Когда Леон разговаривал по телефону с миссис Куперберг, своей старой соседкой из Рокленда, ему почему-то становилось неуютно в своем домике в горах Санта-Круз, хотя он жил здесь уже третий год. Миссис Куперберг обстоятельно докладывала о состоянии его бывшего дома каждый раз, когда звонила, вот и сегодня она не изменила своим привычкам. Но она была старая и одинокая, и он снисходительно относился к тому, что она повторяется. Леон продал дом бизнесмену из хасидов, который немедленно сровнял его с землей, планируя отгрохать на участке очередной многоквартирный дом, но банкротство успело настигнуть его раньше. А участок, если верить словам миссис Куперберг, совершенно зарос.

– По вашему двору рыщут дикие звери! Ну, или там, где ваш двор когда-то был.

Под дикими зверями она подразумевала оленей. Миссис Куперберг всегда была мнительной и склонной к преувеличениям, поэтому Леон решил не рассказывать ей о том, что в данный момент по его новому двору рыщет самый что ни на есть настоящий дикий зверь.

Проснувшись сегодня утром, он обнаружил, что всех его кур передушила пума, поэтому у него возникла срочная необходимость укрепить козий загон, а коз пришлось временно загнать на ночь в дом и соорудить им из ворот безопасности для собак нечто вроде импровизированного вольера в углу гостиной. Он жил, как средневековый крестьянин, под одной крышей со своими животными, и запах в доме стоял неописуемый. Пока миссис Куперберг говорила, прямо у него на глазах одна из коз как ни в чем не бывало навалила на полу кучку.

Он слушал бывшую соседку вполуха, глядя в окно и высматривая, не вспыхнут ли в темноте огоньки глаз. Через двадцать минут после начала разговора сбежавший из дома подросток, которого он пустил пожить в своем трейлере, закричал:

– Он вернулся!

Леон извинился перед миссис Куперберг и, положив трубку, схватил кастрюли и ложки, которые свалил у входа. Потом приоткрыл дверь.

– Греми кастрюлями и сковородками! – крикнул он.

– Почему вы не обзаведетесь оружием? – заорал парнишка, перекрывая грохот кастрюль.

– Никакого оружия!

Леон встал так, чтобы его собака, Кали, не проскользнула у него между ног и не выскочила в опасную ночь. Но она лишь изображала защитницу, со вздыбленным загривком переминаясь с лапы на лапу позади него. Никакого реального желания бежать наружу она не испытывала.

Они колотили кастрюлями и сковородками несколько минут, пока горящие глаза не удалились обратно в лес.

– Я завтра же отсюда съезжаю, – объявил парнишка.

– Возражать не стану, – отозвался Леон, раздражаясь.

Он приютил этого малолетнего оболтуса по доброте душевной. Ему совершенно не нужен был здоровый лоботряс, живущий на халяву у него в трейлере. Леон захлопнул дверь и закрыл ее на несколько замков, хотя прекрасно знал, что у пум нет противопоставленных больших пальцев.

Леон двинулся по лестнице наверх, в спальню под крышей. Кали потрусила за ним. Когда он вошел, козий дух, принесенный снизу восходящими потоками, ударил его, как стена. Он натянул пижаму и забрался в постель, которую собака уже успела нагреть, с трудом отпихнув ее в сторону, потому что, когда Кали не желала двигаться с места, она превращалась в мертвый груз. Он и сам не понимал, почему гибель кур так его потрясла. Они были безмозглые, примитивные создания, которых он каждую осень без каких-либо душевных терзаний сдавал на мясо. Но утром, когда Леон их обнаружил, одна была еще жива, и когда он положил на нее руку, то ощутил, как жизнь покидает ее тельце. В прошлый раз он переживал это с Лидией – когда ты с абсолютной уверенностью понимаешь, что улетучивается нечто в высшей степени неуловимое. Он ненавидел собственные руки за то, что сегодня они прикасались к смерти, поэтому подсунул их под теплое брюшко Кали, чувствуя, как оно мерно вздымается и опадает в такт ее дыханию, и слушая зловещее и раздражающее одновременно козье блеянье внизу.

Каждую ночь, чтобы уснуть, он с головой накрывался старым лоскутным одеялом и представлял, что находится дома, в Рокленде, в своей постели, под этим самым одеялом, пока две постели не сливались в одну и он не оказывался в двух местах одновременно. Но сегодня он никак не мог уснуть, поэтому ему пришлось прибегнуть к более замысловатому ритуалу. Он представил себя на своем заросшем дворе, среди оленей, бродящего босиком по археологическим развалинам того, что до сих пор считал своей настоящей жизнью. Он прошел мимо камней, оставшихся от ямы для барбекю, к тому месту, где когда-то была входная дверь, а оттуда, подчиняясь какому-то чутью, двинулся в свою бывшую спальню. Покрутившись в траве, точно пес, он улегся на землю. Вместо созвездий сучков на потолке взгляд его уперся в звездное небо, а вместо распростертых объятий его приветствовал старый дуб. Но это было достаточно близко. Достаточно знакомо. Внизу негромко блеяли козы, под боком сопела Кали, подошвы его босых ног щекотала трава, и он почувствовал, как на него начинает опускаться сон.

Его жизнь ничем не напоминала ту, какую он рисовал в своем воображении, когда почти три года тому назад свернул на Восемьдесят Шестую улицу и едва не налетел на Шошанну Тейтельбаум.

– Леон, – произнесла та и, нацепив на лицо фальшивую улыбку, с преувеличенным энтузиазмом обняла его. – Ты хорошо выглядишь.

Это была неприкрытая ложь. Выглядел он кошмарно.

– Ну, что ты предпримешь теперь? – спросила она совершенно серьезно. – Навстречу каким новым приключениям оправишься?

Его подмывало послать ее к черту. Как она смеет вести себя так, будто смерть Лидии открыла ему дорогу к каким-то приключениям? Но вместо этого включилась его идиотская, как ее называла Луиза, вежливость.

– Не знаю, может, слетаю в Европу. Или на Западное побережье.

В тот момент он совершенно не собирался этого делать, но вечером, по дороге домой, стоя в глухой пробке на Палисейдс-парквей, вдруг поймал себя на том, что представляет, как мчится на машине по шоссе вдоль океана, опустив окна.

– Какое клише! – произнес он вслух и погромче включил радио.

Когда он приехал домой и зажег лампы, от света заболели глаза. У него было такое чувство, что свет озаряет все, что он потерял, обрисовывая резкие контуры его одинокого вечера. Лампы были безжалостны и жестоки, и он выключил их. А потом, как и вчера, и позавчера вечером, принялся бродить по дому в темноте, как когда-то давно в детстве делала Лидия, проверяя, насколько близко может подойти к мебели так, чтобы не прикоснуться к ней; испытывал свои рефлексы, точно кот. Уверенно и грациозно, не задев дверной косяк, он вошел в комнату Лидии и принялся на ощупь находить ее вещи, которые остались на тех местах, куда он положил их в первые недели после ее смерти: панцирь мечехвоста, найденный ими на Кейп-Коде; флакончики из голубого стекла, в которых до сих пор плескалось и гремело какое-то загадочное содержимое; корявые поделки подопечных Лидии, оставлявшие на его пальцах пятна ржавчины.

