– Лучше уж сломанные кости, чем сломленный дух, – вещал главный координатор программы с прямо-таки религиозным пылом.

Ирокез у него на голове до смешного не сочетался с очками, и Лидия подозревала, что, когда он не рассказывал волонтерам о тонкостях игр на площадке, то занимался чем-нибудь трогательно серьезным, к примеру писал диссертацию о женщинах в панк-роке или собирал валлийские шахтерские песни.

– Эта фраза, сказанная леди Аллен из Хертвуда о последствиях Второй мировой войны, стала для нас принципом, которым мы руководствуемся в нашей работе, – объявил он.

Лидию подмывало поднять руку и задать вопрос: «А разве это не ложная дихотомия? Разве обязательно выбирать между сломанными костями и сломленным духом? Почему в одном человеке не может сочетаться и то и другое?»

Но в кои-то веки она сочла за лучшее промолчать, главным образом потому, что второй американец из их группы – восторженный пентюх по имени Тодд – уже был подвергнут остракизму после того, как выразил обеспокоенность отсутствием на площадке командных соревновательных игр. Она не хотела быть ни в одной группе с Тоддом, а их общая родина уже делала ее более чем подходящей для этого кандидатурой. Нет, она хотела быть в группе с Джонасом – сидевшим слева от нее долговязым циркачом, который объехал весь земной шар, обучая бездомных ребятишек жонглировать.

«Самая сексуальная профессия на свете», – подумала она, вспоминая бесконечные часы, которые проводила, валяясь на кровати с Билли и играя в постыдно гетеронормативную игру «Я хочу выйти за мужчину, который…».

Она сделала себе мысленную зарубку написать Билли, если, когда вернется к себе на квартиру, будет работать интернет. Конечно, если Джонас не позовет ее к себе. В том, чтобы соблазнить его, сегодня утром в этом чужом городе, отделенном океаном от всех, кого она знала, она не находила ничего невозможного.

В Манчестер она приехала накануне вечером из Лондона, где гостила у своей лучшей подруги, Сильвии. В последний раз они виделись еще до того, как умерла Луиза, и, когда Сильвия встретила ее в Хитроу с соболезнующим выражением на лице, Лидия вскинула руку:

– Не надо. Я не готова сейчас о ней говорить.

– Ладно, – пожала плечами Сильвия. – Ты же знаешь, я всегда рада поговорить о себе любимой.

И они провели два дня в пижамах, смотря DVD-диски и болтая о неудачных сексуальных похождениях Сильвии в издательстве, где она проходила стажировку.

Вчера утром, провожая Лидию на вокзал, Сильвия всучила ей сэндвичи с яичным салатом, аккуратно завернутые в вощеную бумагу. Лидия терпеть не могла яичный салат, но была тронута этим не свойственным подруге проявлением заботы.

– Береги себя, – сказала Сильвия, поплотнее закутывая Лидию в куртку, как ребенка; в глазах у нее блеснули слезы.

По всей видимости, мысли о смерти делали ее сентиментальной и заботливой, и, хотя Лидию обыкновенно бесило то, как все вокруг реагировали на смерть, она рухнула в прощальные объятия Сильвии с таким голодом, что это напугало ее саму.

– Обязательно, – пообещала она, тоже готовая расплакаться, но потом взяла себя в руки и села в поезд с яичным сэндвичем в каждом кармане своей армейской куртки.

Она все-таки съела их позже, движимая чувством благодарности к подруге, и ей немедленно стало плохо.

– Вмешательство – смертный грех игровой работы, – вторгся в ее мысли настойчивый голос координатора.

Лидия, хоть убей, не могла вспомнить, как его звали, потому что его имя абсолютно ему не подходило. Он выглядел как Фридрих или Томас, а на самом деле имя у него было какое-то совершенно невыразительное.

– Вмешательство – это загрязнение сюжета игры вашей собственной повесткой. Вы должны следовать за детьми. Сюжет игры должны определять они. Ваша задача заключается исключительно в создании поведенческого контекста для развития их воображения, а не вашего. Настоящий игровой ассистент невидим.

Далее он пустился в перечисление различных видов игр: кинестетических, жестко-контактных, сюжетно-ролевых, игр с правилами и так далее.

– Неужели все так необходимо препарировать на мельчайшие части? – прошептал жонглер ей на ухо; выговор у него оказался на удивление аристократический. – Почему мы так любим все и всегда категоризировать и интеллектуализировать?

