Лидия разбирала коробки на чердаке, когда услышала, что приехал отец. Она готова была поспорить, что он отыщет ее не больше чем за минуту, потому что его тревожность действовала как локатор. Иногда ей казалось, что на ноге у нее электронный браслет вроде тех, что надевают на заключенных под домашним арестом. И впрямь, ровно через сорок пять секунд в люке чердака показалась его голова. Он только взглянул на ее лицо и немедленно поднялся выше.

– Что приуныла, красавица?

Лидия закатила глаза:

– Если опустить то обстоятельство, что я умираю от неизлечимой болезни?

Она тут же пожалела о своей резкости, потому что вид у Леона стал совершенно несчастный, и она вспомнила, какое облегчение испытала, когда он примчался к ней в Провиденс.

Ее не уставало поражать, как быстро она распрощалась со взрослой жизнью и вновь очутилась здесь, в своей детской комнатке, словно и не было этих десяти с хвостиком лет.

– Я просто о тебе беспокоюсь, – сказал Леон.

На чердаке Лидия всегда начинала чесаться. Она поскребла руку и пригнулась, хотя липучка от мух висела больше чем в футе над ее головой.

– Просто выдался паршивый день, – сказала она. – Кроме Сильвии, никто из друзей не знает, как со мной говорить, но все упорно продолжают мне звонить, потому что считают это правильным. Но им так некомфортно говорить о смерти, что в итоге я веду с людьми, которых считала своими близкими друзьями, какие-то совершенно неловкие разговоры ни о чем. И вообще, если еще хоть кто-нибудь посоветует мне отказаться от молочных продуктов и пшеницы, я за себя не отвечаю.

– Они в самом деле тебе это говорят? – рассмеялся Леон.

– Да! Как будто болезнь настигла меня из-за моих пищевых привычек!

– Они хотят, чтобы у твоей болезни была какая-то причина, потому что тогда смогут считать, что с ними ничего не случится.

– Да, пап, я понимаю.

– Что это ты тут делаешь? – спросил он, беря в руки листок с ее домашним заданием по математике за четвертый класс.

– Не знаю даже. Инвентаризацию провожу.

– Может, тебе стоит сесть за диссертацию? – произнес Леон нарочито небрежным тоном, как будто эта мысль только что пришла ему в голову. – Если у тебя не будет никакого занятия, твой мозг сожрет тебя заживо.

Лидия проигнорировала его слова, как и в предыдущие десять раз, когда он это предлагал. Она вскрыла очередную коробку, сунула в нее руку и обнаружила знакомую фетровую фигурку.

– О боже, папа! Смотри, что я нашла!

Она вытащила куклу – лягушонка Кермита в костюме девятнадцатого века и с подрисованной черным маркером бородкой.

– Это же Карл Шмаркс! – ухмыльнулся Леон.

– Да! И вот еще! – Она порылась в коробке и извлекла оттуда куклу с всклокоченными огненно-рыжими волосами. – А это Шмоцкий!

– Давая им имена, мама была совершенно укуренная. Ты же это знаешь?

– Ну это же очевидно. – Она надела Шмаркса на левую руку, а Шмоцкого на правую и посмотрела на их лица. – Мне просто очень хотелось бы, чтобы мои друзья нашли в себе силы быть со мной честными. Вот так.

Она подняла руки с куклами и развернула их лицами друг к другу.

– Шмоцкий, я умираю, – произнес Шмаркс голосом Кермита, – и разверстая бездна наводит на меня ужас.

– Да, и тот факт, что ты умираешь, напоминает мне о том, что и я тоже когда-нибудь неминуемо умру, – отозвался Шмоцкий, который немного напоминал Грувера[39]. – Эта мысль жутко меня пугает, а потому я чувствую себя виноватым и не знаю, что тебе сказать. А еще я все время думаю: «Хорошо, что это случилось с тобой, а не со мной», и я знаю, что ты знаешь, что я так думаю, поэтому я делаю вид, что я ничего такого не думаю, как будто, если я не буду думать об этом так явно, тогда, может быть, ты не догадаешься, что я так думаю. Но мне становится страшно, что ты все равно об этом знаешь, потому что ты ужасно умная, из-за этого мы с тобой и дружим, и потому мне грустно, что ты умираешь. Но я не должен думать о себе, я должен думать о тебе. Черт.

Шмоцкий пристыженно повесил голову.

Она посмотрела на Леона и увидела, что он широко улыбается. Это вывело ее из себя еще сильнее. Он всегда больше всего гордился ею, когда Лидия демонстрировала способность видеть гнилую суть человеческих взаимоотношений.