Но в тот вечер, когда он в тысячный раз погладил панцирь мечехвоста и почувствовал, что под ноготь ему забилась песчинка, Леон понял, что устал от этого ритуального самоистязания. Он включил свет, спустился на первый этаж, нашел ноутбук и, не позволяя себе слишком задумываться, купил билет в один конец в Калифорнию.

На протяжении всего путешествия по калифорнийскому побережью Леон рисовал, как не рисовал со времен своего детства в Квинсе, убежденно и целеустремленно. Его радовала депрессивная безликость мотельных номеров, где не было знакомых предметов, которые смотрели на него обвиняюще, и ничто не напоминало о том, что он потерял. Он не испытывал ни намека на парализующую неуверенность, одолевавшую его на курсе рисования, куда он записался в Нью-Йорке, когда Лидия еще не была больна. Он просто доверял своим пальцам.

В самый первый вечер в окрестностях Сан-Диего он припарковал взятую напрокат машину перед мотелем «Шесть», быстро проверил номер на предмет клопов, включил телевизор и принялся бездумно чирикать в мотельном блокноте. Ему казалось, что он просто чертит на бумаге что попало, но, когда он впервые внимательно посмотрел на блокнот, то понял, что все это время рисовал абстрактные вариации одного и того же образа – Луизу, проходящую сквозь «небесный эпидермис» Лидии. Верхняя половина ее туловища ликовала, так восторженно радуясь свободе, что волосы разлетались в разные стороны. Нижняя же половина застряла и молотила ногами, брыкаясь, точно ребенок в истерике. Само небо было исчерчено завитками, ранами и боевыми шрамами. Он рисовал эту картину снова и снова, в одном мотельном номере за другим, продвигаясь вдоль побережья с юга на север, и мало-помалу Луиза дюйм за дюймом становилась ближе к свободе. Он рисовал и рисовал, пока в конце концов она полностью не вырвалась с листка – пока все части ее тела (даже большой палец ноги) не преодолели мембрану небес.

К тому времени, когда добрался до Санта-Барбары, Леон рисовал уже целыми днями – съезжал с шоссе на какой-нибудь пятачок с видом на океан и устраивался с блокнотом на капоте. Только теперь вместо Луизы он рисовал мыльные пузыри. Он рисовал их толстыми и ленивыми, за мгновение до того, как они лопались. Он рисовал их крохотными и рвущимися на волю, вылетающими из кольца между большим и указательным пальцами мужской руки. Он рисовал их, умостившиеся на ладони детской руки, обветренной и растрескавшейся. Но чаще всего он рисовал пузыри, которые уплывали ввысь, унося в себе бородатого мужчину с маленькой девочкой на руках. Он штриховал и затушевывал свой рисунок, пока ему не удавалось добиться нужного эффекта: пастельные краски обволакивали бока пузырей, полускрывая изображение мужчины с ребенком, защищая их от любопытных глаз.

В Санта-Крузе Леон решил задержаться на несколько дней, потому что все местные мужчины его возраста были похожи на него. В Нью-Йорке все бородатые седеющие курчавые мужчины образовывали молчаливое братство. Практически всегда они были психотерапевтами, университетскими преподавателями или художниками с собственной студией где-нибудь в центре – почти что хиппи, только с пенсионными накоплениями.

Здесь же, в Санта-Крузе, совершенно невозможно было угадать, кем окажется его очередной седобородый двойник: бездомным, наемным работником или миллионером из Кремниевой долины.

На второе утро в городе он проходил мимо какого-то сборища, показавшегося ему чем-то вроде пикника на свежем воздухе, и на него повеяло запахом бурого риса и бобов. На газоне сидел мужчина в гватемальском пуловере, как две капли воды похожий на его друга Берни Гринбаума. Сходство было настолько разительным, что Леон остановился как вкопанный, глядя на него, и мужчина, почувствовав на себе чужой взгляд, вскинул на Леона глаза.

– Берни? – озадаченно спросил Леон.

– Не-а, – сиплым прокуренным голосом отозвался мужчина. – Но меня уже с ним путали. Гринбаум?

– Угу, – кивнул Леон. – Вы похожи на него как две капли воды.

– Да, мне говорили, – сказал Не-Берни. – За эти годы ко мне несколько раз подходили люди и спрашивали: «А вы, случайно, не Берни Гринбаум?»

– Серьезно? – изумился Леон. – Он ведь живет в Нью-Йорке.

– И они так говорят. Но такое случается как минимум раз в год. Тут на днях ко мне подходит один малый и спрашивает: «А вы, случайно, не Колдун?» – а я ему и отвечаю: «Нет, я Берни Гринбаум». Люблю, когда у них шарики за ролики заходят.

Леон рассмеялся. Ему подумалось, что Не-Берни, пожалуй, хотя слегка и с прибабахом, но забавный. Не-Берни похлопал ладонью по траве рядом с собой.

– Возьмите себе поесть.

Леон заколебался. За время недолгого разговора он понял, что это не просто сборище, а очередь к благотворительной столовой, которая расположилась на лужайке перед, судя по всему, унитарианской церковью, и не был уверен, что с его стороны будет хорошо есть еду, предназначенную для неимущих.

– У них всегда всего хватает с избытком, – сказал Не-Берни, верно истолковав сомнение на лице Леона. – Все едят бесплатно. Если у вас есть деньги, просто пожертвуйте пять баксов.

– Хорошо, – сказал Леон и направился к раскладному столику, уставленному дымящимися чанами с черными бобами с имбирем и бурым рисом.

Парень лет двадцати с небольшим, весь в пирсинге и с татуировкой на лице, взял у него пять долларов и протянул миску с горой еды. Когда Леон вернулся на лужайку, двойник Берни все еще был там.

Леон некоторое время неловко переминался с ноги на ногу, потом уселся на траву.

– Меня зовут Леон. А как ваше настоящее имя?

– Пит. Пит Уитни.

Леон вскинул брови.

– Люди почему-то всегда так реагируют, – сказал Пит.

– Просто у вас очень еврейское лицо.

– Я чистокровный канзасец. С шотландско-ирландскими корнями.

Туман потихоньку рассеивался, и начинало пригревать солнце. Пит поставил свою миску на землю и стянул свитер, под которым обнаружилась заношенная футболка с изображением «Грейтфул дэд» и несколько картинок на руке. Это, по всей видимости, были татуировки, но Леон никогда не видел ничего похожего. Эстетика напоминала его собственную. В ней было что-то импрессионистское и решительное, фольклорное и при этом современное.

– Что это? – спросил Леон, указывая на лес на его руках.

