Все последние годы Лидия каждое лето уезжала из Провиденса, как только заканчивались занятия в университете, – прыгала в самолет до Манчестера, едва были проведены все семинары и выставлены годовые оценки. Саймон обыкновенно приглашал ее куда-нибудь выпить в первый же вечер, однако в этом году на то, чтобы выкроить в своем напряженном графике время поужинать с ней, у него ушло аж три недели. Она сильно подозревала, что он избегает ее, потому что опять вернулся к своей подружке, Эвелине, с которой они то сходились, то разбегались вновь.

Лидия, как обычно, минут на десять опоздала и не сразу отыскала в толпе посетителей Саймона. Когда-то она могла опознать его затылок с расстояния в пятьдесят футов, теперь же его сложно было отличить от других таких же профессионалов за тридцать, уткнувшихся в телефоны.

– Привет, – сказала она, коснувшись его плеча, и уселась за столик напротив него.

Она скучала по его ирокезу и очкам в толстой роговой оправе, благодаря которым он становился похож на интеллектуала эпохи шестидесятых, способного горячо обсуждать «Битву за Алжир»[38] с другими такими же интеллектуалами, забаррикадировавшись где-нибудь в университетском здании.

– Привет, – отозвался Саймон, и лицо его на мгновение просветлело, но при объятии его тело было напряжено, и он поспешил отстраниться.

Когда они оба вновь устроились в своих плетеных креслах, Лидия произнесла тоном, который должен был прозвучать шутливо, но на самом деле прозвучал укоризненно:

– Да уж, тебя поймать – та еще задача.

– На работе страшный завал. – Саймон иронически пожал плечами. – Тяготы жизни бюрократа.

– Да уж, ты теперь большой махер, – заметила Лидия.

– Ты же знаешь, я не понимаю твоих идишских словечек, – огрызнулся Саймон, удивив Лидию, потому что обыкновенно находил ее идишизмы очаровательными.

– Большая шишка. Понятно по контексту, – огрызнулась она в ответ.

Саймон потер лоб своими длинными изящными пальцами.

– Да, наверное, я в самом деле немножко махер, – согласился он. – Я правильно произнес это слово?

Лидия кивнула, все еще не до конца отойдя от обиды. Они принялись вежливо болтать о его координаторской работе в Британской ассоциации игровых площадок, о том, как продвигается ее диссертация, и о внутренней политике на социологическом факультете Брауновского университета.

– Научные руководители заставляют меня сузить тему, – сказала она. – Мне хотелось изучать все и сразу, но ты же знаешь научный мир. Пришлось выбрать очень конкретную тему, так что теперь я пишу про строительство крепостей и домиков как способ преодоления травмы у детей беженцев. Как они, утратив свой дом, конструируют идею о нем через сюжетно-ролевую игру.

– Не слишком узкая тема, – заметил Саймон, и от его одобрения Лидии стало тепло.

– Это и в самом деле очень интересно. Я провожу большую часть времени с одной девочкой по имени Лила. Она из Судана. Когда она была маленькой, на их дом ночью напали солдаты. Ее отца убили. Мать изнасиловали. Это совершенно жуткая история, и теперь она каждый день строит домики в том секретном месте на площадке, за пятачком, где девочки варят свои зелья. Ну, помнишь, рядом со старым дубом?

Саймон кивнул. Он помнил это место. Разумеется, он его помнил. Впервые они поцеловались после восьмичасового рабочего дня под дождем именно там. Оба замерзли и промокли. Его губы были на вкус как дождевая вода. Когда они добрались до его квартиры, их прикосновения друг к другу оставляли на бледной коже по всему телу грязные отпечатки.

Саймон кашлянул.

– Ну и как ей удаются эти шалаши?

– Просто прекрасно, – сказала Лидия, радуясь возможности перестать думать о сексе с Саймоном. – Она строит крепкие домики из палок, картонок и железяк. Даже украшает их цветами, а потом, как только достроит, сразу же рушит. Даже не забирается внутрь. Такое впечатление, что ей отчаянно необходимо безопасное место, но она считает, что его не существует.

