После того как они похоронили Луизу в песчаной почве кибуцного кладбища, Леону начал сниться один и тот же кошмар. На нем был старый отцовский коричневый костюм, тот самый, в котором отец ходил на собеседования в последнее лето своей жизни. Он был мятый и пах потом, одеколоном и отчаянием. На галстуке было пятнышко от присохшего яичного желтка, оставшееся с того утра, когда в том ужасном знойном июле отец, торопливо завтракая, случайно вывернул яичницу на свою единственную приличную чистую рубаху.
Каждую ночь Леон оказывался на улицах Тель-Авива в отцовском костюме сорокалетней давности и галстуке с присохшим яичным желтком. Он точно знал, куда идет, что казалось ему странным – даже во сне. Он знал, что направляется в Министерство смерти за Луизиным прахом. Даже во сне он понимал, что это бред, что она похоронена в кибуце. Но в то же самое время знал, что ее прах лежит в пронумерованной картонной коробке в Министерстве смерти и что одно и другое верно одновременно. А самое важное, он знал, что это Министерство смерти – место одинокое и бюрократическое, из тех, что Луиза ненавидела, и он должен освободить ее от этой пронумерованной коробки, и быстро, пока ее не отправили на вечное хранение в подвал.
Сегодня, как и во все остальные ночи, Леон завернул за угол и внезапно очутился прямо перед Министерством, вызывающе несредиземноморским зданием, куда больше напоминающим советскую бетонную коробку. Он ослабил узел галстука, потому что ему было трудно дышать и он весь взмок; его свежий пот мешался с застарелым отцовским.
Он поднялся по ступеням и, открыв массивную входную дверь, очутился в огромном величественном вестибюле, где царило ужасающее запустение. Сводчатые потолки были расписаны портретами сионистов-первопроходцев в банданах и джинсовых комбинезонах – этакая израильская пародия на Сикстинскую капеллу. В воздухе пахло затхлостью. Хотя вокруг не было видно ни души, до него долетело эхо шагов, разносящееся под величественными сводами.
Леон дошел до центра вестибюля (он был отмечен звездой Давида) и принялся озираться вокруг, чтобы сориентироваться. От вестибюля во все стороны расходились сотни извилистых коридоров, делая здание похожим на цветок, сотворенный каким-то спятившим богом. Указателей нигде не было. Коридоры были помечены числами, но в самих числах не просматривалось никакой закономерности. Каждую ночь его охватывала острая тоска по Флашингской библиотеке его юности, где стеллажи были скрупулезно организованы в соответствии с десятичной классификацией Дьюи.
Он сунул руку в карман и достал листочек бумаги, на котором был записан Луизин шестизначный идентификационный номер – 476203. По форме и на ощупь он был точно такой же, как листочки из китайских печений с предсказаниями. Министерство казалось шумным и притихшим одновременно: лязгали на линолеуме колесики тележек, на каких библиотекари перевозят книги, но Леон, даже не видя их, откуда-то знал, что они нагружены коробками с прахом. По пути он наткнулся на одну такую брошенную без присмотра тележку и хотел поискать там Луизу, но, стоило ему подойти поближе, как откуда-то вдруг появился мужчина и рявкнул на него на иврите, так что Леон поспешно отступил.
Он все шел и шел, переставляя ноги в такт звучанию номера «476203». Эта часть сна всегда занимала больше всего времени, и, когда в четыре утра он просыпался, у него было чувство, будто он провел годы, блуждая по коридорам. Чем дольше он петлял по бесконечным закоулкам и чем дальше заходил, тем сильнее охватывало его отчаяние. В какой-то момент он начинал слышать громкое тиканье отцовских часов, как будто держал их у самого уха. И с каждым механическим щелчком сердце у него билось быстрее и быстрее, потому что он знал: если не успеет найти Луизу, она отправится в подвал на веки вечные и будет обречена жить в бюрократическом чистилище.