– И вправду, – воодушевленно закивала Лидия, хотя на самом деле наслаждалась этой частью презентации, ретроспективно анализируя свои детские игры и рассортировывая их по новым категориям.

– Начинающим игровым ассистентам сложнее всего пассивно наблюдать за жестко-контактными играми, – объяснил координатор (Саймон, вот как его звали). – Нас всех учили, что такие игры необходимо пресекать, потому что они агрессивны и небезопасны. Однако для детей это один из важнейших способов проработать свои чувства. Когда только начинал, я сочинил для себя небольшую считалочку: «Контактная игра – вмешаться не пора?» Я повторял ее про себя десять раз, и, если к этому моменту мне все еще было некомфортно, я вмешивался.

«Контактная игра – вмешаться не пора?» – застучало в голове у Лидии.

Считалка и в самом деле была привязчивой.

– А теперь я хочу, чтобы каждый из вас поделился своим самым ранним воспоминанием о собственном игровом опыте, – сказал Саймон. – По парам с соседями.

Лидия повернулась к Джонасу и немедленно покраснела, поскольку первым, что пришло ей в голову, был сеновал в Мисти-Медоуз: неподвижный послеполуденный воздух и стоны «больших ребят» в центре круга.

– Давай сперва ты, – предложила Лидия Джонасу, надеясь, что ее голос звучит нормально. – Я пытаюсь собраться с мыслями.

Жонглер пустился в долгую историю о том, как он строил какие-то крепости, но Лидия не могла сосредоточиться, потому что думала о холодном стоячем пруде с кусачими черепахами.

– Теперь ты, – сказал Джонас. – Хотя дай угадаю, наверняка у тебя было идиллическое детство в американском пригороде с бейсболом и прочими такими штуками?

– Нет. Спорт – это не про меня, – фыркнула Лидия.

Она принялась лихорадочно рыться в своих детских воспоминаниях в поисках чего-нибудь социально приемлемого.

«Кейп-Код, – подумала она, – можно рассказать про Кейп-Код».

– Мы с семьей каждое лето проводили две недели на Кейп-Коде или в Корн-Хилле. Это место высадки пилигримов, где они украли у индейцев кукурузу. Место рождения американского империализма. – При упоминании империализма жонглер оживился, и Лидия заговорила увереннее: – Мы с ребятами все лето играли в одну игру. Она начиналась буквально с той минуты, когда я вылезала из нашей машины в Труро, и продолжалась без перерывов до тех пор, пока две недели спустя я не садилась в машину, чтобы ехать обратно. Мы изображали из себя вампаноагов – это племя, которое жило на Кейп-Коде. Мы собирали всякие растения и ягоды, а потом делали из них зелья и красители. Наверное, это было то, что Саймон назвал «глубокой игрой», потому что весь остальной мир для нас на это время практически переставал существовать.

Подробностей этой игры она сейчас восстановить не могла, но отчетливо помнила, что на эти две недели ее ОКР магическим образом проходило, как будто соленый морской воздух очищал тело и сознание.

– Наверное, наша миссия заключалась в том, чтобы изменить историю. Сейчас, если задуматься, это кажется слегка нездоровым – бремя белого человека и все такое, – но нашим прогрессивным родителям нравилось. Они видели в этом доказательство, что они все-таки не превратились в яппи.

– Моя сюжетно-ролевая игра, к сожалению, вполне укладывалась в рамки традиционных воззрений, – засмеялся Джонас.

Лидия ухмыльнулась, стараясь не слишком таращиться на его аристократические черты. Она сильно подозревала, что среди его не слишком далеких предков затесался какой-нибудь лорд. Кто еще мог позволить себе стать странствующим жонглером?

– Пора снова собраться вместе, – объявил Саймон.

Остаток дня прошел достаточно приятно. Они обсуждали, когда следует вмешиваться в игру (правильный ответ был «практически никогда»), когда риск слишком опасен (тоже практически никогда), а также что делать с задирами (выбор был невелик).

– Дети в большинстве случаев разбираются со всем самостоятельно, – настаивал Саймон. – Без внешней структуры, как в школе и дома, они куда менее жестоки, чем можно предположить.

Лидия с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть. Дети никогда не были менее жестокими, чем можно было от них ожидать, а их методы решения проблем были изощренными и пугающими. Она до сих пор не знала, швырнул ее тогда Дуб в пруд или нет.

