В детстве Леон называл ее Лидиолой, и подростком она ненавидела это имя, потому что оно звучало, как название какого-нибудь старушечьего цветка, вроде герани. «Ты не забывал поливать лидиолы, пока я была в Боке?» Теперь же, лежа без сна ночами, она находила в этом прозвище странное утешение.

Судороги – судя по всему, это были именно они – начались несколько недель назад. В них не было ровным счетом ничего драматического. Изо рта не шла пена, ей не грозила опасность подавиться собственным языком. Честно говоря, выглядели они не слишком впечатляюще: ее торс на протяжении всего нескольких секунд слегка подергивался туда-сюда под одеялом. Они вели себя благопристойно, даже деликатно, тактично случаясь исключительно дома, когда она в одиночестве лежала в постели. Не судороги, а образец хорошего вкуса.

Начиналось все с ощущения растущего напряжения в животе. Собственная брюшная полость представлялась ей пещерой, медленно наполняющейся загадочной солоноватой субстанцией. И когда она наполнялась этой темной бархатистой жидкостью настолько, что уже почти готова была лопнуть, ее руки принимались молотить, точно мельницы, и молотили, молотили, молотили все быстрее и быстрее, пока эта мутная вода не отступала. Тогда Лидия ненадолго вновь становилась нормальной девушкой c недописанной диссертацией и горой недочитанных книг, лежащей в постели в университетском городке, а потом волна накатывала вновь, и все шло по кругу. Когда в животе начинало нарастать давление, она предпочитала думать о себе как не о Лидии, а как о Лидиоле, потому что цветы не дергаются и не страдают от приступов или припадков. Цветы не молотят по кровати непослушными руками и ногами.

«Я не мельница, – думала она про себя. – Я Лидиола».

И тем не менее она неизбежно становилась мельницей.

В холодном свете дня все это казалось абсурдным, надуманным, бредовым.

«Если судороги случаются в лесу, где никто их не видит, закорачивает мозг или нет?»

Однако ее тщательно настроенная система отрицания очевидного развалилась в начале февраля, когда в Провиденс приехала Сильвия – залечивать разбитое сердце после разрыва со скучным (не таким уж и скучным) Дэвидом.

– Я пустила всю свою жизнь под откос, – сказала она. – Слава богу, у меня есть ты!

С этими словами она плюхнула свою сумку Лидии на кровать.

– И долго ты собираешься у меня жить? – спросила Лидия осторожно, потому что, разумеется, Сильвия не собиралась садиться ей на шею.

– Только до тех пор, пока не соберу свою жизнь обратно в кучку, – ответила та и, забравшись под одеяло, немедленно уснула.

Поначалу все шло неплохо. Тело Лидии вело себя достаточно прилично – ну, может, время от времени у нее что-то где-то простреливало по ночам, но разве это не было нормально? Разве у всех перед сном разок-другой не подергивались руки или ноги? И потом, Сильвия спала как убитая. Но Лидия все равно старалась на всякий случай лежать как можно более неподвижно, когда у нее случались эти судороги/не-судороги.

«Если у тебя случаются судороги, когда ты лежишь рядом со своей лучшей подругой, и она не просыпается – но все равно существует вероятность, что она проснется, увидит это и испугается, и тогда ее страх отразится в тебе, и ты поймешь, что это все по-настоящему, – может, у тебя на самом деле вовсе и не было никаких судорог?»

Однажды ночью в конце февраля ее руки-мельницы принялись выбивать на постели такой зубодробительный ритм, что Сильвия даже проснулась – ну или вроде того.

– Что происходит? – закричала она слишком громко.

– Ничего. – Лидия замерла.

– Я промахнулась мимо двери? – спросила Сильвия, и Лидия выдохнула с облегчением, потому что та на самом деле все еще спала.

– Куда ты идешь? – спросила Лидия.

Это была одна из тех вещей, которые она обожала в Сильвии: ее склонность произносить посреди ночи сюрреалистические монологи, которые, хоть и следовали грамматическим правилам нормальных разговоров, были совершенно невразумительны.

– Я же тебе говорила, – произнесла Сильвия. – Мы забронировали номер в космическом отеле в Трубкозубе, в Амстердаме.

