Лидия посмотрела на свое тело и с удивлением увидела свою шестнадцатилетнюю грудь, почувствовала запах озерной воды, исходящий от ее влажных волос. Она понимала, что каким-то образом снова очутилась в постели у Билли и что умирает. Она повернулась на правый бок и увидела шестнадцатилетнюю Билли – та лежала рядом, так что их пальцы почти соприкасались. Это была точная копия комнаты Билли, которая намертво отпечаталась у нее в мозгу за те долгие дремотные часы, что они провели, лежа на этой постели. Она помнила точное местоположение светящихся в темноте звезд на потолке и раздражающе неправильный ковш Большой Медведицы, указывавший куда-то правее Полярной звезды.

– Как думаешь, что происходит, когда ты умираешь? – спросила Лидия у Билли, глядя в потолок.

– Я сошлюсь на Пятую поправку и не буду отвечать, – отозвалась та.

– Нет, правда. Я хочу знать. Как думаешь, что происходит после того, как ты умираешь?

Она повернулась так, чтобы видеть лицо Билли, но оно то расплывалось перед глазами, то вновь обретало четкость.

– Я не хочу отвечать на этот вопрос, – сказала Билли.

– Но мне действительно очень нужно знать.

Лидия ненавидела себя за отчаяние в голосе. Оно прорезало плывущий потолок (она смутно понимала, что плывет он из-за капельницы, подключенной к ее руке).

– Почему ты не хочешь говорить?

– Просто мне кажется гнусным говорить человеку в твоем положении, что смерть, по твоему мнению, это всего лишь черная бездна небытия, – со вздохом уступила Билли.

– Не то чтобы это не приходило в голову мне самой, – сказала Лидия. – Но о чем еще нам говорить? О погоде? На следующей неделе будет дождь, на следующей неделе выйдет солнце. Какая разница? Я буду уже мертва.

– Ну да, логично, – засмеялась Билли.

– Мы столько времени провели, валяясь на этой кровати, – заметила Лидия. – О чем мы разговаривали?

– Мы играли в эту глупую игру, – ответила Билли. – «Я хочу выйти замуж за мужчину, который…»

Лидия вспомнила. Она почувствовала летний зной и обдувающий кожу поток воздуха от вентилятора в окошке.

– А что мы с тобой должны слушать? – спросила она. – Все остальное в точности так, как должно быть. От меня пахнет озером, на которое мы всегда ходили купаться. Я даже вспомнила, как ты неправильно наклеила созвездия на потолок. Но я не помню, какую музыку мы с тобой слушали.

– О, это проще простого, – сказала Билли. – Тори Амос.

Лидия принялась без слов напевать мелодию «Little Earthquakes» и тут же услышала, как в проигрывателе Билли зажужжал компакт-диск, и комната огласилась мелодраматическими звуками «Crucify».

– Ты тоже это слышишь? – спросила Лидия.

– Конечно, слышу, я же нахожусь внутри твоей предсмертной галлюцинации. Меня поражает ее правдоподобие. Ты даже вспомнила первую песню на компакт-диске.

– Правдоподобие? Это слово из выпускного экзамена, – сказала Лидия. – Оно тут очень уместно. Это было лето Тори Амос и подготовки к экзаменам.

Они молча пролежали несколько минут – а может, несколько часов. Время схлопнулось.

– А знаешь, – произнесла Лидия, – я ведь так и не вышла замуж.

Билли пожала плечами, и Лидия ощутила, как кровать под ней слегка колыхнулась.

– Брак – это патриархальный институт.

– Я думаю, в реальной жизни ты замужем, – сказала Лидия. – Замужем за каким-нибудь махровым гоем, который играет в сквош с твоим отцом и работает кем-нибудь вроде адвоката. И у вас двое детей. Мы с тобой перестали общаться.

– Но я никогда не хотела детей.

– Это смешно, потому что я-то как раз детей хотела.

– Если мы с тобой разошлись, почему тогда ты вызвала меня на предсмертный разговор?

– Наверное, потому что до тебя я была Лидией, творением Луизы и Леона. А после того, как мы с тобой подружились, я стала своим собственным.

– Мы же с тобой были друг у друга первой любовью? – спросила Билли.