– Дерево, – отозвался Пит.

Ветви дерева повторяли очертания его мышц и сухожилий, ствол исчезал внизу, под растянутым воротом футболки, а листья доходили до самых пальцев.

– Что оно символизирует? – заинтересовался Леон.

– Ну… – протянул Пит, наклоняясь вперед.

Один из сидевших неподалеку мужчин простонал.

– Надеюсь, до вечера вы свободны, – хохотнул он.

– Он сам спросил! – ухмыльнулся Пит и повернулся обратно к Леону. – В восемьдесят девятом, когда случилось землетрясение, я был в походе в горах. Я тогда работал адвокатом по недвижимости и решил сделать небольшой перерыв в карьере, чтобы решить, хочу я возвращаться к этой жизни или нет. А потом, точно в четыре минуты шестого, земля затряслась, и наступило светопреставление. Я знаю, что это продолжалось всего несколько минут, но мне показалось, что успели пройти годы, десятилетия, века, тысячелетия. А когда земля перестала ходить ходуном, я обнаружил, что меня завалило грудой деревьев, и я, целый и невредимый, оказался в небольшом кармане. Два дня я торчал там, курил траву и питался сухим пайком. Я видел свет, который просачивался в щели между деревьями, а иногда даже звезды. Знаю, прозвучит странно, но я пребывал в состоянии покоя. Когда до меня добрались спасатели, им пришлось меня выпиливать. И в ту же минуту, как я выбрался из того леса, я поклялся, что никогда больше не вернусь к своей прежней жизни, потому что я в самом буквальном смысле переродился в той древесной утробе.

– Фигурально выражаясь! – глумливо вставил критик Пита.

– В древесной утробе? – вскинул брови Леон.

– Перед тем как стать юристом, я получил степень бакалавра по английской литературе, – сказал Пит. – А теперь я всего лишь бездомный поц, который бродяжничает на побережье.

– А знаете, что забавно? Вы даже выражаетесь совсем как Берни Гринбаум, – заметил Леон. – Берни тоже всегда был склонен к мистическим озарениям и любил вставлять в свою речь идишские словечки.

Пит пожал плечами:

– Я набил эту татуировку в напоминание о том, что ни в коем случае не должен возвращаться к прежней жизни. Если возникает такое искушение, в особенности зимой, когда льет дождь и стоит адский холод, мне достаточно всего лишь посмотреть на мое дерево и вспомнить, что я уже не тот, каким был когда-то; что я переродился. Ствол рассекает мое тело пополам, как моя жизнь с того дня разделилась на «до» и «после».

Леон решил, что этот Пит – психотерапевт, профессор и безумец.

– Кто сделал вам эту татуировку? Он настоящий гений, – сказал Леон.

– Она, – поправил Пит тем же неодобрительным тоном, какой использовали Луиза и Лидия, когда Леон опрометчиво предполагал, что какой-нибудь доктор или адвокат мужского пола. – Адриенна. Она в самом деле чертов гений. Живет в коммуне в центре города, в одном из викторианских домов, переживших землетрясение. Вы тоже хотите татуировку? Я таких всегда издалека вижу. Вы тоже между «до» и «после». В древесной утробе.

Критик Пита фыркнул.

– Мне просто нравится ее рисунок, – сказал Леон. – Евреи не делают татуировок.

– Тогда я точно не Берни Гринбаум, потому что у меня она есть.

Леона охватило дезориентирующее ощущение, как будто он видит сон, где все почти как наяву, только с несущественными отличиями, и от этого невозможно понять, где сон, а где явь.

– Вот вам ее адрес. – Пит записал его в блокнотике, который вытащил из заднего кармана, потом вырвал листок и протянул Леону. – Приятно было познакомиться, дружище. Пойду поищу Колдуна.

«Интересно, он в самом деле собирается найти этого Колдуна?» – задался вопросом Леон, удивленный собственной легковерностью.

Впрочем, здесь возможным казалось все – за это он и любил Калифорнию, а Луиза, настоящая колдунья, за то же самое ее ненавидела. «Не путай располагающую температуру с магией, – говорила она. – Настоящая магия произрастает из боли, страданий, лишений и экстремальных температур».

Но Луиза была мертва, а Берни Гринбаум раздвоился и одновременно был психотерапевтом из Аппер-Вест-Сайда и бездомным пророком, живущим на улицах Санта-Круза, и Леон решил, что имеет полное право поддаться обольстительным чарам теплого февральского солнышка.

Вечером ноги сами понесли его к дому, адрес которого дал ему Пит. Это оказался старый обветшалый особняк в викторианском стиле. Никакой вывески, указывающей на тату-салон, видно не было, поэтому Леон топтался перед входом до тех пор, пока дверь не открылась и оттуда не вышел мужчина с повязкой на плече, которая явно прикрывала свежую татуировку.

– Адриенна сегодня работает? – спросил Леон.

– Угу, – кивнул мужчина. – Заходите.

Леон поднялся по скрипучим ступенькам, которые не мешало бы подкрасить, а лучше бы еще и подремонтировать (ему показалось, или одна доска совсем прогнила?). Он заглянул внутрь и увидел несколько просиженных диванов, которые, похоже, сносили сюда со свалок на протяжении нескольких десятилетий.

– Вы что-то хотели? – спросила коротко стриженная женщина с ирокезом, в собачьем ошейнике и куртке, обшитой анархистскими шевронами.

Он открыл было рот, чтобы сказать «нет-нет», но неожиданно для себя самого произнес:

– Я хочу сделать татуировку.

– Хорошо, – сказала она. – У вас есть эскиз?

– Да, – ответил он, потому что вдруг понял, что все это время снова и снова рисовал картины, которые ему хотелось бы иметь на своем теле: Лидию в оберегающем ее пузыре и Луизу, пробивающуюся сквозь небесную мембрану.

– Хорошо, – повторила она, – посидите пока тут. Сейчас я закончу с этим парнем, потом посмотрю на ваши эскизы, и мы договоримся о времени.

Очень неряшливый тинейджер, сидевший на замызганном бархатном диване, подвинулся, чтобы Леон мог устроиться рядом. В доме пахло чем-то знакомым, но он не мог понять, чем именно.

«Киноа, – подумал он, – и травой, да, определенно травой. А этот запашок чего-то подгнившего – это, похоже, забытый компост? Лидия определила бы».

Он сделал вид, что читает «Дзен и искусство ухода за мотоциклом», но на самом деле подслушивал. Очень быстро он понял, что недоросли, развалившиеся на разномастных диванах, все живут в этом доме и в данный момент горячо обсуждают несовершенство системы выполнения бытовых обязанностей по графику – именно им, по всей видимости, и объяснялся компостный дух.

– Я считаю, что у нас должен быть выбор, – ныл худой долговязый подросток. – Неправильно заставлять нас делать что-то в приказном порядке! А как же «от каждого по способностям, каждому по потребностям»?