Лидия улыбнулась, но ее умиление очень быстро сменилось чем-то таким, что она могла определить только как зависть. Даже во сне Сильвия жила жизнью, полной безграничных возможностей. Когда же Лидия наконец забывалась сном после часа или двух молотьбы руками, сны были унылыми и обыденными, словно даже ее бессознательное не могло позволить себе фантазий о будущем.

– Сильвия, – произнесла она, протянув руку и касаясь плеча подруги, чтобы убедиться, что та спит. – Мне кажется, у меня оно тоже есть. Мне кажется, оно проявляется. Мне кажется, оно началось.

Дыхание Сильвии было мерным и протяжным. Лидия не могла решить, разочарована она или рада, что Сильвия ее не слышала.

Она начала ронять вещи. Поначалу это была всякая ерунда – ничего существенного или невосстановимого: тарелка из комиссионки, почти неубиваемая металлическая миска со вмятиной, которую легко было скрыть. Но потом однажды утром рука у нее неожиданно отнялась, и она выронила кружку Сильвии с надписью «Не королева бала», которую та зачем-то притащила с собой из Лондона.

– Твою мать, Лидия! – выругалась Сильвия, когда кружка разлетелась на куски, залив горячим кофе кухонный линолеум и ее пижамные штаны с фламинго.

– Прости, – сказала Лидия, морщась. – Прости, пожалуйста.

– Ладно, со всеми бывает, – отозвалась Сильвия, отлепив мокрые штаны от тела и бросив на Лидию обеспокоенный взгляд, который та предпочла проигнорировать.

А потом скрывать стало уже невозможно. Лидия подергивалась, когда они, свернувшись калачиком на диване, пересматривали «Баффи»; бутылки с водой и ключи от машины выскальзывали у нее из рук; вилка с грохотом падала на дешевые тарелки во время ужинов, которые Сильвия начала готовить каждый вечер – якобы чтобы компенсировать то обстоятельство, что она не платила за квартиру, но Лидия подозревала, что ею двигал какой-то извращенный, очень в духе Леона, инстинкт исцелить ее посредством чечевицы.

– Что с тобой происходит? – спросила Сильвия однажды вечером, когда Лидия перевернула миску с черными бобами.

Она попыталась произнести это небрежным тоном, но обе на него не купились.

– Не знаю, – пожала плечами Лидия. – Скорее всего, ничего серьезного. Переутомление, недосып, вечная нехватка денег. Обычная аспирантская жизнь.

– Брось, Лидия. Не надо вешать мне лапшу на уши. Я о тебе беспокоюсь.

– Беспокойся лучше о себе и своей неудавшейся жизни! – огрызнулась Лидия. – У меня все в полном порядке. Это тебе негде жить.

– Ой, – поморщилась Сильвия. – Ты хочешь, чтобы я съехала? Я могу съехать. Поживу у родителей.

Охваченная раскаянием, Лидия взяла Сильвию за руку.

– Нет, что ты! Я не хочу, чтобы ты съезжала. – Она устремила взгляд на бобы, горкой высящиеся на столе из «Икеи». – Но не могла бы ты перестать квохтать надо мной, как Леон?

Сильвия хотела возразить, но Лидия вскинула ладонь, которая, к счастью, не тряслась, и в упор посмотрела на нее.

– Я пока еще не готова, – сказала она просто. – Хорошо?

Сильвия некоторое время молчала, потом кивнула:

– Хорошо.

И все было хорошо – до тех пор, пока Сильвия, предательница чертова, не позвонила Леону. Во всяком случае, было очень похоже, что она это сделала, потому что он начал оставлять Лидии по четыре-пять сообщений в день. Впервые за всю свою жизнь она стала избегать его, потому что он принялся бы задавать вопросы, записывать ее к врачам и мотаться из Нью-Йорка в Провиденс. И самое важное, потому что он стал бы поминать Луизу. А Лидия не хотела думать о матери. Ни о какой ее ипостаси. Ни о счастливой полупьяной Луизе, восседающей в гостиной и раскуривающей косяк на троих с Полом и Леоном; ни об отчаянно хрупкой Луизе, прячущей трясущиеся руки под столешницей и лежащей в остывшей ванне кто знает сколько времени (прямого ответа на этот вопрос она Лидии так и не дала); и уж точно ни о завернутом в саван трупе на кровати в Израиле. Нет, Лидия хотела преподавать студентам свой курс введения в социологию, читать научную литературу и делать вид, что в жизни у нее все хорошо и стабильно.

