропитана амниотической жидкостью, а глаза пугающе голубые. (Почему никто не сказал, что даже еврейские младенцы появляются на свет с голубыми глазами?) Она казалась ему одновременно ужасно чуждой и ужасно родной. Он решил, что спать сегодня не будет, а будет сидеть рядом с ней, внимательно прислушиваясь к ее дыханию на предмет подозрительных заминок. В теле его бушевал адреналин, готовность сражаться непонятно с кем. С волками? С грабителями? С нацистами? С пришельцами из космоса? Он знал лишь, что всего за пять дней его ДНК целиком и полностью изменилась, и теперь он – прежде всего отец.

Лидия сжимала и разжимала крохотные кулачки. Луиза храпела на диване. Обогреватель шипел и плевался. В комнате пахло паром и молоком. Вопреки собственной решимости Леон почувствовал, что его начинает клонить в сон. Пар о чем-то напоминал ему, задевал какую-то струнку в мозгу. Он на минутку прилег на другой край дивана и закрыл глаза.

«Точно, – подумал он, пристраивая голову на подлокотник, – так пахло, когда мать гладила белье».

Ему вспомнилось, как он калачиком сворачивался в корзине для белья по субботам, пока она гладила постельное, подпевая радио. Сколько ему тогда было? Три? Четыре? Пять? Она всегда жертвовала одной простыней, стаскивая белый хлопковый прямоугольник с гладильной доски и укутывая с головой его сонное тельце. «Спи, бубеле», – говорила она, и он, убаюканный запахами пара и мыла, засыпал в лучах света, просачивавшегося сквозь белый хлопок.

Радиатор зарычал. Луиза придвинулась к нему, и, хотя Леон собирался всю ночь не смыкать глаз, он уснул.

Каким-то чудом Лидия проспала всю ночь, пропустив даже кормление, и все они проснулись почти через шесть часов, когда над девственно-белым заснеженным городом вовсю светило солнце. Они еще ползали по квартире в полусне, когда в час дня снизу позвонили. Леон нажал кнопку домофона и был потрясен, когда из динамика, пробиваясь сквозь помехи, послышался трескучий голос матери. Закралось подозрение, что это он вызвал ее своими вчерашними воспоминаниями.

– Я пришла посмотреть на внучку! – заявила она.

Леон, как был в домашних тапочках, сбежал по пропахшей мочой лестнице, наполовину ожидая увидеть ту молодую маму, которую вспоминал, – женщину, носившую модные красные купальники и напевавшую, когда гладила. Однако вместо нее обнаружил кругленькую пожилую даму в практичных ботинках, стоящую в снежной каше в окружении увесистых сумок.

– Это что, бейглы? – спросил он, вдохнув запах лука и дрожжевого теста.

Он был так ей благодарен, что чуть не бросился обниматься, но вовремя опомнился, когда она буркнула:

– Ну, ты собираешься уже взять у меня вещи?

– Как ты до нас добралась? – спросил Леон, подхватывая сумки.

Он до сих пор не мог опомниться от неожиданности.

– Я, по-твоему, должна сидеть дома, когда до моей новорожденной внучки ехать всего-то несколько миль? – пожала она плечами.

– Но поезда же… – начал было он, но умолк.

Его почему-то не удивило, что желание баббе увидеть свою первую внучку побудило ее приехать через полгорода с полными сумками бейглов. Он представил, как она, точно героиня современной версии картины Шагала, летит в развевающемся за ней шарфе над Ист-Ривер с охапкой бейглов, лосося, тончайших ломтиков лука и, хотелось бы надеяться, каперсов. Боже, только бы там были каперсы!

Когда они добрались до верхнего этажа, Луиза распахнула дверь и совершенно неожиданно для Леона бросилась его матери на шею.

– Я так рада, что вы пришли, – сказала она, хлюпая носом, к изумлению всех троих, поскольку они с матерью Леона открыто друг друга ненавидели.