– Серьезно? – поинтересовался у него парнишка с жиденькой мягкой бороденкой. – Ты взялся цитировать Маркса? Может, я принесу свои учебники по критической теории, и мы посмотрим, что думает на этот счет Фуко? Или все-таки просто будем соблюдать график?

Леон представлял, как описывает эту сцену Лидии – которая немедленно принялась бы обрисовывать взгляды всех философов, живших в последние пятьсот лет, на выполнение бытовых обязанностей по графику, – как вдруг в комнате наступила гробовая тишина. Он вскинул голову. В дверном проеме возвышался здоровенный бугай, с головы до ног покрытый примитивного вида армейскими татуировками.

– Привет, Мэтти, – произнес парнишка с жиденькой бородкой, и все, ни слова не говоря, ретировались в кухню, где немедленно со свежими силами возобновили препирательства относительно распределения бытовых обязанностей.

Теперь в гостиной не было никого, кроме Леона, Мэтти, Адриенны и спины ее безликого клиента.

– Тебе придется подождать своей очереди, Мэтти. Сейчас я закончу с этим чуваком, потом возьму следующего, – Адриенна указала на Леона, – и только потом тебя. И напоминаю, я не делаю военные татуировки.

– Я принес новые эскизы, – оправдывающимся тоном произнес Мэтти.

Адриенна пожала плечами и вернулась к работе. Мэтти уселся напротив Леона и кивнул ему. Леон кивнул в ответ и уткнулся в книгу, чтобы не встречаться с ним глазами. Но потом с улицы донесся резкий треск автомобильного выхлопа, и Мэтти, вскочив, принялся расхаживать туда-сюда. Адриенна то и дело бросала взгляды через плечо, видимо, кожей чувствуя эту сжатую, как тугая пружина, беспокойную энергию. Леон со вздохом отложил книгу.

«Я же клинический психолог, – подумал он, – я могу с этим справиться».

Даже мысль о подобной перспективе была утомительной, но ему хотелось защитить Адриенну и балбесов на кухне, потому что они напоминали ему Лидию и ее университетских друзей.

– Послушайте, – произнес он вслух, похлопав ладонью по кофейному столику перед собой. – Покажите мне ваши эскизы. Что вы хотите набить?

Мэтти был явно благодарен за возможность отвлечься. Он уселся на диван лицом к Леону и, подрагивая коленом, точно заводной болванчик, вытащил из заднего кармана несколько смятых листков и разложил их на столешнице. Взгляду Леона предстали несколько неумело нарисованных автоматов. Он впервые увидел Адриенну всего двадцать минут назад, но отчетливо понимал, что она ни за что не станет делать такую татуировку.

– А почему именно эти изображения? – спросил Леон, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучало ни намека на осуждение, и напомнив себе, что его, вообще-то, искренне интересуют человеческие странности, пусть даже он от них очень, очень устал.

– Ну, у меня была пара командировок в Ирак, а там ты с автоматом вообще ни на миг не расстаешься. Спишь с ним, ешь с ним, в сортир ходишь тоже с ним. А потом приезжаешь домой, и его у тебя забирают. Это все равно что лишиться руки. Без него я просто не могу расслабиться. – Мэтти склонился к нему через столик и понизил голос. – Я до сих пор озираюсь по сторонам в поисках опасных людей. Думаю, если бы у меня был мой автомат, все были бы в большей безопасности.

Леон определенно не считал, что все были бы в большей безопасности, владей этот человек автоматом, но счел за лучшее оставить мысль при себе.

– Вы говорите, – произнес Леон, – что без него вы чувствуете себя голым. Вы чувствуете себя неподготовленным, вы не можете расслабиться.

– Угу, – кивнул Мэтти. – Все именно так.

– А когда вы в последний раз чувствовали себя в безопасности, расслабленно и спокойно?

Он опасался, что Мэтти негативно отреагирует на этот вопрос, сообразив, что Леон занимается психотерапией, а не ведет обычную беседу. Но тот лишь склонил голову набок, продолжая дергать коленом, отчего кофейный столик ходил ходуном.

– Это было всего один раз, – сказал он, впервые за все время заговорив в нормальном темпе, – в Фаллудже. Я был на крыше, стоял в карауле, хотя в тот вечер никаких боевых действий не велось. С моего места открывался весь город внизу, все разбомбленные здания и развалины, но все было тихо, и заходило солнце. Закаты в пустыне совсем не такие, как здесь, потому что там нет ни гор, ни деревьев, ничего. Только ты и солнце. И этот оранжевый цвет просто разливается повсюду, так что кажется, как будто ты внутри солнца, а не смотришь на него снаружи. И хотя я нес дежурство, я помню, как подумал: «Офигеть, какая красота».

Леон вытащил из рюкзака цветные карандаши и альбом.

– Может, у меня получится это нарисовать, – произнес он. – Такую татуировку Адриенна вам наверняка согласится сделать, а вот автомат точно нет. Вы же это понимаете?

– Ну да, – отозвался Мэтти.

Леон подозревал, что парень уже очень долго и безуспешно пытается добиться, чтобы Адриенна сделала ему татуировку, так что особого выбора у него не было.

– Да, это оно, – кивнул Мэтти сорок пять минут и десять набросков спустя.

Леон изобразил разоренный войной город в виде абстрактной мешанины торчащих во все стороны осколков битого стекла. Наверху над ними, на крыше дома, высилась крепкая мужская фигура, и все это было заключено в рдеющий солнечный круг, который изливался на край листка пламенеющей оранжевой рекой, похожей на растекшийся яичный желток.

– Эй, Адриенна! – закричал Мэтти. – Ты только посмотри на эскизы, которые нарисовал для меня Леон!

Адриенна, в глазах которой явственно читался скепсис, подошла, однако при взгляде на блокнот Леона одобрительно кивнула.

– Ладно, Мэтти, – сказала она. – Такую тату я тебе набью. Но тебе все равно придется подождать своей очереди.

– Класс! – обрадовался Мэтти. – Я тогда завтра приду.

– Оставь мне рисунок, – сказала Адриенна. – Не хочу, чтобы ты его потерял. Пусть полежит до завтра у меня.

Мэтти послушно, как маленький мальчик, протянул ей листок.

– Спасибо, Адриенна, – сказал он и вышел из салона.

Леон обернулся к художнице, ожидая теплой дружеской улыбки, какого-то взаимного признания, но вместо этого она рявкнула:

– Мы с Мэтти год знакомы. Меня не требовалось от него защищать.

У Леона было чувство, будто ему дали пощечину.

«Я не олицетворяю собой весь чертов патриархат», – подумал он, потом отступил назад, перегруппировываясь.

– Я и не считал, что вам нужна защита, – соврал он, против воли начиная оправдываться. – Я психотерапевт, ну и подумал, если я могу помочь, почему не помочь?

Она с подозрением посмотрела на него. Леон попытался придать лицу как можно более бесхитростное выражение.