Принесли еду, прервав их разговор, и между ними вновь воцарились неловкость и отчуждение. Саймон смотрел в стол и аккуратно подравнивал приборы. У него всегда была склонность упорядочивать вещи, когда его одолевало беспокойство. Лидия глянула на свой салат нисуаз, и ей стало тошно от перспективы провести остаток вечера, болтая о всяких пустяках вместо того, чтобы поговорить начистоту.

– Ты три недели упорно меня избегал, а теперь мы сидим как чужие. В чем дело?

Саймон подправил нож и вилку в соответствии с какой-то своей логикой, которую она не улавливала.

– Просто скажи, – не отступала Лидия. – Я не хрупкая фиалка.

Хотя, положа руку на сердце, она была хрупкой фиалкой, и он это знал.

– Мы с Эвелиной женимся, – промямлил он.

– Ого, – сказала Лидия, пытаясь ничем не выдать своих эмоций. – Быстро вы. Когда мы с тобой в последний раз говорили, вы были даже не вместе.

Он продолжал пристально разглядывать содержимое своей тарелки.

– У нас будет ребенок.

– Ничего себе новости. – Лидия обхватила голову руками.

– Прости, Лидия, – сказал он и потянулся накрыть ее руку своей, но завис в нерешительности, не понимая, ждет она от него утешения или нет.

– Все нормально, – сказала она. – Ты ничего мне не должен.

Но ее слова были неискренними. Он ведь ей обещал! Или она просто вообразила себе, что это неизбежно – после того, как они многие часы, дни, месяцы подряд совместно заботились о чужих детях? Нет, она отчетливо помнила, как они лежали в постели, ее голова покоилась на его груди, и они строили планы, как купят захудалый домик где-нибудь в деревне и будут вместе растить выводок диких и добрых ребятишек.

Лидия распрямилась и, залпом проглотив бокал вина, стала ждать, когда по телу разольется тепло.

– Наверное, – произнесла она, решив, что ей все равно, выставит она себя дурой в его глазах или нет, – я всегда в глубине души думала, что мы в конце концов будем вместе.

– Я тоже так думал, некоторое время, – признался он честно.

От этого ей почему-то стало еще больнее. Она почувствовала на затылке обжигающее дыхание их совместных диких почти-детей.

– И что же изменилось?

Она ненавидела себя за трясущийся голос. Горку салата в ее тарелке венчало яйцо пашот, дрожащее и уязвимое, и она с ненавистью всадила в него вилку.

– Мне тридцать лет, – произнес он устало и обреченно. – Я скоро стану отцом. И у меня кредит на машину. Мне нужно быть взрослым, а как быть взрослым рядом с тобой, я не знаю.

Лидия откинулась на спинку стула, разглядывая его. В его словах была доля правды. Тот Саймон в очках и с ирокезом, каким она его помнила, был умным и хорошим, но поразительно незрелым. Однажды он появился на пороге ее квартиры весь в крови и осколках стекла после панковского концерта. Ей пришлось, заставив его нагнуться над помойным ведром, вычесывать стекло у него из волос.

«Пожалуйста, не говори никому!» – взмолился он, цепляясь за ее джинсы, пока она выковыривала осколки из его скальпа, и она согласилась, потому что ей нравилось быть хранительницей его секретов и каталогизировать его шрамы и опрометчивые решения.

С другой стороны, они же были взрослыми вместе. Они практически вдвоем тянули игровую площадку для травмированных детей. Они даже вели вдвоем отчетность в «Экселе», и если уж это была не взрослость, то она не знала, что такое взрослость.

Нет, все это чушь собачья. Он просто не хочет быть взрослым с ней.

– Ой, только не надо мне лапшу на уши вешать, – сказала Лидия.

Его глаза умоляли ее: «Пожалуйста, не усложняй все еще больше». Но она была не из тех, кто облегчает другим их задачи.

– Ты что-то от меня скрываешь.

Он с размаху опустил на стол стакан с водой.

– Вот почему, – прошипел он. – Вот именно поэтому. От тебя нет никакого спасения.

Саймон закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Лидия, – сказал он не без теплоты в голосе, – ты умная, у тебя невероятное чувство юмора, и я мало встречал настолько творческих людей, как ты, но твой мозг постоянно гудит. Это как громкий шум, который я слышу беспрерывно. А мне после работы хочется просто прийти домой и отключить все мысли. А Эвелина…

Он помолчал, явно раздираемый конфликтом лояльности.