«Он страшно меня бесит, – сказала она Луизе в своей голове. – Я начинаю понимать, почему тебе пришлось бежать из страны».

И, как всегда, когда она пыталась говорить с матерью, ей представились слова, завихряющиеся спиралью и улетающие в космос, пока все до последней буквы не исчезали. А Луиза находилась где-то там, по другую сторону этой лоскутной тьмы.

Леон по-прежнему смотрел на нее с этим своим раздражающим выражением на лице. Где-то в глубине ее души всколыхнулось жестокое желание размазать его, в котором она узнала свою внутреннюю Луизу: взять Шмаркса и произнести от лица Леона голосом Кермита: «Лидия, твоя неизбежная смерть – худшее, что когда-либо со мной случалось. Но где-то очень в глубине души я рад быть кому-то нужным, хотя ни за что в жизни не готов себе в этом признаться. К тому же я зациклился на том, что ты должна закончить свою диссертацию, потому что так мне легче будет принять то, что твоя жизнь трагически оборвется так рано».

Но она ничего этого не сказала, потому что не была Луизой и потому что, когда взглянула на Леона, он больше не улыбался. Его лицо свело в маску беспокойства, которая за эти годы настолько с ним срослась, что, даже когда он не хмурился, его лоб прорезали глубокие морщины.

– Папа, – спросила она неожиданно для себя самой тоненьким голосом. – Как думаешь, что происходит после того, как ты умираешь?

И немедленно пожалела, потому что ей не хотелось вести этот разговор.

– Я не знаю, малышка, – вздохнул Леон.

– Не знаешь или не хочешь мне говорить, потому что считаешь, что это меня напугает? – внезапно ощетинилась Лидия.

Но сейчас в ней говорила Лидия Ершистый Подросток, а не Луиза.

– Не знаю, а любой, кто утверждает, что знает, врет.

– Ладно, допустим, – сказала она. – Но как ты себе это представляешь? Вот, к примеру, где ты представляешь себе маму?

– Я нигде ее особо не представляю. Чувствую, да, но не представляю.

Он стащил с ее руки Шмоцкого и принялся с его помощью демонстрировать разные эмоции. Он всегда отлично управлялся с куклами – видимо, за это стоило благодарить годы работы в детской психотерапии.

– После того как умер мой отец, я всегда представлял его бродящим зимой по Кони-Айленду.

Лидия рассмеялась. Порой она забывала, что отец у нее такой же ненормальный, как и мать.

– Это был рай или ад?

– Наверное, и то и другое сразу. Можно есть хот-догов, сколько захочешь, но и бешеные собаки тоже водятся. А ты где ее представляешь?

Она уклонилась от ответа на этот вопрос, потому что не хотела ни с кем делить эту теплую утешительную темноту.

– Мы с тобой прямо как два первокурсника. – Лидия кивнула на груды старых школьных тетрадок. – Я уберу весь этот хлам обратно. Но этих двух чудиков оставлю.

Она стащила с руки Леона Шмоцкого.

– На ужин закажем китайщину? – спросил он.

Обе куклы согласно кивнули. Леон осторожно полез по лестнице вниз.

Хотя последние несколько дней руки у Лидии почти не тряслись, она решила на всякий случай за ужином обойтись без палочек. Они с Леоном устроились на разных концах дивана каждый со своим контейнером. Леон предложил посмотреть новый сезон «Клана Сопрано».

– Его психотерапевт ведет себя непрофессионально и неправдоподобно, – в тысячный раз возмутился Леон.

Лидия закатила глаза, глядя, как он сражается с пультом дистанционного управления, хотя показывала ему, как им пользоваться, по меньшей мере раз десять. Наконец ему удалось нажать на «паузу», и он обернулся к ней.

– Я тут подумал, после нашего разговора – может, нам с тобой съездить на экскурсию в Квинс и на Кони-Айленд? Проветриться. Прокатимся по моему старому району. Покажу тебе, где я вырос.

– Давай, – отозвалась Лидия, насаживая на вилку брокколи. – Почему бы и нет?

Больше заняться ей все равно было нечем, и, хотя она ни за что не созналась бы в этом, собственный мозг жрал ее заживо.

Всю дорогу до города Леон оживленно болтал.

– Хочу показать тебе дом, где я вырос, и книжный магазин, куда ходил читать комиксы. О, а еще там неподалеку лучшая еврейская кулинария на свете. Они делают потрясающие сэндвичи с языком.

– Фу, гадость какая, – передернулась Лидия.

– И лучший салат c сигом во всем штате Нью-Йорк и его окрестностях.

– Еще гаже.