Так все и продолжалось на протяжении марта и части апреля, пока однажды в четверг рука у нее не начала дергаться прямо на лекции, ящерицей заскользив по кафедре. «Шурх-шурх-тук-тук», – выбивала дробь ее рука, а потом на ужасающий миг скрючилась, превратившись в клешню, но тут же расслабилась вновь, и Лидия понадеялась, что ей все это померещилось. Студенты смотрели на нее с изумлением. Лидия тоже посмотрела на собственную руку с изумлением и продолжила говорить, как будто ничего не произошло. «Если будешь делать вид, что это нормально, они посчитают, что это нормально», – сказала она себе. Остаток дня предательская рука вела себя прилично – до тех пор, пока уже вечером, когда Лидия сидела в кабинете у своего психотерапевта, не затрепыхалась у нее на коленях перепуганной птахой.

«Если будешь делать вид, что это нормально, она посчитает, что это нормально», – сказала себе Лидия с надеждой, понимая, однако, что доктора Марчетти обвести вокруг пальца будет не так просто, как студентов.

– А это что такое? – тут же осведомилась доктор Марчетти.

Лидия пожала плечами, точно ершистый подросток, но потом раскололась, как обычно делала через несколько минут терапевтической игры в молчанку.

– Возможно, – произнесла она ровным тоном, – у меня появились кое-какие незначительные неврологические симптомы.

Доктор Марчетти вскинула тщательно выщипанные брови.

– Может быть, – с надеждой в голосе продолжала Лидия, – у меня просто старая добрая истерия. Я готова рассказать вам все, что вы хотите знать о моем детстве. Вылечите меня.

Психолог пожала плечами в дорогой шелковой блузке.

– Вам не кажется, что доктор Фрейд был несколько наивен? – (Лидия находила аргентинский акцент доктора Марчетти бесконечно очаровательным.) – Чего только стоит одна его идея, что, сказав о чем-то вслух, можно заставить это исчезнуть. Каким же мистически деструктивным младенцем он был!

Они еще немного помолчали, пока Лидия воображала Фрейда младенцем с трубкой и в подгузнике. «Шурх-шурх, тук-тук», – выбивала дробь ее рука.

– Лидия, – вклинилась в ее мысли доктор Марчетти. – Я думаю, нам необходимо поговорить о ваших симптомах и вашей матери.

– Ну надо же, как быстро пролетело время, – бодрым тоном произнесла Лидия, хотя до конца сессии оставалось еще десять минут.

– А, у нас сегодня опять избегающий вторник, – не без сочувствия произнесла доктор Марчетти, глядя, как Лидия выписывает ей чек.

По дороге домой правую ступню начало покалывать. Ощущение было настолько странное, что Лидия затруднялась его описать.

– Такое чувство, что я ощущаю ее очертания, – произнесла она вслух, хотя в машине, кроме нее, никого не было.

Когда она проговаривала эти эпизоды, они начинали казаться ей чуть менее пугающими.

– Как будто она обведена черной линией, а все, что внутри, заполнено песком. Но беспокоиться не о чем, – произнесла она бодрым тоном, и собственный голос показался ей настолько фальшивым, что ей захотелось дать себе кулаком в лицо. – Все будет хорошо.

Но когда она проезжала мимо Семнадцатой улицы, в песке внутри ноги внезапно завелись муравьи, и ступня начала подергиваться на педали газа.

– Еще два квартала, – принялась уговаривать она себя. – Еще два квартала.

Поменяв левую ногу на правую, Лидия смогла относительно успешно проехать по узенькой улочке, застроенной жилыми домами, и свернуть на подъездную дорожку.

– Вот молодчина! – похвалила она себя с той же стерильной снисходительно-бодрой интонацией.