– Наверное, – отозвалась Лидия. – Хотя, думаю, настоящей любовью всей моей жизни была моя лучшая подруга после тебя, Сильвия. Я отдала ей мою кошку, Гертруду Стайн, когда из-за болезни не смогла больше о ней заботиться. Но я не знаю, была ли я для нее настоящей большой любовью. Она выйдет замуж и заведет детей, а я, наверное, останусь для нее всего лишь мимолетным эпизодом.

– Нет, это неправда. Через десять лет Гертруда Стайн умрет, и у Сильвии случится нервный срыв. Самый настоящий нервный срыв. Когда ты неделями каждый день плачешь, так что тебе приходится взять больничный.

– Откуда ты знаешь? – спросила Лидия. – Я думала, ты всего лишь отражение моего подсознания.

– И да и нет, – отозвалась Билли. – Точно так же как ты находишься здесь, в моей комнате, и в палате в хосписе. И не спрашивай, как все это может быть правдой одновременно, у меня нет ответа на этот вопрос, я просто знаю то, что знаю.

Проигрыватель вновь заиграл «Little Earthquakes».

– Думаю, я верю в реинкарнацию, – решительно заявила Лидия. – И не проси у меня пояснений, я тоже не знаю правил. Я просто верю, что уже делала это прежде и сделаю вновь, и за время этой инкарнации я усвоила свои уроки и знаю, что с некоторыми людьми ты вновь и вновь встречаешься в следующих воплощениях. Например, мы с Луизой встретимся снова, но она уже не будет моей матерью. Может быть, это я буду ее матерью. И мой отец – было не первое наше родео.

Она помолчала и добавила:

– Избитая фразочка, очень в духе Леона.

– Ладно, – подхватила Билли. – Я все ловлю на лету. Новая игра. В следующей жизни я хочу реинкарнировать в…

Лидия довольно рассмеялась. Она чувствовала запах озерной тины, исходивший от ее рук и груди.

– Чур, я первая, – сказала Билли. – В следующей жизни я хочу реинкарнировать в толстого тюленя на пляже в Санта-Крузе.

– Все хотят быть толстым тюленем на пляже в Санта-Крузе. Это все равно что сказать, что в прошлой жизни тебя сожгли на костре. Полное отсутствие фантазии. Новое правило: никаких животных!

– Ладно. В следующей жизни я хочу реинкарнировать в мать-одиночку – тире – стриптизершу, которая учреждает у себя в стрип-клубе профсоюз и становится секс-позитивной иконой феминизма.

– Очень конкретно, – фыркнула Лилия, – но мне нравится. Ладно, в следующей жизни я хочу реинкарнировать в преступницу. Я так много боялась в этой, что мне просто надоело. Я могла бы делать аборты в нейтральных водах, или быть белой хакершей, или заниматься чем-нибудь таким, что я не могу вообразить, потому что не знаю, какие преступники понадобятся в будущем.

– А это супернеконкретно. Мне не кажется, что это соответствует духу игры.

– Я умираю, я и диктую правила. – Лидия немного помолчала, потом тихим голосом произнесла: – А еще в следующей жизни я хотела бы стать мамой. В этой жизни мне не довелось. Мне невыносимо думать, что у меня никогда не будет такой возможности.

Билли сжала ее руку:

– Ты хочешь не бояться постоянно и быть мамой? Боюсь, это взаимоисключающие вещи.

Лидия засмеялась, но собственный смех показался ей гулким и призрачным. Тина и пыльца куда-то исчезли. Сквозь илистый запах озера в Сонной Лощине пробилась едкая вонь дезинфектанта. Они с Билли тогда вплели кувшинки в волосы? Она правильно помнит? Лидия пошарила правой рукой, ища Билли, но нащупала лишь пустоту. Зато Леон обрел телесную форму, точно затекшая рука или нога, возвращающаяся к жизни.

– Пора, – произнес он. – Все в порядке. Ты отлично держишься, малышка. Этого у тебя не отнимешь. Увидимся, когда цирк снова приедет в город.

Краешком угасающего сознания Лидия уловила, что Леон нажал на кнопку, подающую морфин, и вновь очутилась в озере, глубоко под водой, куда почти не доходил свет, просачивавшийся сквозь темные листья кувшинок. Она видела дно, но никак не могла до него дотронуться.

«Мы все-таки вплели кувшинки в волосы», – подумала она, а может, и произнесла вслух.

«Это что, мои последние слова? – задалась она вопросом. – А неплохо».