– Признавайтесь, – произнесла она наконец, – кто вас сюда прислал? Кто дал вам мои контакты?

– Пит, – сказал он с некоторым сомнением в голосе, поскольку не был до конца уверен в том, что Пит существовал в реальности.

– Ну разумеется. – Адриенна окинула его оценивающим взглядом. – Теперь все понятно. Вы переживаете момент между «до» и «после».

Леон с облегчением рассмеялся.

– Честно говоря, я был наполовину убежден, что он мне пригрезился.

– Ну нет, – сказала Адриенна, мгновенно оттаивая (одобрение Пита явно много для нее значило). – Он более чем реален. Я зову его «Мой мистический посланец». Так, значит, у вас уже есть эскизы?

Леон порылся в рюкзаке и вытащил последние изображения Лидии с Луизой.

– Ну да. Я хотел вот эту, – он указал на пузыри, – на левую руку, а вот эту – на правую.

– А вы неплохо рисуете, – заметила художница. – Где вы учились?

– Да я больше самоучка. Но я некоторое время занимался в художественной студии, пока моя дочь не заболела.

– Это она?

Адриенна указала на Лидию.

– Да, – кивнул Леон, – а другая – моя жена.

– И их обеих нет в живых? – уточнила она будничным тоном.

– Да, – ответил Леон.

Он был благодарен ей за эту нечасто встречающуюся искренность, за спокойную прямоту, с которой она обсуждала смерть.

– Люблю делать мемориальные татуировки. Мне жутко надоели бабочки и кельтские кресты.

Она некоторое время внимательно разглядывала эскизы.

– Хм, любопытно, – заметила она профессорским тоном. – Они похожи на иллюстрации к какой-нибудь сказке и в то же время выглядят очень современно.

– Это именно то, чего я ищу. Татуировка Пита привлекла меня именно этим.

– Да, – кивнула Адриенна, – я описываю свой стиль как помесь Шагала с «Икеей».

Леон рассмеялся, но он так отвык это делать, что смех прозвучал как рев осипшего морского льва.

Она вновь принялась рассматривать эскизы.

– Давайте начнем завтра. Я хочу провести с ними некоторое время, чтобы не упустить ни единого нюанса. Приходите часика в три?

– В три так в три, – кивнул Леон.

Ему не хотелось расставаться с рисунками.

– У меня они будут в целости и сохранности, – заверила Адриенна. – Не переживайте.

Леон улыбнулся ей, испытывая желание заплакать.

– Спасибо, – сказал он и поспешно вышел из салона, чтобы не поставить себя в дурацкое положение.

– Вы раньше делали татуировки? – спросила Адриенна у нервничающего Леона на следующий день.

– Я похож на человека, который раньше делал татуировки?

– Нет, – сказала она. – Вы похожи на моего отца.

Леон подозревал, что это не комплимент.

– В общем, это больно, но к боли привыкаешь. Некоторым людям она даже нравится. Они говорят, что это медитативное ощущение. Если почувствуете, что паникуете, просто слушайте гудение иглы.

Ни боль, ни гудение иглы вовсе не показались ему медитативными. Ему было ужасно больно, поэтому он попытался отвлечься разговором.

– Как вы начали этим заниматься? – спросил он, отдавая себе отчет в том, что больше всего сейчас похож на назойливого взрослого, который из кожи вон лезет, чтобы растопить лед.

Адриенна пожала плечами.

– Я росла в Сан-Франциско на рубеже восьмидесятых и девяностых, – произнесла она равнодушным отрепетированным тоном, будто рассказывала эту историю уже в миллионный раз. – В самый разгар эпидемии СПИДа. К своим десяти годам я побывала на двадцати с лишним похоронах, а потом изобрели лекарство, и все вокруг словно забыли, что мы только что пережили чуму. Мой сосед сверху, Джек, набил по татуировке в память о каждом друге, которого потерял. У него все руки были в тату. Когда кто-нибудь спрашивал о них, он отвечал: «Дорогуша, каждая черточка – это труп, гниющий в земле». Это создавало уйму неловких ситуаций, но, по крайней мере, он никогда не врал. Он был живым напоминанием. Мемориалом из плоти и крови.

Она резко умолкла, как будто спохватившись, что наговорила лишнего.

Леон подумал о миссис Московиц, скрывавшей свою концлагерную татуировку, и обо всех остальных бывших узниках, которые бродили по их округе, точно призраки, и каждый день устраивались на одних и тех же скамейках и подставляли лица солнцу, словно анемичные цветы.

– После того как умерла сперва Луиза, а потом и Лидия, – произнес Леон, прерывая молчание, – я ходил по улицам и думал: «Я ненавижу всех этих уродов со здоровыми женами и здоровыми детьми», хотя и готов был поручиться, что большинство из них пережило ту или иную личную катастрофу. Я помню, как мне хотелось, чтобы у каждого на лбу горел неоновый знак, который показывал бы, что им пришлось пережить, и я знал, с кем можно разговаривать, а кого с чистой совестью можно ненавидеть.

– Ну да, – сказала Адриенна. – Я думаю, что татуировки способны пробиться сквозь всякую наносную шелуху и помочь нам лучше увидеть друг друга. Они как общий тайный язык.

– Нечто вроде ханки-кода[40] для поиска партнеров, – кивнул Леон.

Адриенна посмотрела на него с неожиданным уважением.

– Вы про это знаете?

– Да, я про это знаю, – закатил глаза Леон.

«Ох уж эти дети», – подумал он.

Они снова умолкли. Он слушал жужжание иглы.

– Так, ладно, первая готова, – сказала Адриенна.

Они оба посмотрели на заключенного в мыльный пузырь мужчину с маленькой девочкой на руках. Леон несколько раз согнул и разогнул руку в локте, и создалось впечатление, что пузырь взмывает ввысь.

– Будто живой, – прошептал Леон.

– Послушайте, у меня к вам большая просьба, – сказала Адриенна на третий день, трудясь над его левой рукой. – Ко мне сегодня должна прийти женщина, у которой сгорел дом. Мы с ней никак не можем подобрать подходящую картинку. Вы не могли бы с ней поговорить?

– Конечно, – отозвался Леон.

Когда после обеда женщина пришла, Леон уселся с ней на замызганном диване и принялся рисовать.

– Все ваши рисунки заключены в пузыри, – заметила Адриенна, заглянув ему через плечо, но без критики, просто поделилась наблюдением.

Они втроем посмотрели на эскизы: сгоревший дом, вырастающий у женщины из спины, а также его миниатюрные версии внутри пузырей, которые плыли вверх вдоль позвоночника и по шее, рассыпая искры и пепел по веснушчатым плечам.

– Вы хотите, чтобы дом был объят пламенем? Или таким, каким был до пожара?

– Каким был до пожара, – сказала женщина. – Но можно сделать так, чтобы огонь постепенно пожирал дома в пузырях, а самый последний пузырь был пустым?