Она вытащила ключи из зажигания, отметив, как прекрасно, без всяких неожиданных выходок повела себя ее рука.

– Молодчина, рука! – произнесла она вслух все тем же до отвращения приторно-лизольным голосом и похромала из гаража в дом, надеясь, что Сильвии там не окажется и не придется объяснять свой новый симптом.

Ее дома не оказалось, поэтому Лидия проскользила по деревянным полам в носках, как в детстве, волоча непослушную ногу за собой. Она не могла решить, на что больше похожа ее ступня – то ли на муравейник, то ли на сетку с пчелами. Наверное, все-таки на муравейник, решила она, но потом ей вспомнились муравьиные фермы, которые в детстве покупала ей мать, а думать о матери она не хотела.

Не успела Лидия добраться до спальни, как телефон завибрировал. «Папа», – вспыхнула на экране надпись. Об отце с его добрыми глазами и агрессивно-обеспокоенными бровями думать она тоже не хотела, поэтому мешком осела на пол и, закрыв глаза, стала ждать, пока телефон не прекратит вибрировать. Голосовое сообщение было точно таким же, как и все предыдущие: «Малышка, мы с тобой сто лет не разговаривали. Перезвони мне, пожалуйста, моя хорошая. Я люблю тебя, Лидиола».

Муравьи в ступне продолжали деловито рыть туннели и сооружать дворцы и палаццо. Она мысленно приказала им убираться, но они никуда не желали деваться и по-прежнему сновали и копошились, так что она растянулась на полу и принялась тихонько петь им песенку в надежде, что они уснут. «Раз-два-три, раз-два-три, в ряд шагают муравьи. Посмотри, посмотри, в ряд шагают муравьи». Но они продолжали копошиться.

С улицы донесся голос Сильвии – она подходила к дому, разговаривая по телефону и помахивая связкой ключей на пальце.

– Нет, Дэвид, – сказала она; ее слова были отчетливо слышны сквозь открытое окно, заглушая назойливое «раз-два-три» в голове у Лидии. – Я не могу вернуться в Лондон. Лидия больна, я должна остаться здесь и заботиться о ней.

«Нет! – закричала Лидия внутри своей головы муравьям, Сильвии, воздуху. – Нет, нет, нет, нет, нет!»

Входная дверь распахнулась.

– Что мы сделаем с ужином? – крикнула Сильвия из коридора. – Может, закажем что-нибудь у тайцев? Умираю как хочу красного карри.

– Закажи мне пад-тай, – крикнула в ответ Лидия.

Мобильник снова завибрировал. Папа.

На этот раз он звонил с домашнего телефон. Она представила, как он сидит на деревянной табуретке в центре кухни, наматывая на палец телефонный шнур. Он уже наверняка успел переодеться в махровый банный халат, тот самый, старый и затертый, который носил, сколько она себя помнила. Она почувствовала под пальцами резиновую оплетку шнура. В нос ударил запах готовящейся на плите еды и специй, открытые баночки с которыми стояли на столешнице.

– О черт, – произнесла она, ощущая запах паприки и бульона. – О черт.

Перед глазами встало воспоминание. Лидия попыталась зажмурить их крепко-крепко, но от этого воспоминание стало еще более ярким и отчетливым, будто кто-то спроецировал его на изнаночную сторону ее черепа.

Отец разговаривал по телефону. Только он не был тогда шестидесятилетним седым мужчиной. Борода у него в воспоминании была все еще рыжая, что означало, что ему было не больше сорока. Мать хлопотала на кухне, спотыкаясь о телефонный шнур. Она опаздывала на вечернюю репетицию квартета и раздраженно гремела посудой. Но отец ничего не замечал, продолжая восседать в центре кухни, – вытягивал очередного пациента из кризиса. Лидия сидела на полу и читала, вечно читала. Внезапно она вспомнила, что это была книга «Убить пересмешника», тем временем сцена обретала все большую четкость. На ужин был гуляш. Им пропахла вся кухня, даже оконные стекла запотели от пара.