В конце дня Лидия отправилась в туалет, а когда вернулась, все остальные уже разошлись. Она выглянула в окно и увидела, что Джонас заворачивает за угол в обнимку с хорошенькой художницей-граффитисткой в хипстерских очочках. Приподнятое настроение, владевшее ею все утро, куда-то испарилось. Она устала, ей отчаянно хотелось домой, ее пугал этот чужой город, отделенный океаном от ее детской комнаты и отца.

– Повзрослей уже, – произнесла она вслух в пустой аудитории.

Потом вытащила карту и попыталась запомнить ее, чтобы не выглядеть на улице как туристка.

У нее ушло сорок пять минут на то, чтобы отыскать обратную дорогу в квартиру с понедельной оплатой, найденную на «Крэйглисте». Квартира была пустая и унылая, зато там имелся старинный газовый счетчик, в который надо было вставлять монетки, и ей казалось, что она перенеслась в прошлое. Она по-турецки уселась на полу в полупустой комнате и принялась поедать чипсы, пытаясь определить, грустно ей или нет. Но поскольку поговорить было не с кем, понять это было сложно.

Надо было чем-то занять время до отхода ко сну. Можно было позвонить домой, поговорить с Леоном и подтвердить, что ей ужасно одиноко, а можно – пошарить по шкафам и шкафчикам, представляя себя археологом в поисках следов прежних обитателей. Она посмотрела на нескончаемый ряд цифр в коде телефонной карты для международных звонков, потом вложила ее обратно в кошелек и принялась методично обшаривать квартиру. После нескольких бесплодных минут она обнаружила в одном из шкафчиков бутылку вина с откручивающейся крышкой, прятавшуюся за пачкой овсянки быстрого приготовления. Остаток вечера она провела в сравнительном довольстве, прихлебывая приторно-сладкое вино из кружки с отбитой ручкой и вставляя шестипенсовики в счетчик, пока у нее не закончились монетки. Тогда, слегка опьяневшая и страдающая от сушняка, она отправилась спать.

На следующий день, кроме них с Саймоном, никто не пришел. Сегодня он не стал делать ирокез и выглядел как чересчур восторженный интеллектуал. Лидия решила, что он ей нравится. Внимательное чтение валлийских шахтерских песен было отнюдь не худшей темой для диссертации.

– Иди играй, – сказал он, указывая на раскисшую от дождя площадку. – Если возникнут вопросы, я с удовольствием на них отвечу.

Были летние каникулы, так что к десяти утра слякотный склон уже кишел промокшими ребятишками. Они скатывались с горок, забирались на деревья, даже пытались разводить костры – к счастью, без особого успеха, потому что все вокруг было мокрое. Один крошечный мальчик умудрился забраться в старую покрышку, и его товарищ закатил его на гору, а потом оттуда столкнул. Покрышка ухнула вниз по склону, стремительно набирая скорость.

«Контактная игра, вмешаться не пора?» – принялась повторять Лидия про себя, чтобы подавить подступающую панику, и к десятому разу ей стало совершенно ясно, что спасать малыша не требуется. Он в целости и сохранности докатился до подножия и, выбравшись из покрышки, издал торжествующий клич. А потом принялся толкать покрышку обратно в гору под нетерпеливые крики своего товарища: «Теперь я, теперь я!»

Справа от нее компания девочек помладше под импровизированным навесом играла мятыми кастрюльками и сковородками.

– Что вы делаете? – поинтересовалась Лидия у анемичного вида белой девочки с очень грязными светлыми волосами.

– Варим зелья! – отозвалась крошечная чернокожая девочка. – Можешь помочь, если хочешь.

Она протянула Лидии погнутую поварешку с видом, не оставлявшим никакого сомнения в том, что она делает той одолжение.

«Приглашение в игру», – отметила Лидия про себя.

– С удовольствием, – произнесла она вслух.

Следующие несколько часов она провела, упоенно собирая камешки, палочки и прочие совершенно необходимые вещи, которые поручали ей найти девочки. К концу дня она узнала несколько крайне важных фактов: маленькая чернокожая девочка была в компании заправилой, ее звали Глория, и она была немножечко тираншей.

– Ты ученица, – объяснила ей Глория. – Если всю неделю будешь очень-очень стараться, то, может быть, тоже сможешь стать ведьмой.

«Почему все и всегда хотят, чтобы я была ведьмой?» – подумала Лидия.