– С Эвелиной просто, – произнес он так тихо, что Лидии пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать.

Она попыталась решить, насколько сильно ее задели его слова, и мысленно ощупала себя, ища эмоциональные травмы, хотя и понимала, что они дадут о себе знать позже. Как с глубоким порезом – сперва ты совсем ничего не чувствуешь, и лишь двадцать секунд спустя понимаешь, что придется накладывать швы. Она посмотрела на Саймона – на его подтянутое, аккуратное тело, на тщательно отутюженную рубашку, которая даже в такую жару сохраняла безупречный вид. Она с трудом узнавала эту версию его. Он даже пах по-другому. На секунду она увидела себя его глазами: заморочную, несдержанную, не признающую никаких границ Лидию неизменную – ту, какой она всегда была и всегда будет, бесконечно прокручивающую, прокручивающую, прокручивающую в мозгу одну мысль за другой. Это было утомительно. Она была утомительна.

– Все в порядке, я все понимаю, – произнесла она, торопливо поднимаясь, чтобы не расплакаться у него на глазах.

– Лидия, не уходи, – сказал Саймон, но они оба понимали, что он это неискренне.

Те несколько секунд, что она шла через кондиционированный зал ресторана, показались ей выходом в открытый космос, холодный и бесконечно пустой, – и, очутившись на улице, где горячий и влажный воздух коконом объял ее тело, она испытала облегчение. По дороге домой она не могла отделаться от чудовищных мыслей о ребенке Саймона и Эвелины; мыслей, которые она не решалась полностью сформулировать даже в собственной голове из опасения, что магия все-таки существует и пожелания зла могут исполниться. Ее накрыло нестерпимое желание иметь ребенка, ошеломляющее своей безжалостной остротой, неприкрытое, откровенно эгоистическое. Совершенно первобытное, нутряное, выворачивающее наизнанку. Вспомнилось, как отчаянно ей хотелось к маме в Мисти-Медоуз. Как она надеялась, что Луиза появится и заберет ее из того амбара, укроет под своим мягким синим плащом. Только теперь Лидии хотелось быть не под плащом, ей хотелось быть плащом.

Где-то на задворках ее сознания шелохнулась мысль, но Лидия отказывалась впускать ее внутрь. Стоит ли винить Саймона за то, что он не готов сделать ставку на ее дефектную ДНК? За то, что не хочет растить детей в одиночку?

«Сгинь», – приказала она мысли и повторяла это слово снова и снова всю дорогу домой по жаре, до тех пор, пока эта мантра не вытеснила из ее головы саму мысль.

Вернувшись к себе в квартиру, она улеглась в бугристую постель и стала мечтать. Она представила их с Лилой в том захудалом домишке на природе. И крепость, занимающую весь палисадник. Она была даже красивее, чем шалаши, которые Лила сооружала на детской площадке. Они стояли перед ней, держась за руки.

– Ну, ты готова войти внутрь? – спросила Лидия Лилу в своей мечте.

Лила кивнула, и они вместе вошли в крепость. Стены и крыша были увиты цветущей ипомеей, так что внутри царил зеленоватый полумрак, и, запрокинув головы, они смогли разглядеть лишь крошечные пятачки синего неба.

На следующий день после ужина с Саймоном, плетя гирлянды для очередного домика Лилы, Лидия не смогла удержаться от вмешательства в игру, нарушив разом правила этнографического исследования и игровой практики. «Прекрати вмешиваться», – сказал бы Саймон, будь он здесь, но его здесь не было. «Прекрати изображать из себя психолога», – сказал бы ее научный руководитель, будь он здесь, но его тоже здесь не было.

– Я тут подумала, – произнесла Лидия, – может, нам устроить в твоем домике чаепитие?

С утра она пробежалась по всем окрестным антикварным лавкам, и в конце концов ей подвернулся подходящий флакончик из голубого стекла с пробкой и несколько щербатых чашек с блюдцами. Теперь она вытащила все это из своего рюкзака.