– Мне нравится эта идея, – сказал Леон, доставая ластик.

– Не знаю, почему я до сих пор так переживаю, – сказала женщина, глядя на дом, постепенно исчезающий по мере продвижения вверх по спине. – Это случилось больше двух лет назад, я осталась жива и здорова. Все, что я потеряла, просто вещи. Я буддистка, я не должна думать о вещах.

Леон покосился на ее очень недешевые сапоги и подумал, что буддистка из нее, похоже, так себе. И тут же устыдился этой ехидной мысли.

– Разумеется, вы до сих пор переживаете, – произнес он, привычно соскальзывая в роль психотерапевта. – Наш дом – это контейнер, внутри которого мы проживаем свою жизнь. Он олицетворяет нас. Он – отражение нашей личности. Теряя дом, вы теряете какую-то свою ипостась.

Он на мгновение в красках представил, как поджигает дом в Рокленде, который был целехонек и стоял, самодовольный и обвиняющий, за три тысячи миль отсюда, напоминая ему обо всем, что он потерял, и о том, кем ему никогда не стать.

Мало-помалу у Леона с Адриенной выработался негласный порядок. По утрам он работал с ее клиентами, придумывая эскизы мемориальных татуировок, а во второй половине дня она работала над его татуировками – очень медленно, потому что оба понимали, что, когда она закончит, у него не будет больше причин приходить в тату-салон, а ни ему, ни ей этого не хотелось. Во всяком случае, он это подозревал. Что думала Адриенна, по ее суровому виду понять было сложно. Теоретически у Леона по-прежнему была жизнь и практика, к которой он намеревался вернуться, хотя и не был уверен, что после двухмесячного отсутствия у него еще остались клиенты.

Положа руку на сердце, ему хотелось остаться здесь и работать с Адриенной, но ей-то зачем нужен какой-то альтекакер[41], весь день околачивающийся в ее студии? Вот он и помалкивал.

«Логичнее будет, если она заведет этот разговор», – думал он, хотя и понимал, что Адриенна ненавидит демонстрировать собственную уязвимость даже больше, чем ненавидит магазины здоровой еды, загрязняющие окружающую среду машины и гетеронормативность. Вместо этого она делала ему самую медленную в мире татуировку. Но в конце концов настал день, когда она отложила машинку и подвела Леона к зеркалу.

– Все готово.

– Они прекрасны, – дрогнувшим голосом произнес Леон.

Он смотрел на физическое проявление собственного горя, метафору, нанесенную на его кожу, и видел изображения в новом свете. Они были актом ритуалистической надежды, понял он вдруг, они каждой своей чернильной черточкой шептали: «Легкой вам дороги!» Выставленная на всеобщее обозрение правда, вытатуированная на коже, делала его ужасно уязвимым, но в то же самое время в этом была какая-то обезоруживающая честность и чистота.

– Ну вот и все? – произнесла Адриенна ровным тоном, и миг откровения был нарушен. – Куда теперь с новой кожей?

«Скажи хоть что-нибудь, – безмолвно взмолился он. – Попроси меня остаться. Не отправляй меня туда одного».

Но она не была обязана о нем заботиться, поэтому он брякнул наобум первое, что пришло в голову:

– Я видел объявление о продаже трейлера. Подумываю его купить и сколько-то времени просто покататься по побережью.

Адриенна кивнула, следя за тем, чтобы на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Мысль дельная. Освежите впечатления, познакомитесь с новыми людьми, посмотрите на местные красоты, прежде чем возвращаться домой.

– Угу, – отозвался Леон. – Я всю жизнь заботился о других. Думаю, мне полезно будет сделать хоть что-то для себя.

«Господи, ну кого я пытаюсь обмануть, – подумал он. – Только сегодня утром я починил крыльцо и поменял потекший кран наверху».

– Да, вас хлебом не корми, дай изобразить доброго папочку, – с неожиданной враждебностью произнесла Адриенна. – Не думайте, я прекрасно видела, что вы тут перечинили все, до чего смогли дотянуться.

Леон попытался было сказать что-то в свое оправдание, но она уже отошла, и он понял, что его отпускают.

– Ну что, тогда, наверное, как-нибудь увидимся? – спросил он, стоя столбом посреди комнаты, как идиот, пока она складывала в стерилизатор инструменты.

– Угу, – бросила она, не оборачиваясь, и Леону не оставалось ничего другого, кроме как уйти.

Он открыл дверь и вышел на свежепочиненное крыльцо.

– Не пропадай, старина! – крикнула она ему в спину.

– Ни в коем случае, – крикнул он в ответ через плечо, постаравшись вложить в эти четыре слова как можно больше теплоты.

Как только он вышел от Адриенны, мысль, брякнутая наобум, зажила собственной жизнью, и не успел он опомниться, как уже покупал трейлер и подержанный пикап у парнишки лет двадцати с небольшим, который именовал себя бывшим хиппи.

– Эта штуковина дает полную свободу, – сказал парнишка. – Я где только с ней не побывал. Там есть все необходимое. Можно жить как черепаха.

– Это именно то, что мне нужно, – кивнул Леон, пытаясь убедить самого себя. – Я хочу немного пожить как черепаха.

На следующее утро он выехал из гостиницы и покатил по шоссе на север. Пока он петлял по развязкам, раздражая попутчиков своей пенсионерской скоростью, его едва не хватил инфаркт. К тому моменту, когда Леон доехал до Пойнт-Рейеса и припарковался в поле, где паслись телята, он умирал от усталости. От его нервов остались лохмотья, и больше всего ему хотелось упасть и уснуть, но он заставил себя усесться на приступок трейлера и посмотреть на звезды.

«Это изумительно красиво. Я так рад, что решился на это, – твердил он про себя, но даже его внутренний голос звучал бесцветно и неубедительно. – Ну почему ты не можешь выплюнуть уже эту жвачку и просто наслаждаться моментом?»

Он ругал себя всю ночь, весь следующий день и каждый день следующей недели.

В одиночестве в своем трейлере, окруженный чужими вещами, он порой сомневался в том, что когда-то у него были жена, дочь и карьера. Казалось, все это было с кем-то другим, а он, старая черепаха, всю жизнь прожил в одиночестве.

На восьмую ночь он встал прямо у кромки берега в лиминальном пространстве, которое являлось не вполне Калифорнией, но и не вполне Орегоном. Выйдя вечером прогуляться, он наткнулся на компанию бродячих подростков, сидящих у костра.

– Эй, дядя, – окликнули его, – пожевать чего-нибудь не найдется?

Леона подмывало сказать «нет» и пойти дальше, но, поскольку готовить сегодня не хотелось, он только что накупил в магазинчике неподалеку уйму всякой дряни.

– У меня есть пачка «Доритос», – ответил он и, вытащив ее из рюкзака, бросил заводиле.

– Давайте к нам, – пригласил тот.