На краткий безумный миг у нее промелькнула мысль, не олицетворяет ли эта девочка некое мистическое послание от Луизы, потому что она долгие месяцы ждала его со смесью страха и надежды. Но потом Глория черенком поварешки почесала комариный укус на тыльной стороне ноги, и Лидия пришла в себя.

– Ладно, – сказала она малышке, которая повелительно смотрела на нее (настолько повелительно, насколько это под силу человеку, балансирующему на одной ноге). – Я смиренно прошу тебя принять меня в ученицы.

Остаток недели прошел в приятном сыром тумане. По утрам они с Саймоном осматривали площадку на предмет опасностей, собирая битые стекла и забивая торчащие гвозди. Однажды она нашла использованный шприц и неожиданно для себя самой спокойно натянула резиновые перчатки и без особой помпы выбросила его в контейнер для медицинских отходов, который они держали именно для таких случаев. А во второй половине дня она играла. Она помогала самым маленьким мальчикам закатывать покрышки на гору, варила зелья, бдительно (и незаметно, очень надеялась она) присматривала за начинающими пироманами, держа наготове ведро с водой. К четвергу она решила остаться еще на неделю.

– Если вы, конечно, не будете против? – уточнила она у Саймона в служебном сарайчике на вершине холма.

– Мы любим тебя, Лидия, – сказал он. – Оставайся, сколько захочешь.

– Смотрите, как бы вы не пожалели о своем приглашении, – пошутила она.

– Никогда, – засмеялся он.

А вот вечера ее, наоборот, были ужасны – одинокие, обсессивные, с чрезмерными количеством красного вина и практически несъедобными ужинами, которые она разогревала на плитке. Она проводила целый день, перемазанная грязью, землей, копотью, а однажды даже сырой нефтью, не моргнув даже глазом, однако, стоило ей вернуться домой, как она немедленно чувствовала себя испачканной. Она по часу стояла в душе, навлекая на себя гнев всех соседей, которые оставляли под ее дверью пассивно-агрессивные записки, а потом пила, пока не засыпала, даже не почистив зубы.

Все остальные сотрудники жили своей жизнью и редко приглашали ее куда-нибудь выйти. Саймон только что съехался со своей подружкой и был занят витьем гнездышка и написанием диссертации, которая, как выяснилось, была посвящена истории детских площадок. Жонглер время от времени появлялся в обществе своей очкастой художницы, а потом снова исчезал. Лидия пыталась заставить себя куда-то выбираться по вечерам, тратить свою стипендию, но дождь, который ничуть не мешал ей, когда она играла с детьми, после работы всегда почему-то становился непреодолимым препятствием. И потом, ей нужно было покупать билеты на самолет и обдумывать, куда она отправится дальше.

Каждый вечер после двух бокалов вина Лидия выдергивала из розетки телефон и, подключив к ней ноутбук, целую вечность ждала, чтобы подсоединиться к интернету. Но никакие билеты она не покупала, хотя по плану ей уже давным-давно полагалось быть в Палестине. При мысли о покупке билетов в Израиль у нее начинало сводить живот. Вместо этого она смотрела распадающееся на пиксели порно, снова и снова давая себе слово, что не станет гуглить все те же самые давнишние фотографии кибуца. И каждый раз, позорно сдавшись, все-таки делала это, а потом до боли в глазах всматривалась в каждую пикселизированную фотографию цветущего сада в поисках неопровержимых следов матери. Но ничего не находила. Луизы нигде не было.

Но как бы ужасны ни были вечера, дни неизменно были великолепны. Они напоминали ей те летние дни на Кейп-Коде.

В последний понедельник августа Саймон поманил ее к себе в сарайчик на вершине холма.

– В эти выходные в социальном доме неподалеку от площадки произошло групповое убийство, – сказал он, то и дело дергая себя за волосы и озабоченно хмурясь. – Дети будут взбудоражены всем этим. Делай все, что в твоих силах, чтобы помочь им переработать свои переживания. Мы, конечно, не психологи и не социальные работники, но игра способна творить чудеса.

Девочки, любительницы варить зелья, были явно расстроены, а их игры стали откровенно пугающими, и чем дальше, тем сильнее. Они больше не были добрыми ведьмами; они по очереди травили друг друга, а потом планировали пышные похороны, целыми днями сооружая гробы из веток и листьев.