София неловко обняла ее в ответ и даже в приливе нежности погладила по волосам, оставив сына дивиться тому, как дети все меняют одним своим появлением на свет.

На улице взревел снегоуборщик, и женщины вспомнили о своей антипатии. София вывернулась из объятий Луизы и сощурилась:

– Вы ели? Вы спали? Я привезла бейглы.

– Да, нет, не знаю. У меня в голове все перемешалось, – сказала Луиза, пропуская свекровь в квартиру и входя за ней.

Леон последовал за ними, нагруженный бейглами, с чувством огромного облегчения в присутствии своей невозмутимой и деловитой матери.

Луиза захлопотала, выкладывая свертки на стол в их тесной столовой, а Леон тем временем подвел мать к колыбельке, где лежала проснувшаяся Лидия, равнодушным немигающим взглядом уставившись на подвешенный к кроватке мобиль с бабочками.

– Можно мне взять ее на руки? – почти робко спросила София. – Я так давно не держала на руках малыша.

– Ну конечно, мама, садись.

Он усадил ее в уродливое зеленое кресло, которое стояло в их гостиной во Флашинге, сколько он себя помнил. Мало того, первым его воспоминанием было, как его вырвало на это самое кресло. Там на обивке, прямо под левым локтем матери, до сих пор темнело пятно. Он достал Лидию из колыбельки, с изумлением отметив, каким естественным стало для него это движение всего за шесть дней.

– Только смотри осторожней…

– Я в курсе, что младенцу нужно поддерживать головку, – рявкнула она.

«О, – подумал Леон, – ну наконец-то та холодная мать, которую я знаю и люблю».

Радость, вызванная ее внезапным появлением, начала улетучиваться. Но потом София взглянула на малышку и растеклась сладкой лужицей.

– Боже, кто это у нас тут такой кнедличек, – заворковала она, заглядывая Лидии в глаза.

Леон задался вопросом, смотрела ли она когда-нибудь так на него.

– Ну, – произнесла София, немного натетешкавшись, – вы уже как-то назвали Розенберг-младшую?

Леон замялся, потом заговорил тем слегка чопорным официальным тоном, к которому всегда прибегал, когда пытался избежать конфликта с матерью.

– На всякий случай сразу предупреждаю, что мы хотели назвать ее в честь баббе, но по вполне очевидным причинам решили, что имя Этель Розенберг будет не самым лучшим подарком. И мы думали назвать ее в честь папы, но женский вариант Ленни – это Лени, а называть ее в честь нацистки было бы чересчур. Мы ждали вдохновения и вчера ночью поняли, что ее зовут Лидия.

Мать фыркнула, но на удивление добродушно: видимо, радость от появления внучки взяла верх над природной придирчивостью.

– Вы назвали ее в честь девушки с татуировкой?

– Это была единственная песня, под которую она заснула, – сказал Леон. – Мы решили, что это знак от вселенной.

– Угу, – кивнула мать. – Ха-шем[13] похлопал тебя по плечу и сказал: «Да наречется сие дитя Лидией»?

– Как знать, – пожал плечами Леон.

Но мать уже забыла про него и снова устремила взгляд на личико малышки.

– Лидия, – произнесла она. – Сейчас я расскажу тебе про твою семью. Твоего папу зовут Леон, а я твоя баббе, и я очень тебя люблю. Мою мать звали Этель, а баббе – Белла. Когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, моя мать отвезла меня в Польшу, откуда мы все родом, чтобы познакомить с моей баббе, и она держала меня на ручках, как я сейчас держу тебя.

Леон заметил, что лицо матери затуманилось, и задался вопросом, почему она не родила еще ребенка. Ей всегда хотелось девочку, осознал он внезапно, глядя на этих двоих. Ей всегда хотелось дочку, с которой она могла бы чувствовать такую же сильную связь, какая была у нее с ее собственной матерью, а у той – с бабушкой, и так далее, и так далее, и так далее. Ему представились все эти одинокие женщины, крепко держащиеся друг за друга, бесконечная их череда, тянущаяся через годы и через океан, и он с трудом удержался, чтобы не выхватить Лидию у нее из рук.