Двое парней, сидевших рядом с ним, потеснились, освобождая для Леона место на песке у костра. Он насчитал восемь подростков (хотя, может, кому-то было за двадцать) и трех собак. Одна из них – тощая дворняга, по виду метис лабрадора – подбежала к нему, и он машинально почесал ее за ушами.

– Мы как раз говорили о смысле жизни, – сказал заводила. – В чем он, по-вашему, заключается? Вы дольше прожили на свете, чем мы.

– Ну… – Леон задумался, почесывая теплую собачью шею. – Фрейд говорил, что смысл жизни в любви и работе.

– Любовь – это я понимаю, – подхватила девушка слева от него. – Но работа? Капиталистическая туфта. Часы, которые я простояла за кассой какого-нибудь фастфуда или магазина, не придали моей жизни никакого смысла. Потерянное время.

– Это не то, что имел в виду Фрейд, – возразил Леон, втягиваясь в дискуссию. – Он не определял работу как нечто такое, за что ты непременно должен получать деньги, он имел в виду любую деятельность, которую ты расцениваешь как свой вклад во благо человечества. Это может быть, я не знаю, выращивание моркови, или забота о ребенке, или ваяние скульптур, или протесты против изменения климата. Все, что кажется тебе важным. Любые попытки тем или иным способом оказать влияние на мир, достичь какой-то цели.

Подростки закивали.

– А вы сами чем занимаетесь? – поинтересовался заводила (товарищи почему-то звали его Пауком).

– Я не знаю, – сказал Леон. – Сейчас, наверное, ничем. Раньше я был психотерапевтом. А сейчас решил сделать передышку и поездить по стране.

– Класс, – восхитился парнишка по имени Адам.

– Вообще-то, это не доставляет мне никакого удовольствия, – признался Леон честно (произнести это вслух было облегчением). – На самом деле я хотел бы заниматься тем, что делал в Санта-Крузе. Придумывать эскизы татуировок. Я хотел бы делать психотерапевтические татуировки.

– А разве такие бывают? – спросила одна из девушек с любопытством и легким скепсисом.

– Я могу показать вам свои, которые только что сделал, – произнес он с детским воодушевлением и, через голову стянув свитер, в свете костра продемонстрировал им изображение Луизы с Лидией.

Они принялись засыпать его вопросами, и не успел он оглянуться, как вытащил блокнот и предложил нарисовать им по эскизу.

– А потом я их вам отдам, вы поедете в Санта-Круз, и моя подруга Адриенна вам их набьет. Она даст вам скидку. А может, и вообще бесплатно сделает. Я напишу на них свое имя, чтобы она знала, что это я вас к ней прислал.

Леон расположился чуть поодаль, на берегу. Собака увязалась за ним. Ребята стали по одному подходить к нему со своими историями. Ни одна не вызвала у него особого удивления: они были того рода, какие ожидаешь услышать от бездомных подростков. Адам был из религиозной семьи, которая вышвырнула его из дома, когда он объявил, что он гей. Паук сбежал из крошечного сонного городка на Среднем Западе от рукоприкладства отца. Что касается Сейдж, девушки, сидевшей рядом с ним, из полунамеков у него сложилось впечатление, что она пережила сексуальное насилие. Все эти истории он не раз слышал раньше, но образы, которые возникли у него в мозгу, удивили его самого, воодушевили и тронули.

Адам хотел вытатуировать на предплечье изображение нового дома: увитый плющом сельский домик, окруженный блестящими радужными драконами-защитниками. Паук хотел татуировку, на которой мальчик плывет в лодке по океану, заключенному в двух гигантских бережных ладонях. А Сейдж хотела татуировку с ее альтер эго – Кротодевочкой.

– Я хочу защитные доспехи, – сказала она. – И чтобы я могла стрелять огнем из рук, а еще способность мгновенно зарываться в землю. Как суперкрот.

Леон принялся работать, отмахиваясь от песчаных блох и сосредоточенно покусывая губу, совсем как в детстве. Его переполняла нежность к ребятам, и он надеялся, что этих образов безопасности им будет достаточно, хотя и понимал, что не будет. Закончив работу, он вернулся к костру и раздал эскизы.

– Спасибо, что доверили мне свои истории, – сказал он, пытаясь не выдать своих эмоций.

– Мы никогда больше вас не увидим, так что чего нам бояться? – сказал Адам.

– В этом-то и прелесть путешествий, – добавил Паук.

– И потом, у вас такое лицо… – вставила Кротодевочка.

– Ладно, – сказал Леон, бросив взгляд на часы и обнаружив, что время близится к полночи. – Думаю, мне пора на боковую. Приятно было с вами познакомиться.

Собака, сидевшая на песке, поднялась вместе с Леоном.

– Хотите взять ее себе? – спросил Паук.

Леон пришел в ужас.

– Ты готов вот так запросто отдать мне свою собаку?

– Она не наша, – пояснила Кротодевочка. – Прибилась к нам пару дней назад, когда мы разбили тут лагерь. Мы назвали ее Кали, потому что кажется, как будто у нее миллион лап, и она вечно всюду лезет. Слопала всю мою гранолу, хотя я убрала ее на самое дно рюкзака.

– У нас и так уже две собаки, – подхватил Адам. – С третьей нам не справиться.

– Я живу в трейлере, – сказал Леон, – и, возможно, вернусь обратно на Восточное побережье. В моей жизни сейчас нет совершенно никакой определенности. Куда мне собаку?

Он отдавал себе отчет в том, насколько абсурдно это прозвучало. У него жизнь была в тысячу стабильнее, чем у них.

– Как хотите, – сказал Паук, отворачиваясь от Леона, как будто им не о чем было говорить.

«Я скотина», – подумал Леон.

И в то же время он был взрослым человеком и не собирался посреди ночи брать на себя ответственность за живое существо только потому, что этого от него хотела кучка бродячих подростков. Он почти спросил, что будет, если он ее не заберет, но ему не хотелось этого знать.

– Простите, ребята, – сказал он и быстро двинулся прочь, молясь, чтобы Кали не потрусила следом.

Она несколько секунд шла за ним, но остановилась в нерешительности, когда Леон ускорил шаг.

Когда он вернулся в свой трейлер, его накрыло чудовищным ощущением одиночества, особенно острым после того, как он весь вечер провел в человеческом обществе, занимаясь чем-то осмысленным. Ему представилась впереди череда бесконечных дней, наполненных прекрасной отшельнической скукой.

«Ты всегда можешь повернуть домой», – сказал он себе, но от перспективы возвратиться к прежней жизни с новой кожей ему стало еще тоскливее.

– У меня нет ни любви, ни работы, – произнес он вслух в пустом трейлере, заваривая себе мятный чай.

Подув на кружку, он поднес ее к губам, но сквозь аромат мяты пробивался какой-то странный запашок. Кали, дошло до него вдруг. От его ладоней пахло ею – опасностью, песком и той дохлятиной, в которой она не так давно вывалялась.