Проблуждав так целую вечность, он каким-то образом оказывался перед ящиком и интуитивно понимал: она там. Каждую ночь, когда он открывал ящик, номер на боку коробки совпадал с тем, что был нацарапан на листочке у него в кармане. И тем не менее – и это была та часть сна, которая не давала ему покоя, когда он просыпался, – он должен был убедиться, что внутри именно она, и убедиться в этом можно было только одним способом; во всяком случае, никакого другого он не знал. Каждую ночь он без колебаний вскрывал коробку и осторожно выбирал кусочек кости. Потом несколько раз постукивал им о стенку коробки, чтобы стряхнуть пепел, и отправлял в рот, словно причащаясь. И только после того, как кость оказывалась у него на языке, надежно скрытая во влажной пещере его рта, он понимал, что это и в самом деле Луиза, потому что это был ее вкус: ее пота, ее слюны и да – ее манды. (Она сама всегда предпочитала называть ее именно так, хотя Леон конфузился и предлагал более мягкие термины.) Но здесь, посреди этого безымянного коридора, держа во рту фрагмент кости своей жены, Леон не конфузился и не колебался. Он начинал с силой посасывать ее и каждую ночь испытывал внезапную, почти болезненную эрекцию. И тогда, изнемогая от возбуждения и стыда одновременно, он закрывал коробку и начинал идти.
Потом все вокруг во сне резко менялось, и он оказывался снаружи, на тель-авивских улицах, под жгучим пустынным солнцем, по-прежнему с Луизиной костью во рту. В логике его сна еврейский ритуал почему-то требовал, чтобы он спиной вперед дошел до океана. И он шел, держа коробку с прахом перед собой, точно торт, а внутри у него, в его расплавленном солнцем мозгу, как будто была встроенная карта Тель-Авива. И каждую ночь через несколько минут такой ходьбы он неизменно поскальзывался, угодив пяткой в какую-то выбоину, и падал навзничь. Коробка вываливалась из рук и раскрывалась, и Луизин прах высыпался на мостовую. И тогда он, по-прежнему в старом отцовском костюме, принимался на четвереньках ползать по асфальту, собирая пепел и куски костей и рассовывая их по карманам. Потом поднимался и продолжал спиной вперед двигаться к океану.
Дойдя до пляжа, он скидывал старые отцовские туфли и пальцами ног стягивал носки, после чего продолжал свой путь спиной назад. И когда его пятки оказывались в океане, впервые за всю мучительную вечность сна его на мгновение охватывала чистая, беспримесная радость.
Но как только ступни целиком оказывались в воде, он понимал, что это вовсе не Средиземное море, а Мертвое и он прошел через весь Израиль спиной вперед с прахом, рассованным по карманам. И поскольку это было Мертвое море, он не погружался под воду, а болтался на поверхности, а его карманы, набитые прахом, упрямо всплывали.
В конце концов он открывал глаза и обнаруживал, что окружен кольцом других тел, которые колышутся на воде головами к центру, ногами наружу, как в какой-нибудь тщательно выстроенной сцене из музыкальной постановки Басби Беркли[36].
«Луиза терпеть не могла мюзиклы, – думал он каждую ночь. – Она переплевалась бы от отвращения».
Потом он вспоминал, что в детстве слышал, будто Мертвое море такое соленое, что можно сидеть на воде, читая газету. Тогда он садился, и все его двойники – другие седеющие кудрявые мужчины, все до единого в старых коричневых костюмах покойных отцов – садились тоже. Он опускал взгляд и обнаруживал, что держит в руке газету, почти не мятую, и в глаза ему немедленно бросался крупный заголовок: «Жена отправляет мужу сообщение из могилы». Под заголовком был помещен зернистый снимок их дома в Рокленде, сделанный с воздуха. Но как только он пытался поднести газету поближе к глазам, чтобы получше рассмотреть фото, кольцо его двойников начинало кружиться, как будто увлекаемое в глубину внезапно возникшим водоворотом. Эта воронка и его самого начинала засасывать под воду, хотя он до последнего старался держать газету над головой в вытянутых руках, чтобы уберечь эту фотографию, это сообщение. Однако каждую ночь он неизбежно переворачивался вверх тормашками и шел ко дну, чувствуя, как в ноздри заливается морская вода, потому что губы он крепко сжимал, чтобы защитить косточку, которую все держал во рту. А потом, когда уже начинал захлебываться, он просыпался, задыхающийся, весь в поту, в их постели в пригороде. В одиночестве.