– Тут неподалеку есть родник, который обладает магическими защитными силами, – поделилась Лидия, повторяя прямиком за Луизой. – Вот я и подумала, может, мы с тобой сходим к этому роднику и наберем воды вот в эту бутылочку? А потом побрызгаем водой вокруг домика, и он станет самым безопасным местом на всей площадке, даже во всем Манчестере! И устроим чаепитие.

Лила любила все красивое, а голубенький флакончик поблескивал в лучах солнца, искушая ее. Она протянула руку и благоговейно взяла его.

– Ладно, – согласилась девочка.

Держась за руки, они спустились к ручью. На берегу Лила присела на корточки и, набрав во флакончик воды, с серьезным и торжественным видом закупорила его пробкой. Лидия изо всех сил старалась не думать обо всей той дряни, которая плавала в этом постиндустриальном ручье. Покончив с этим, они двинулись вверх по заболоченному склону обратно к дубу, под которым Лила обыкновенно сооружала свои домики. Вдвоем, почти в полной тишине, они закончили строительство небольшого шалаша и украсили его гирляндой из цветов, вплетя их между ветками.

– Ты мне поможешь? – спросила Лила, протягивая Лидии флакончик.

– Конечно.

Лидия медленно обошла шалаш по кругу три раза спиной вперед, тщательно разбрызгивая «священную» воду. Опуская взгляд, она почти ожидала увидеть сильные и изящные Луизины пальцы, держащие голубой флакончик, вместо своих коротеньких, больше похожих на обрубки.

Когда флакончик опустел, Лидия взяла Лилу за руку, и они вдвоем вошли внутрь, где совершили самое краткое чаепитие за всю историю человечества, потому что, едва присев, Лила тут же вскочила и пошла крушить творение их рук. Она даже позвала пироманов, чтобы те подожгли обломки. Лидия все равно засчитала себе маленькую победу, глядя, как тлеет сплетенная ею гирлянда из одуванчиков.

На протяжении последующих нескольких недель она усердно прочесывала местные антикварные лавки и блошиные рынки, выискивая жемчужинки: изящные ложечки, заварные чайнички из тончайшего фарфора, оловянные сливочники, филигранные подносы. Каждый день они проводили в шалаше все больше и больше времени, и три недели спустя Лила смогла продержаться аж пять минут.

– Я горжусь тобой, малышка, – сказала Лидия Лиле, когда они вдвоем яростно раскурочивали очередную постройку.

Лила застенчиво улыбнулась, продемонстрировав щербинку между передними зубами. Лидия обожала эту улыбку. Это была самая ее любимая из всех улыбок Лилы, которые она в своих полевых дневниках начала документировать и разбивать на категории.

В выходные Лидия пошла в гости к Сильвии, которая по-прежнему работала в издательстве: редактировала женские любовные романы, местами граничившие с мягким порно. Как обычно, устроившись с бутылкой вина на террасе на крыше, они смотрели на город, болтали, делились друг с другом секретами и строили грандиозные пьяные планы.

– Он сделал Эвелине ребенка?! – ахнула Сильвия, когда Лидия сообщила ей свои новости.

– Угу, – отозвалась та. – А еще сказал, что я слишком заморочная, и он хочет жениться на Эвелине, потому что с ней просто.

– Прямо так и сказал? Миляга Саймон?

– Не такой уж он и миляга, – отозвалась Лидия. – Сказал, что ему пора остепениться, обзавестись детишками и выплачивать кредит за машину.

– Да пошел он к черту, – возмутилась Сильвия. – Вместе со своей гетеронормативностью и кредитом на машину.

– Беда в том, что я хотела растить с ним детей.

Они некоторое время молчали, прихлебывая вино, погруженные каждая в свои мысли.

– У нас на площадке есть одна девочка, – произнесла Лидия негромко. – Ее зовут Лила, я подумываю ее удочерить.

– Для этого тебе не нужен Саймон, – отозвалась Сильвия. – Это ты вполне можешь сделать и в одиночку. Или мы могли бы удочерить ее вдвоем. Из нас получились бы отличные родительницы. Купили бы маленький домик где-нибудь в глуши. Ты писала бы свою диссертацию. Я редактировала бы из дома своих героев-любовников. Ты забабахала бы рядышком какую-нибудь свою безумную площадку.