– Черт! – выругался Леон, в панике завязывая ботинки и ощущая в ноге слабое эхо прикосновения теплого собачьего бока.

Он выскочил из трейлера, сбежал по ступенькам и со всех ног побежал к костру на пляже. При виде Леона Кали бросилась ему навстречу и ткнулась носом в его потный пах. Подростков, похоже, его появление совершенно не удивило.

– Мы знали, что вы вернетесь, – сказал Паук, протягивая ему самодельный поводок и пакетик с собачьим кормом.

Кали с незаслуженной доверчивостью прижалась к его ноге; Леон испытывал схожее облегчение.

Ровно за десять минут восторженный хвост Кали переломал в его трейлере все, что только можно. Леон подмел осколки кружки с надписью «Лучшая бабушка в мире», чтобы Кали не порезала лапы.

– Нужно организовать тебе дом, – произнес он, а потом добавил: – А знаешь, Адриенна была не права. В привязанности к вещам нет ничего плохого. Это то, на чем держится мир.

Кали смахнула с крошечной полки контейнер с арахисовым маслом и принялась его облизывать.

– Вот и поговорили, – сказал Леон, убирая арахисовое масло и приглашая собаку на свою узенькую койку.

Он снял на неделю домик в Юкайе, чтобы привыкнуть к Кали и разобраться с делами. Леон поручил Полу заняться домом в Рокленде, потом позвонил Марии, чтобы передать ей своих клиентов. К концу недели у него был потенциальный покупатель на дом, Кали начала отзываться на свое имя, и он договорился о просмотрах нескольких участков в горах Санта-Круз.

Когда через три недели после отъезда он вернулся в Санта-Круз, то первым же делом направился к Адриенне. Хотя обычно он просто заходил в дом, на этот раз его одолела робость, и он решил постучать. Дверь открыл Айзек (тот самый марксист с жидкой бороденкой).

– Леон! – обрадовался он. – Вы вернулись! Не могли бы вы показать, как починить слив в душе? Ой, вы завели собаку!

Он наклонился, и Кали немедленно облизала его лицо, против чего он, впрочем, совершенно не возражал.

– Это Кали, – представил Леон. – Ей можно в дом?

Айзек даже не стал ничего отвечать, просто открыл дверь и похлопал ладонью по дивану. Кали запрыгнула на подушки, и он с воодушевлением принялся чесать ей брюшко.

– Леон, – сказала Адриенна, – вы пропадали где-то три недели и вдобавок прислали ко мне десяток бездомных оболтусов, желающих заполучить бесплатную татуировку.

– Вы же говорили, что хотите делать интересные татуировки, – ответил Леон в точности таким же воинственным тоном.

– Я хочу, но счета оплачивать мне тоже надо. А нельзя делать интересные татуировки так, чтобы не оказаться при этом на улице за неуплату?

– Ну, это извечный вопрос, – отозвался Леон.

– Да идите вы к черту, Леон!

– Я тоже рад вас видеть, Адриенна.

– Ну да, ну да. Хотя мне очень понравилась та, с океаном в ладонях. А та, что с Кротодевочкой, была престранная. Я сделала несколько снимков.

Она достала телефон и открыла фотогалерею. Леон внезапно почувствовал себя очень усталым.

– Давайте на этот раз не будем морочить друг другу голову и признаем, что хотим вместе вести бизнес?

Адриенна пожала плечами. Леон молча смотрел на нее, вскинув брови.

– Чувак, у тебя где-то там жизнь и карьера. Я не хочу оказаться заложницей чужого кризиса старшего возраста. Если я соглашусь вести с тобой бизнес, я должна быть уверена, что это не аналог покупки красной спортивной машины и ухода от жены к молоденькой модели в исполнении стареющего хиппи.

– Ой, – произнес Леон. – Кризис старшего возраста?

– Говорю так, как я это вижу, – пояснила Адриенна.

– Ну, кризис старшего возраста или нет, но я совершенно серьезен. Я нашел покупателя на дом, сегодня смотрю несколько земельных участков в Фелтоне, и я уже передал коллеге всех своих пациентов. Я прислал к вам десять человек. Кажется, я не могу прекратить этим заниматься. Я называю это «терапевтическая татуировка».

– О’кей, – произнесла она чуть настороженно, но Леон уловил в ее голосе намек на воодушевление.

– Поклянемся на мизинчиках? – предложил Леон, несколько раз согнув и разогнув мизинец.

Адриенна закатила глаза, но зацепилась своим мизинцем за его.

– Тогда в понедельник мы с вами утрясем все детали и подпишем договор с адвокатами и всем прочим, что полагается, чтобы вы не волновались, что вас кинут. Договорились?

– Договорились, – произнесла она тихо, потом добавила, уже своим обычным голосом: – Только, чур, не раньше десяти утра! Терпеть не могу, когда вы заявляетесь ни свет ни заря!

– Обещаю раньше десяти не появляться! – Леон обернулся к Айзеку. – Что-то она сегодня еще сварливее, чем обычно.

– Она по вам скучала, – сказал Айзек. – За эти три недели она нас всех тут просто затерроризировала.

– Это так мило, – произнес Леон приторным тоном, чтобы позлить Адриенну.

– Мне казалось, у вас сегодня еще куча дел? – бросила Адриенна через плечо.

Леон ухмыльнулся, позвал Кали и двинулся к двери.

– Значит, договорились, – сказал он. – В половине восьмого утра в понедельник.

Адриенна не удостоила его ответом, но, когда он закрыл дверь, до него донесся смех Айзека.

Леон с Адриенной не считали, скольким людям сделали татуировки, но теперь, почти два года спустя, он то и дело замечал свои работы на улицах Санта-Круза, а иногда даже и в Сан-Франциско. Проходя мимо людей по улицам, он видел дома, плывущие ввысь вдоль позвоночников; соты метастазировавших клеток, расползающиеся в разные стороны на поясницах; гротескно прекрасные вирусы, спиралями опоясывающие бицепсы.

Образы повторялись и смешивались: сложенные ковшом ладони, пузыри, аварийные люки, небесные мембраны. Руки, ноги, спины и бедра незнакомцев вели искренние и честные разговоры друг с другом.

Иногда Леон думал, что, если бы Луиза жила в этом новом, более честном мире, который он создавал, ей не пришлось бы его покинуть. Иногда он ненавидел себя за то, что не сделал этого раньше. Но по большей части у него попросту не было на эти размышления времени, потому что от него зависели люди и звери: в тату-салоне работы было невпроворот; по его участку рыскала пума; ему нужно было построить загон для коз покрепче, а еще выселить этого оболтуса из своего трейлера.

«Любовь и работа, – повторял про себя Леон, пребывая в зыбком промежутке между сном и явью, наполовину в своей постели в Фелтоне, наполовину на ложе из травы в Рокленде. – Фрейд был прав. Терпеть не могу, когда этот засранец оказывается прав».