Через несколько недель сон начал метастазировать, отклоняясь от стандартного сценария. Однажды ночью Леон нашел коробку с номером «476203» и стряхнул пепел с косточки, но, когда положил ее в рот, это оказалась не Луиза. Он выплюнул ее и еще долго боролся с подкатывающими к горлу спазмами, держа наготове белый носовой платок, который отец всегда носил в заднем кармане, но так и не смог избавиться от тошнотворного вкуса чужого тела, который намертво въелся в рот.
На следующую ночь он пропустил уже ставший привычным предварительный этап и очутился в Отделе ошибочно идентифицированных лиц, где накричал на болезненного вида, с землистым лицом, клерка, который шикнул на него, приложив костлявый палец к губам, после чего принялся выставлять перед ним одну коробку с прахом за другой, точно спятивший продавец обуви. Как Леон ни протестовал, настаивая, что должен быть какой-то иной способ, ему пришлось по очереди поместить в рот несколько десятков припорошенных пеплом фрагментов костей, однако Луизы среди них так и не обнаружилось. Это была самая ужасная ночь.
В другой раз он добрался до океана, но оказался там в одиночестве, без странных декораций в духе Басби Беркли и без газеты. Он снял костюм и стал смотреть, как брюки и пиджак уплывают вдаль, а карманы, набитые прахом, вопреки всякой логике покачиваются на поверхности воды, точно поплавки. Он лег на спину и, закрыв глаза, позволил средиземноморскому солнцу поджаривать его тело.
Зато на следующую ночь он так и не добрался до океана, а много часов подряд бродил по коридорам с пустой коробкой в руках, двигаясь на дребезжание библиотечной тележки. А однажды Луиза не снилась ему аж целый месяц, и, когда он вновь очутился в коридорах Министерства смерти с осколком Луизиной кости во рту, вместо того чтобы испытать отчаяние, он едва не разрыдался от облегчения.
Несколько раз он сидел, поджав ноги, в Мертвом море, и какая-то небесная официантка приносила ему блокнот с ручкой и ключ к шифру, и он принимался расшифровывать послание от Луизы, приведенное в газетной статье, не обращая внимания на солнце, нещадно поджаривавшее его спину.
«Леон, – обращалась к нему она, – когда не можешь найти свои ключи, они обычно в корзине для грязного белья в заднем кармане последней пары брюк, которую ты надевал».
Как-то раз небесная официантка вручила ему зажженную свечу, и Леон, осторожно балансируя на поверхности воды, нагрел газету на огне, и на листе проступило тайное сообщение, написанное невидимыми чернилами. Он склонился пониже, едва не бултыхнувшись в воду, но увидел лишь все шестнадцать невразумительных куплетов из песни «Лили, Розмари и Червовый Валет»[37] о потворстве своим желаниям.
«Мне казалось, ты терпеть ее не могла», – подумал он за миг до того, как макнуться лицом в воду и кувырком пойти ко дну.
Однажды он поднялся по ступенькам Министерства смерти и не смог обнаружить дверную ручку. Массивная министерская дверь была неестественно гладкой, как живот без пупка.
В другой раз он открыл коробку номер 476203, положил в рот осколок кости и с абсолютной уверенностью понял, что это его собственное тело. Он выплюнул кость, и она, подскакивая, покатилась по полу. Звук эхом заметался по коридорам, отражаясь от стен, по которым начали разбегаться трещины – в итоге все здание раскололось, как яичная скорлупа, аккуратно рухнув вокруг него. Леон остался стоять, голый, в полном одиночестве, беззащитный, посреди этого мира, в котором больше не было Луизы и который простирался вокруг него во все стороны, насколько хватало глаз. Он ненавидел каждый его пустой квадратный дюйм.