– Бранч готов! – провозгласила Луиза, оторвав его от этих мыслей.

София неохотно вернула малышку Леону, а тот передал ее Луизе, которая попыталась дать ей грудь, не прекращая жевать бейгл. На голову Лидии сыпались крошки, и Леон изо всех сил старался этого не замечать. Обыкновенно хаос, который Луиза приносила с собой повсюду, не задевал его; сейчас же при виде того, как этот хаос в самом буквальном смысле обрушивался на голову дочери, его накрыло беспокойством. Он с трудом удержался, чтобы не начать собирать крошки с лысой головенки Лидии.

– Не бейглы, а настоящее объедение, – с набитым ртом произнесла Луиза. – Надо наслаждаться ими, пока можно. Где мы возьмем такие, когда переедем за город?

– И когда? – переспросила София, отставляя в сторону чашку с кофе.

– Ничего еще не решено, – поспешно произнес Леон, надеясь, что Луиза поймет намек и не станет развивать тему, но та была полностью поглощена своим бейглом. – Ма, мы пока просто подумываем в эту сторону.

– Нет, мы не просто подумываем в эту сторону, – возразила Луиза, не замечая ошеломленного лица свекрови. – Мы уже съездили на место и все посмотрели. Одни наши друзья покупают участок на севере, в часе езды отсюда, и хотят, чтобы мы купили дом по соседству. Там будут лошади и пруд, а еще мы сможем переоборудовать старый амбар под музыкальную школу. Будем сами выращивать овощи и фрукты. Летом Лидия будет бегать босиком и собирать ягоды, вместо того чтобы обходить собачье дерьмо на улицах, не имея ни малейшего представления о том, откуда берется морковка.

– И что радости в том, чтобы знать, откуда берется морковка? – поинтересовалась София, отодвигая тарелку. – Мы на протяжении многих столетий были заперты в штетле[14] и пахали, как проклятые, чтобы прокормиться. Переезд в этот город – лучшее, что с нами случилось, а теперь ваше поколение помешалось на огородничестве. Знаешь, что может быть лучше, чем самим выращивать фрукты и овощи? Покупать их в супермаркете!

Луиза, все это время упоенно поглощавшая бейгл и пребывавшая в тумане кормления, наконец очнулась и заметила, что свекровь расстроена.

«Пожалуйста, – мысленно взмолился Леон, телепатически обращаясь к Луизе. – Не затевай с ней сейчас ругань».

В кои-то веки Луиза промолчала.

– Да, кстати, о помешательстве, – заметила мать, распаляя себя. – Что это за имя для еврейского ребенка – Лидия? Что, пока вы стояли в очереди в отдел раздачи имен, все еврейские уже разобрали?

Луиза вскинула брови, глядя на Леона, как будто хотела сказать: «Ну началось!»

Мать перевела дух и пошла в атаку.

– Может, в отделе раздачи имен вам сказали: «Ну что же вы так долго спали? Тут только что побывали Беттельманы и забрали последнюю Лию. Но ничего, у нас сегодня скидка на Лидию». С таким именем ваша дочь гарантированно сбежит с цирком. Это же мечта каждого родителя! Не имя, а сказка! Лидия, Лидия, та, что вся в тату!

Последнее предложение она произнесла нараспев.

Леон положил ладонь на руку Софии. Он чувствовал исходившую от нее волнами ярость, смешанную с разочарованием и горечью.

– Мама, – произнес он мягко. – Даже если мы и переедем, ты будешь постоянно нас навещать. Я буду заезжать за тобой после работы и привозить к нам на выходные. А мы будем навещать тебя в Квинсе. Ты не станешь реже ее видеть, честное слово.

Мать отвернулась, и Леон с ужасом понял, что она пытается не расплакаться.