– Все готово! – объявила мать, подхватывая зеленую чугунную кастрюлю прихватками, которые Лидия соткала на пластмассовом ткацком станке в четвертом классе. – Лидия, убирай книгу и накрывай на стол.

Лидия неохотно поднялась и поднырнула под телефонный шнур, как вдруг позади нее раздался грохот, и штанины ее джинсов сзади обрызгала горячая жижа.

– Ай! – взвизгнула она в ярости. – Мама!

Она поспешно спустила штаны, которые жгли ей ноги, и, путаясь в штанинах, обернулась к матери и сердито посмотрела на нее. По полу разливалась река гуляша. Чугунная кастрюля раскололась на части, как треснувшее яйцо. Мать стояла над всем этим разгромом, растерянно глядя на сведенную судорогой правую руку, больше напоминавшую клешню.

– Песок, – бормотала она озадаченно. – Муравьи?

Лидия открыла глаза и устремила взгляд на потолок. «Шурх-шурх, тук-тук», – выстукивала ее рука.

– Песок, – пробормотала она. – Муравьи.

В соседней комнате Сильвия что-то напевала себе под нос. Скучный (не такой уж и скучный) Дэвид ждал ее в Лондоне.

Пришла пора звонить Леону.

– Лидия, милая, я так волновался! – ответил он с первого же гудка.

– Папа, – прошептала она. – Папочка, я уронила гуляш.

Он некоторое время молчал. Лидия ждала, когда до него дойдет смысл ее слов.

– Я уже еду, – произнес он спокойным тоном, как будто ждал этого, как будто уже собрал сумку с самым необходимым для ночевки. – Лидиола, я уже еду.

Оба они прекрасно знали, что будет дальше: звонки генетику, бесконечные анализы в больнице Маунт-Синай, армия реабилитологов и неврологов, команды медсестер в скрипучих туфлях. Сильвия в соседней комнате заказывала ужин. Приедет Леон, и они вдвоем отошлют Сильвию обратно в ее жизнь. Лидия представила десятки Сильвий, несущихся по параллельным трекам где-то в космосе, и на этот раз не испытала зависти. Она помахала им на прощание со своего места на полу. Ей самой, Лидиоле, не суждено больше было оторваться от земли.

Ее отец в Рокленде торопливо грузил сумки в багажник и пристегивался ремнем безопасности. Она чувствовала, как он мчится к ней на своей «субару», как в тот раз, когда в начальной школе она сломала руку, и его оштрафовали за превышение скорости, когда он за ней ехал. Он приедет и возьмет ее за руки. И повторит те же слова, что и всегда. «У тебя есть я, малышка, – скажет он. – Ты не одна. Все будет хорошо».

Только теперь Лидия не была уже такой наивной. Как все хорошие родители, как все хорошие мужья, он был обманщиком – из самых лучших побуждений. Разбитую кастрюлю было уже не склеить. Гуляш было уже не собрать. И пусть он будет обнимать ее, пока она молотит руками, и разгибать ее скрюченные пальцы, и поворачивать ее к солнцу, как Лидиолу, в его власти, увы, совсем не многое. Чувствуя, как отец спешит к ней, убитый горем, которое летело по шоссе впереди его машины, она вспоминала годы, предшествовавшие отъезду матери: всю эту армию целителей, травников, шаманов, к которым она ездила, пока весь дом не пропах полынью и ароматическими маслами; весь этот гнетущий оптимизм, который загнал мать сперва в затемненную спальню, а потом за океан.

Но Лидия не была своей матерью. Она не сбежит, чтобы умереть в пустыне среди чужих людей и религиозных фанатиков. Она позволит Леону поставить на застекленной террасе больничную кровать и держать ее за руку, пока она будет медленно превращаться в подводное создание, пока от нее не останется ничего, кроме глаз и прозрачной кожи. У нее хватит сил вынести убийственную надежду отца. Уж такую-то малость она обязана ему дать, прежде чем он останется совсем один. Ведь очень скоро ему не к кому будет мчаться в машине по шоссе. Она сделала глубокий вдох и отыскала внутри себя эту доброту.

Она может. Может преподнести ему этот дар, она позволит ему заботиться о ней. С этой мыслью она легла на пол и стала ждать.