Каждый день они долго спорили, тщательно выбирая, кто умрет, а кто будет горевать. После этого одна девочка ложилась, изображая из себя покойницу, а все остальные выли и комкали платочки – лоскутки из кучи тряпья для «нарядов». Лидия внимательно наблюдала за ними, делая себе мысленные пометки, и понимала, что впервые за все время действительно выполняет условия своей Уотсоновской стипендии.

– Твоя очередь! – объявила Глория в первую пятницу сентября.

– Нет, спасибо, – сказала Лидия, испытывая чувство вины за то, что отказывается от приглашения в игру, и жалея, что она не невидимка.

Перспектива лежать в могиле, пусть и понарошку, совершенно ее не прельщала.

– Твоя очередь! – повторила Глория, топнув ногой.

– Ладно, – с неохотой уступила Лидия.

Сценарий был ей знаком. Она уселась вместе с другими девочками за импровизированный стол и стала делать вид, что пьет чай из щербатой фарфоровой чашки. Потом она послушно схватилась за сердце и, страшно хрипя, повалилась набок на листья. Там она лежала с закрытыми глазами, пока девочки совещались, как поступить с мертвой великаншей. Они хотели оттащить ее на заболоченный пятачок, где устраивали все предыдущие «похороны», но Глория, неизменно практичная, убедила их вместо этого соорудить гроб прямо вокруг распростертого на земле тела Лидии. Они натащили откуда-то деревяшек и обложили ими Лидию, точно какие-то протоплотники, а поверх на удивление прочного каркаса свалили куски картона и прочий мусор. Лежа с закрытыми глазами и слушая, как они работают, Лидия испытывала какое-то странное умиротворение.

– Нам пришлось так поступить, – объясняла Глория девочкам. – Она была злая великанша. Она съела бы нас на ужин.

Девочки согласно кивали головами. Разве могли они спорить с логикой Глории? Они же не хотели, чтобы их съели на ужин.

Минут через десять, а может, через два часа – Лидия утратила всякое ощущение времени – Глория ткнула Лидию ногой.

– Перевернись на спину, великанша, – велела она.

Лидии не хотелось поворачиваться, но она подчинилась, по-прежнему не открывая глаз. Она думала о своей мумифицированной матери на большой белоснежной постели в маленьком домике посреди пустыни.

– Пора начинать, – сказала Глория и принялась нараспев читать какие-то исковерканные обрывки фраз из стандартной погребальной службы: – Дорогая усопшая великанша, пепел к пеплу, прах к траху.

Девочки торжественными голосами повторяли за ней, потом одна за другой начали выть. Лидия лежала с закрытыми глазами. Все это было частью сценария. Она успела поучаствовать уже в десятке таких «похорон» – собирала цветы и бросала их на «могилы». Эти самые похороны представляли собой какую-то невразумительную мешанину, дорогая усопшая была одновременно поверженной противницей (великаншей, вампиршей, гоблиншей и так далее) и любимой подругой. В надгробных речах злорадство завораживающим образом сочеталось со скорбью. Каждый день Лидия возвращалась домой и занималась тем, ради чего сюда и приехала, выдавая на-гора страницу за страницей полевых записей.

Лидия почувствовала, как на ноги посыпалась земля, оторвав ее от мыслей о полевых заметках и способах, которыми дети выражали свои психологические травмы.

– Пепел к пеплу, прах к траху, – нараспев выводили девочки своими пронзительными детскими голосками.

Это была какая-то безумная интерпретация «Макбета».

– Дорогая усопшая великанша, пепел к пеплу, прах к траху, – повторяли они снова и снова, засыпая распростертое тело Лидии землей.

Потом они принялись забрасывать ее листьями, заполняя гроб. Комок земли угодил ей в подбородок, запорошив рот и нос. Она не могла дышать, но и пошевельнуться почему-то не могла, ее словно парализовало, поэтому она лежала неподвижно, чувствуя, как лиственный покров ползет вдоль ее тела вверх, точно вода, просачивающаяся в шлюпку.

– Прощай, великанша, – произнесла Глория, бросая огромную охапку листьев Лидии на лицо.

В нос ей ударил запах тлена. Сердце заколотилось.

«Все в порядке, – принялась уговаривать она себя. – Я справлюсь. Контактная игра, вмешаться не пора?»