– И еще маринованную селедку!

– Я не думала, что такое возможно, но это самое гадкое. Еврейская еда отвратительна…

Лидия умолкла, осознав, что ее очень рациональному во всех отношениях отцу почему-то даже не пришло в голову, что этой кулинарии, по всей вероятности, уже давным-давно не существует. Она хотела намекнуть ему на это, пока они не приехали во Флашинг, но решила подождать, когда поток еле ползущих по шоссе машин вокруг них чуть рассосется. Стоящий в пробке перед ними пикап с болтающейся на выхлопной трубе цветной резиновой мошонкой продвинулся вперед на полдюйма.

– Когда мы с тобой завели разговор о том, чтобы приехать сюда, – сказал Леон, барабаня пальцами по рулю, – мне вдруг вспомнился один очень сильный эпизод, связанный с этой кулинарией, о котором я совершенно забыл. Однажды мы пошли туда с моей няней, миссис Московиц.

Они съехали с моста, и Лидия увидела, что пробка тянется до самого горизонта.

– Мы зашли внутрь, и, кажется, было лето, потому что там было очень жарко, влажно и душно. И миссис Московиц – а она была из ортодоксов и всегда носила закрытую одежду – закатала рукава, и я заметил у нее на запястье какие-то цифры, но понятия не имел, что они означают.

– Ты не знал, что это концлагерная татуировка?

– Нет. Хотя Флашинг сплошь населяли выжившие в Холокосте, разговоры об этом были табу. Я понимал, что эти цифры имеют какое-то особое значение, но не знал, что это такое. И по наивности своей решил, что это код на скидку на салат с сигом.

– Что? Серьезно?

– Серьезно. Татуировку было видно, и продавец посмотрел на ее руку, а потом взял с нее за фунт салата с сигом всего семьдесят пять центов вместо двух с половиной долларов. Следовательно, решил я, это код на скидку на салат. Бритва Оккама.

– Значит, в твоей детской логике получить скидку на салат с сигом было так важно, что ради этого стоило сделать татуировку?

– Мы постоянно ели салат с сигом! Это было единственное объяснение, которое пришло мне в голову. Потом, уже вечером, я спросил об этом у мамы, и она меня отшлепала. Она сказала, хорошо, что мой отец до этого не дожил, потому что ему было бы за меня стыдно.

– Боже правый, – ахнула Лидия. – Кошмарная история. Почему я никогда раньше ее не слышала?

– Должно быть, я ее вытеснил.

– Но у тебя же за плечами в самом буквальном смысле несколько десятилетий личной терапии. Как вышло, что это ни разу нигде не всплыло?

– Честно говоря, твоя баббе творила столько самой разнообразной дичи, что мне и без этого было о чем рассказать своему психотерапевту.

– Ты уверен, что все еще хочешь найти эту кулинарию? – с надеждой в голосе спросила она, потому что, если бы воспоминание заставило его передумать, ей не пришлось бы иметь дело с его разочарованием, не окажись кулинарии на прежнем месте.

– Конечно хочу! Сэндвичи с языком перевешивают любую травму.

Леон съехал с шоссе.

– Папа, – сказала Лидия. – Я не могу не предупредить тебя, что за это время Квинс наверняка сильно изменился, и не исключено, что твоей кулинарии там больше нет. На месте нее может быть китайский ресторан, прачечная самообслуживания или театр импровизации.

Леону, судя по всему, такая возможность в голову и в самом деле не приходила. Он принялся петлять по узким улочкам: по-видимому, география Квинса намертво отпечаталась в его памяти.

– Кажется, это тот самый квартал, где была кулинария, хотя до конца я не уверен. Я сделаю кружок и посмотрю, найдется она или нет. Это очень хорошая кулинария, я уверен, что она выжила. Есть вещи, которые никогда не выходят из моды. Знаешь что? – В его голосе прозвучали панические нотки. – Я сейчас найду начальную школу и попробую восстановить дорогу оттуда.

Они проехали несколько кварталов и оказались поблизости от неприветливого здания за высоким забором, которое больше напоминало тюрьму, нежели начальную школу.

– Она ничуть не изменилась, – сказал Леон.

Он свернул направо, и они проехали мимо детской площадки, унылого пустыря с немногочисленными обшарпанными горками и лазилками, а потом затормозили перед стеклянной витриной.

– Мы на месте, – напряженным голосом произнес он.

Лидия посмотрела на витрину, и у нее сжалось сердце. Внутри виднелись столики со стульями и стеклянный прилавок, но вместо копченой рыбы и черно-белого печенья он был заставлен коробками сухих завтраков в ретростиле. За столиками сидели хипстеры с ноутбуками, а униформа официантов больше всего напоминала пижамы.