– Из нас действительно вышли бы отличные родительницы, – подхватила Лидия, втягивая Сильвию в свою воображаемую картинку, на которой они с Лилой стояли в палисаднике перед домом.

– Мы с тобой в отношениях дольше, чем с кем-либо еще, – заметила Сильвия, подливая себе вина.

– Зачем заводить ребенка практически с первым встречным, если я могу завести ребенка с тобой? – кивнула Лидия.

Вот только Саймон не был первым встречным, и они обе прекрасно это знали.

– Вот именно, – кивнула Сильвия. – К черту гетеронормативность. Расскажи мне об этой девочке.

Они растянулись на крыше и, взявшись за руки, попытались разглядеть звезды, хотя здесь, в городе, световое загрязнение было слишком сильным. Лидия принялась рассказывать Сильвии про Лилу, про строительство крепостей, про пироманов и про магическую воду.

– Кажется, ты изрядно ее луизировала и леонизировала, – заметила Сильвия.

– Прямо и не знаю, комплимент это или оскорбление, – рассмеялась Лидия.

– Комплимент, – сказала Сильвия. – Мне нравится, что ты сложная.

– Он сказал, что мой мозг постоянно гудит.

– Твой мозг постоянно гудит. За это я тебя и люблю.

Они спустились с крыши и, вернувшись в спальню, вдвоем свернулись калачиком на кровати, хотя поклялись, что не будут больше так делать после того, как закончат колледж. Последней мыслью Лидии, перед тем как она уснула, было: «Серьезно, к черту гетеронормативность».

На следующее утро, оставив Сильвию в постели, слегка похмельная Лидия поехала обратно в Манчестер. В воскресенье Сильвия могла поспать подольше, а на площадке в этот день было больше всего народу, к тому же за сутки Лидия уже успела соскучиться по Лиле. В ожидании поезда она заскочила в маленькое станционное кафе и купила для Лилы круассан. По воскресеньям бесплатных угощений на площадке не было, а Лидия беспокоилась, что Лила недоедает – с таким энтузиазмом та каждый раз накидывалась на посредственные крекеры с сыром и залежалые чипсы.

Добравшись до площадки, Лидия обвела взглядом вечно раскисший пейзаж в поисках Лилы. Вездесущие мальчишки катались с горки в покрышках, новое поколение зельеварительниц вдохновенно лепило куличики, а пироманы жгли что-то синтетическое, с едким запахом. Лилы нигде видно не было.

Лидия подошла к дубу и обнаружила кучу веток на месте разломанного шалаша, оставшуюся еще с пятницы. Она заглянула в сарайчик, который служил офисом, высматривая среди кип бумаг, ведер и лопат кого-нибудь из игровых ассистентов.

– Ты не видел Лилу? – спросила она у спины одного из младших коллег, который искал что-то в шкафу.

Барретт (так, кажется, его звали) вынырнул из шкафа с охапкой ведер и изоленты в руках.

– Ой, – произнес он, – а тебе что, никто не сказал?

– Что мне никто не сказал?

– Она переехала в Лондон. Ее мать положили в больницу, так что она будет жить в семье дяди.

– Временно? – спросила Лидия, пытаясь не выдать своего отчаяния.

– Думаю, постоянно. Так будет лучше для нее. – Он вгляделся в ее лицо, пытаясь понять причину ее смятения. – Она была так важна для твоего исследования?

– Что-то вроде, – сказала Лидия. – Мне нужно подписать разрешение на использование данных. У тебя есть ее адрес?

– Не думаю.

Лидия убрала со стула кипу бумаг и, тяжело опустившись на сиденье, засунула в рот почти весь купленный для Лилы круассан целиком.

– У тебя все в порядке? – забеспокоился Барретт.

– Да, все нормально, – с набитым ртом произнесла Лидия. – Я вчера немного перепила, вот и все.

Может, связаться с кем-нибудь из социальной службы и попросить их передать этому, очень хотелось бы надеяться, доброму дяде, что Лила любит гирлянды из цветов и магические заклинания? Набрать в бутылочки воды из ручья и отправить ей по почте?

Лидия рассеянно стряхнула с одежды крошки.