Но то, что случилось дальше, стало для нее полной неожиданностью: четыре пары ног наступили на нее, и четыре девичьих голоса затянули:

– Мертвая великанша, мертвая великанша лежит в могиле. Мертвая великанша, мертвая великанша лежит в могиле.

Лидия попыталась пошевелиться, но не смогла найти опору. Все вместе девочки весили почти двести фунтов.

«Контактная игра – вмешаться не пора?» – повторила она про себя.

Но беда была в том, что она не могла вмешаться. Не могла. Собственное тело казалось ей слабым, как будто она уже превратилась в скелет, как будто у нее совсем не осталось мышц.

«Интересно, моя мать уже превратилась в скелет? – задалась вопросом Лидия. – Или на ее костях еще осталась плоть? Какие святые твари поедают трупы в Святой земле?»

Она почувствовала, что по лицу ползет какое-то насекомое, и, в панике замахав руками, сбросила с себя листья и уселась, так что девочки полетели кувырком.

– Вы что, совсем спятили? – заорала она, хватая ртом воздух. – Вы ненормальные?

Она выпрямилась во все свои пять футов два дюйма и нависла над ними.

Девчонки шарахнулись от нее и захихикали, но она увидела на их лицах настоящий страх, и это доставило ей радость.

Глория, разумеется, пришла в себя первой. Как обычно.

– Это великанша-зомби! – закричала она. – Она воскресла из мертвых!

Лидия тоже умела устраивать безумную мешанину.

– А это чтобы удобнее было кусать тебя, дитя мое! – прорычала она и оскалила зубы, которые на ее чумазом, с потеками от слез лице выглядели особенно белыми.

Девочки бросились врассыпную, но она оказалась проворнее и, ухватив их за руки, повалила всех в кучу на ворох влажных листьев.

«Контактная игра, – повторяла она про себя, – вмешаться не пора?»

А потом она укусила Глорию за руку. Совсем легонько, скорее даже прикусила, а не укусила, но тем не менее. Рукав Глории пах прокисшим молоком. Лидия принялась жевать его, издавая негромкий горловой рык. Ей вспомнилось, что в детстве она постоянно жевала рукава, и манжеты всей ее одежды вечно были влажные и замусоленные. Это сводило мать с ума. «Прекрати сосать рукава!» – рявкала она.

– Прекрати сосать рукава! – произнесла она страшным голосом зомби-великанши. – Рукава не соси, иди играй в грязи!

Она скандировала, отбивая ритм ладонями по бедрам и повторяя эту фразу. Девочки немедленно подхватили, и вскоре все уже скандировали страшными голосами зомби-великанш: «Рукава не соси, иди играй в грязи! Рукава не соси, иди играй в грязи!»

Некоторое время спустя все успокоились и, лежа на листьях, стали смотреть на деревья.

– Мы все теперь зомби-великанши? – спросила Глория.

– Да, – отозвалась Лидия. – Я вас всех перекусала. Мы теперь все зомби-великанши.

Глория с серьезным видом кивнула, переваривая информацию.

– А мы добрые или злые? – поинтересовалась она.

– И то и другое. Иногда добрые, иногда злые, а иногда добрые и злые одновременно.

– Ясно, – сказала Глория.

– Но теперь мы не можем умереть. Так что больше никаких похорон, понятно?

– Больше никаких похорон, – кивнула Глория.

Тем же вечером Лидия написала в Уотсоновский стипендиальный комитет, что отказывается от денег.

«Я решила остаться в Англии, – написала она. – У меня есть квартира с обогревателем, куда надо вставлять монетки, а кто в наше время может таким похвастаться? Я чувствую себя путешественницей во времени, к тому же это учит меня бережливости. А еще здесь, в Манчестере, я зомби-великанша, иногда жестокая, но по большей части добрая. И другие зомби-великанши привязались ко мне и не переживут без меня эту зиму. Так что возвращаю вам чек. Пожалуйста, отдайте эти деньги кому-нибудь, не обремененному грузом магических обязанностей».

Но разумеется, она не отослала это письмо, потому что мир – ужасное место, в котором бюрократы ничего не понимают в магических обязанностях. Завтра утром она напишет им что-нибудь трезвое и рациональное, что-то вроде: «В свете моей недавней утраты я не способна выполнить условия моего Уотсоновского года». Они заберут деньги, но у нее есть счет в банке, на котором лежат в ожидании своего часа деньги от Луизиной страховки. Лидия останется здесь как минимум до весны. Она поможет им продержаться эту зиму.