– Что это? – спросил Леон.

– Это закат американской цивилизации, – отозвалась Лидия.

– Нет, Лидия, серьезно, что это? Прачечную самообслуживания или китайский ресторан я бы еще пережил, но это? Я просто не понимаю, что это такое.

– Это называется сирил-бар, – вздохнула Лидия. – Новый модный тренд. За семь с половиной долларов тебе подадут сухой завтрак с какими-нибудь затейливыми топпингами и модным ореховым молоком.

– Семь долларов за тарелку сухого завтрака?! – Леон уткнулся лбом в руль.

Его не сломила ни смерть ее матери, ни болезнь самой Лидии, но потеря сэндвичей с тунцом могла оказаться последней каплей.

– Я погуглю, где тут ближайшая еврейская кулинария, – сказала Лидия, доставая свой айфон.

– Кони-Айленд теперь тоже такой? – спросил Леон. – Кишит претенциозными дебилами?

– Нет. В это время года он по-прежнему кишит толстыми безработными русскими в зимних пальто, которые пьют водку и играют в шахматы на набережной. – Она убрала телефон. – А знаешь что? Думаю, у тебя передоз хипстеров, и Брайтон-Бич будет идеальным противоядием. Поедем в какой-нибудь странный магазинчик, где продают еду, которую готовят русские женщины на своих кухнях. Это еще отвратительнее, чем маринованная селедка. Вот увидишь, тебе понравится.

– Хорошо, – сказал Леон.

Сорок пять минут спустя они шли по деревянному настилу набережной с полиэтиленовыми пакетами, в которых лежали контейнеры с голубцами, селедкой и борщом. Как Лидия и обещала, на набережной сидели русские мужчины и играли в шахматы. Некоторые были закутаны, как капуста, другие демонстрировали голые торсы с колышущимися на ветру седыми волосами.

– Как они не мерзнут? – поразился Леон.

– Водка?

Они увидели вдалеке американские горки и двинулись к ним мимо раскрашенных деревянных вывесок шоу уродцев и проржавевшей изгороди из рабицы, на которую при их приближении начали с лаем бросаться местные бродячие собаки. Лидия лениво подумала про бешенство и задалась вопросом, не долетит ли до нее их потенциально заразная слюна.

Наконец они дошли до пляжа и, усевшись на песке, вытащили из пакетов советскую снедь.

– Тут вообще ничего не изменилось, – сказал Леон. – Мне так и кажется, что сейчас откуда-нибудь появится мой отец в том самом костюме, в котором его похоронили.

Лидия почувствовала прилив нежности к отцу, который продолжал знакомить ее со своей детской версией загробной жизни. Она сжала его руку, и он улыбнулся ей, сверкнув зубами в обрамлении кустистой бороды.

– А знаешь что? Если это жизнь после смерти, то не так уж она и плоха. Я бы против такой не возражала. Еда, конечно, так себе, зато океан обалденный. – Лидия растянулась на песке, слушая шум прибоя. – Интересно, почему твой безумный детский мозг выбрал себе такой вариант загробной жизни?

Она закрыла глаза и с наслаждением подставила лицо болезненному зимнему солнцу.

– Наверное, я где-то услышал, что Кони-Айленд зимой превращается в город-призрак, так что мне показалось логичным, что сюда стекаются призраки.

– Господи, до чего же мне нравится, что маленькие дети воспринимают все одновременно настолько буквально и настолько фантастически.

– И мне тоже, – отозвался Леон.

По небу плыли белые перышки облаков, добавляя его синеве текстуры. Они походили на отпечатки пальцев с их завитками, шрамиками и линиями. Повисло то особое молчание, какое устанавливается лишь в те редкие мгновения, когда два человека бок о бок смотрят на одно и то же.

– Небесный эпидермис, – произнесла Лидия.

– Что? – не понял отец.

– После того как мама умерла, у меня в голове постоянно возникала картина, как будто она застряла между мирами. В смысле, буквально застряла, засела в небосводе и висит, болтая ногами, ну, знаешь, как маленькие дети на качелях.

– Ты до сих пор так ее представляешь?

– Нет, – сказала Лидия, – потому что я смолола обрезки ее ногтей в кухонном комбайне, смешала с водой Защиты и вылила все это в саду, где мама сажала свои помидоры, чтобы она могла обрести свободу.

– Ну разумеется, – кивнул Леон. – С тебя новый кухонный комбайн.