– Ты не против, если я пойду домой? Ты тут один справишься?

– У меня все под контролем, – одобрительно махнул он рукой.

– Да, кстати, – произнесла она, разворачиваясь. – Сходи-ка посмотри, чем там заняты пироманы. Кажется, они жгут какую-то химию.

По пути домой у нее завибрировал телефон. Это была Сильвия.

– Привет, – невыразительным тоном произнесла Лидия, даже не пытаясь скрыть поражение, но Сильвия, обыкновенно такая проницательная, на сей раз ничего не заметила.

– Слушай, – сказала она, – когда мы с тобой вчера пили, я забыла кое-что сказать.

– Что? – спросила Лидия без особого интереса.

Сильвия немного помолчала.

– Мы с Дэвидом решили съехаться, – призналась она.

– А как же «к черту гетеронормативность?» – спросила Лидия, не зная, то ли смеяться, то ли плакать.

Ну разумеется, Сильвия съезжается с Дэвидом, так же как Саймон женится на Эвелине. А она чего ожидала?

– Просто вдвоем снимать квартиру намного дешевле, – принялась оправдываться Сильвия, – и потом, мы с ним уже год встречаемся, а противостоять грузу общественных ожиданий очень сложно.

– В последнее время я, кажется, то и дело о них спотыкаюсь. По всей видимости, я сложная, а общественные ожидания – простые. Такое впечатление, что, как только люди приближаются к тридцатнику, их генетический код внезапно меняется и их перестает интересовать все, кроме дешевых квартир и кредита на машину.

– В глубине души всем хочется безопасности, – сказала Сильвия, слегка ощетинившись. – Ты же сама целыми днями строишь шалаши с детьми. Разве эта потребность у нас не в крови?

– Не надо читать мне лекций по социобиологии, Сильвия. Да, они строят шалаши, но в половине случаев потом сами же их сжигают. Не надо делать вид, что твои решения продиктованы биологией.

Сильвия начала было спорить, но быстро сдалась.

– Если тебя это порадует, я, возможно, была бы куда счастливее, живя с тобой, чем с Дэвидом.

– Меня это не порадует, – огрызнулась Лидия. – Меня это, наоборот, огорчит. Да, кстати, Лила переехала в Лондон, в семью дяди. Скорее всего, я никогда больше ее не увижу.

– Мне очень жаль, Лидия. Но может, для нее так будет лучше.

– Может, – буркнула Лидия, с внезапным стыдом осознав, что все это время думала исключительно о собственных потерях, а не о благополучии Лилы.

«К тому же тут налицо синдром белого спасителя во всей красе».

– Просто… – произнесла Лидия очень тихо и села на край тротуара, не заботясь о том, что выглядит как психически неуравновешенный человек. – Просто у меня такое чувство, что все находят себе пару и отправляются жить свою взрослую жизнь, а я остаюсь никому не нужной. Я не хочу оказаться той, кому не хватило стула, понимаешь?

Она посмотрела на свои грубые фиолетовые сандалии, стоящие на канализационной решетке, потом пересчитала металлические прутья (их было четыре) и рефлекторно оглянулась по сторонам в поисках еще трех групп из четырех предметов. Сильвия что-то говорила, пытаясь убедить Лидию, что по-прежнему ее любит, но Лидия уже не слушала. Она насчитала четверых мужчин в очках, четыре чахлых одуванчика, растущих на краю тротуара, четыре скомканных целлофановых пакетика из-под чипсов, валяющихся на обочине. Ее мозг неудовлетворенно загудел. Она начала все заново.

– Эй, ты там? – забеспокоилась Сильвия.

– Угу, – неопределенно отозвалась Лидия, поднимаясь и начиная двигаться в сторону дома в рваном ритме, потому что ее гудящий, сложный, заморочный мозг требовал от нее делать по четыре шага за один раз.

– Неужели это худшее, что может случиться с человеком?

– Что именно? – спросила Лидия, отвлекаясь, потому что заметила на светофоре четыре синие машины.

– Конвенциональный склад личности.

Стоя перед переходом в ожидании, когда загорится зеленый, Лидия сделала шестнадцать шагов на месте.