– Ладно, мне пора домой. Я сюда-то ехала несколько часов. Кто знает, сколько времени у меня уйдет, чтобы по такой погоде добраться обратно в Квинс?

– Мама, пожалуйста, – взмолился Леон, когда она поднялась, чтобы взять шляпку, перчатки и шарф.

Даже Луиза присоединилась к нему:

– София, пожалуйста, не уходите.

Но та уже хлопнула дверью, и до них донеслись ее грузные шаги по лестнице. Лидия тут же завопила, и стало смеркаться, и снег утратил свою первозданную искристую белизну и, казалось, стал наваливаться на них. Когда Леон зажег свет, тот лишь подчеркнул убожество их квартирки.

– Ну зачем тебе понадобилось поднимать эту тему? – спросил Леон Луизу, когда та стояла у раковины, перемывая посуду после бранча. – Зачем понадобилось упоминать, что мы переезжаем?

– Я не знала, что это секрет, – отозвалась Луиза, выключая воду и утирая руки застиранным кухонным полотенцем в подсолнухах.

– Это не секрет. Я просто не говорил ей, потому что ждал подходящего момента, чтобы она не обиделась и не распсиховалась. Ну почему ты вечно с ней конфликтуешь?

Прежде чем Луиза успела ответить, он развернулся, ушел в тесную гостиную и, встав у окна, стал смотреть на заснеженную улицу. Луиза подошла к нему сзади, и он приготовился к ссоре, но вместо этого она молча обняла его, обвив влажными руками его живот.

– Милый, – произнесла она, уткнувшись ему в плечо. – Подходящего момента не будет никогда. Что бы ты ни сделал, она все равно обидится и распсихуется. Она всегда будет разочаровывать тебя, а ты – ее.

Леон сжал ее руку и вывернулся из объятий, борясь с подступающими слезами. Когда он на нее не смотрел, было легче. Он уткнулся лбом в холодное стекло и, как в детстве, почувствовал подступающее одиночество, грозящее поглотить его с головой.

– Просто… – Он попытался взять себя в руки. – Просто я всегда думаю, может быть, на этот раз все будет по-другому. Я смотрю на нее и вижу проблески той женщины, которой она была когда-то. Я не понимаю, какого рожна мне по-прежнему так важно одобрение матери. Я взрослый мужчина.

– Если будешь и дальше так говорить, у тебя заберут лицензию психотерапевта. – Луиза достала из колыбельки плачущую малышку.

Леон обернулся и, сокрушенно ей улыбнувшись, потянулся за Лидией.

– Ты всегда будешь для нее никудышным сыном, – сказала Луиза, передавая ему малышку. – Она никогда не будет тобой довольна. Если бы не это, она прицепилась бы к чему-нибудь другому. Но во всем этом есть один большой плюс: у нас с тобой будет шанс испортить психику нашей дочери без посторонней помощи!

Леон рассмеялся, но его смех прозвучал как рыдание. «Ну почему я не могу позволить себе заплакать на глазах у собственной жены?» Но он просто не мог, и все. Он снова отвернулся и приник лбом к стеклу, закрыв глаза и прижимая Лидию к груди. Мать никак не желала отпускать его, тянула к себе, ослепляла его. «Отпусти меня!» – заорал он на нее в своей голове. А потом представил, как перепиливает толстые пеньковые канаты, освобождаясь от матери и от той одинокой пустой квартиры, о которой по-прежнему думал как о доме. Он пилил и пилил, и, когда канат наконец лопнул, весь Квинс целиком поплыл прочь, а мать становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла вдали.

– Я хочу переехать, – сказал он. – Я хочу начать все с чистого листа. Я хочу построить настоящий дом.

Он представил их троих в том старом сельском доме с ветхими половичками, камином и, может, даже собакой.

– Хорошо, – сказала Луиза. – Я позвоню Шефтелям.

Она вышла из комнаты, и Лидия завопила еще громче. Леон крепко прижал ее к груди, вдохнул запах младенческой макушки и впервые за десять лет позволил себе заплакать.