Лидия лежала под зимним небом, которое походило на тоненькую кожицу между этим миром и тем неведомым, что лежало за его пределом, и в душе у нее царило хрупкое ощущение умиротворения. Через несколько минут зубы у нее застучали. Она оперлась ладонью на холодный песок, чтобы сесть, и в руку ее сквозь перчатку воткнулось что-то острое и металлическое.

– Твою мать!

Лидия осмотрела продырявленную перчатку и, расковыряв песок носком ботинка, обнаружила использованный шприц. Она принялась разглядывать свою руку.

Крови видно не было, но откуда ей было знать, что она не повредила кожу? Может, прокол был микроскопический? Сколько ВИЧ живет вне тела человека? А гепатит С? Она стала ждать, когда на пляж опустится покров страха, но бледное солнце светило все так же весело, а ветер был все таким же резким и свежим. Вместо паники ее охватило странное ощущение ликования, как будто кровь внутри гудела, толкаясь и пульсируя под кожей, как в тот день у родника Защиты. Лидия согнулась пополам и захохотала, содрогаясь всем телом от неожиданного облегчения.

– Что тебя так развеселило? – растерялся Леон.

– Я чуть не укололась иголкой от использованного шприца.

– И что в этом смешного?

Леон озабоченно потянулся, чтобы осмотреть ее руку.

– Что самое ужасное может случиться, папа? Я укололась зараженной иглой и подхватила что-нибудь такое, что прикончит меня лет через тридцать, вроде гепатита С? Если мне очень повезет до этого дожить?

Леон стащил с нее перчатку и дрожащими пальцами принялся ощупывать ладонь.

– Кажется, я нашла чудодейственное средство от ОКР, – выдавила Лидия между приступами смеха. – Тебе стоит написать статью для Американской психологической ассоциации.

Леон несколько секунд молчал.

– Брось, пап, – сказала Лидия, отдышавшись. – Это смешно.

Он грустно улыбнулся ей.

– Все в порядке, пап. Говоря бессмертными словами Дженис Джоплин, «свобода – это когда тебе нечего больше терять».

У Леона сделался такой вид, будто он вот-вот заплачет.

– Папа, – сказала Лидия, отдергивая руку и снова присаживаясь на корточки на песке, – у тебя не очень-то хорошо получается.

– Что у меня не очень-то хорошо получается? – спросил он устало и растерянно.

– Говорить о реальности моей смерти, – произнесла Лидия не без участия.

Леон был оскорблен в лучших чувствах. После всего, что произошло, он все еще цеплялся за миф, что это у других не очень-то хорошо получается говорить о сложных вещах, а не у Розенбергов.

– Ты должен позволить себе грустить, – сказала Лидия. – Ты так много времени проводишь, защищая меня от своих чувств, что рядом с тобой бывает очень одиноко. А я не хочу, чтобы мне рядом с тобой было одиноко.

– Ты мой ребенок, – ответил он твердо. – Защищать тебя от моих чувств – моя обязанность.

– Да, я твой ребенок. Но я еще и взрослая женщина. А когда ты защищаешь меня от своих чувств, это означает, что ты не признаешь этого. Ты стараешься удержать меня в детстве.

Леон упорно избегал смотреть ей в глаза. Лидия знала – это потому, что он пытается не заплакать. И очень надеялась, что он не заплачет, потому как, хотя она и не желала, чтобы с ней обращались как с ребенком, ее всегда до ужаса пугало, когда ее отец становился маленьким и уязвимым.

– Я тебе не рассказывал, – произнес Леон, глядя на океан, – что до того, как умер мой отец, твоя баббе водила меня сюда летом? Это одно из моих лучших детских воспоминаний. У нее был ярко-красный купальник. Я плескался в воде в одиночестве, но, когда оглядывался, сразу же находил ее взглядом, хотя на берегу были сотни других матерей, потому что такого купальника не было больше ни у кого.

Лидия почти уже сказала: «Папа, прекрати менять тему», но потом представила всех призраков, которые окружали его на этом пустынном пляже.

– Ты потерял кучу народу, – произнесла она вместо этого. – Сперва отца, потом мать, потому что после его смерти та совершенно замкнулась в себе, потом жену, а совсем скоро, будем честны, потеряешь еще и дочь. Тут кому угодно станет грустно.

Лидия глубоко вздохнула и положила руку ему на плечо, и Леон разрыдался, страшно и судорожно, как всегда плачут мужчины – будто грудь у них сейчас разорвется. Лидии невыносимо было на это смотреть, но она сделала то, что было правильно: она склонилась к нему и стала утешать, как всегда утешал ее он, обняв его и покачиваясь вместе с ним.