– Давай я перезвоню тебе попозже, – сказала она. – Сейчас я считаю. Наш разговор сбил меня со счета, и теперь мне придется возвращаться на четыре квартала назад.

– Что, сегодня у тебя все должно быть по четыре?

Лидия не была уверена, должно ли количество слов в ее речи тоже быть кратно четырем, поэтому, прежде чем ответить, на всякий случай произвела быстрые подсчеты в уме.

– Да, все должно быть по четыре или кратно, – сказала она, довольная тем, что ей удалось уложить свой ответ в математическое правило этого утра.

– В скольких ты кварталах от дома? – спросила Сильвия деловито, мгновенно переключившись в режим максимальной эффективности.

– Э-э… в шести, – отозвалась Лидия, беспокоясь о том, что в ее ответе оказалось только два слова, но, пока она переставляла ноги и пересчитывала предметы группами по четыре, это, похоже, ни на что не влияло.

– Нет, этак ты никогда до дома не доберешься, – заключила Сильвия. – Хочешь, я построю для тебя альтернативный маршрут?

– Да, пожалуйста.

Лидия дрожащим голосом назвала Сильвии свое точное местоположение, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться от облегчения.

– Так, ладно, значит, все должно быть кратно четырем, – сказала Сильвия (в трубке слышно было, как включился ноутбук, потом защелкали клавиши). – Мне придется руководить тобой по телефону. Если ты вернешься назад и там, где начинается район социальной застройки, повернешь налево и обойдешь его по кругу, выйдет ровно двадцать четыре квартала.

Сильвия была единственным человеком в мире, кроме Леона, который принимал логические правила вселенной Лидии и действовал в соответствии с ними. Но Сильвия не являлась ее родственницей, она не обязана была и дальше это делать. Леону некуда было деваться от ее гудящего мозга, а вот Сильвия могла в любой момент решить, что с нее хватит, в особенности если Лидия будет и дальше вести себя как ненасытная пиявка. «Я не могу ее потерять», – промелькнула паническая мысль.

– Я знаю, что не должна постоянно просить тебя это делать, – виноватым тоном произнесла Лидия. – Мне давно пора купить айфон и оставить тебя в покое.

– Но если ты купишь айфон, мы не сможем совершать наши созависимые прогулки до дома.

Лидия рассмеялась, испытывая прилив горячей благодарности к Сильвии, тем более что, судя по ее веселому тону, она говорила вполне искренне.

– Мои планы съехаться с Дэвидом ничего не меняют. Созависимы, пока смерть не разлучит нас.

– Созависимы, пока смерть не разлучит нас, – эхом отозвалась Лидия.

– Клянешься на мизинчиках? – спросила Сильвия.

– Клянусь. – Лидия несколько раз согнула и разогнула мизинец прямо посреди улицы, нимало не заботясь о том, видит ее кто-нибудь или нет.

– Ладно, – сказала Сильвия, – а теперь мне нужна твоя помощь с одной проблемой. Если я прочитаю хотя бы еще одну книгу, в которой будет фраза «вздыбленное естество», я застрелюсь. Мне нужно составить для моих авторш перечень альтернативных эвфемизмов для обозначения эрегированных пенисов.

Лидия расхохоталась.

– Я совершенно серьезно, – настаивала Сильвия. – Это самая настоящая, серьезная проблема, которая отравляет мне жизнь, потому что у меня дурацкая работа.

– Хорошо, можешь на меня рассчитывать, – отозвалась Лидия.

Всю оставшуюся очень долгую дорогу до дома они с Сильвией оживленно обменивались идеями. Какая-то часть ее испытывала облегчение, как будто все вновь было как прежде. Однако в глубине души, где-то очень-очень глубоко, Лидия знала, что скоро все изменится. Это был лишь вопрос времени. Неизбежно наступит воскресенье, когда она позвонит Сильвии, чтобы попросить о помощи, а Сильвия не возьмет трубку, потому что они с Дэвидом будут в ресторане, или она будет менять ребенку подгузник, или ей просто будет не до Лидии. Лидия же была социологом, и если за все эти годы она что-то вынесла из своих семинаров и полевых наблюдений, так это то, что в конце концов, как бы они ни сопротивлялись, все так или иначе возвращаются на круги своя.