Лидия с готовностью согласилась бы с тем, что, вернувшись с похорон матери, вела себя совершенно по-свински. Она ни для кого не делала исключений, обрушивая свое свинство на всех в равной степени: от специалиста по телефонным продажам, который каким-то образом раздобыл номер телефона, установленного в ее комнате в общежитии, до чересчур назойливой в своей заботе соседки по комнате Рейчел и людей, нетерпеливо дожидающихся своей очереди к кассе позади нее. В прошлый вторник, заскочив вечером в магазин за продуктами, чтобы было чем перекусить на семинаре, она нарочно выкладывала свои покупки на ленту с раздражающей медлительностью и обворожительно улыбалась при этом замотанным мамашам, стоявшим за ней в очереди. (А еще она заплатила за кедровые орешки для песто стоимостью тридцать долларов всего пятнадцать, потому что сложила их в непрозрачный крафт-пакет и при взвешивании налепила на него наклейку со штрихкодом для миндаля.)

Она все ждала, когда же кто-нибудь одернет ее, когда же кто-нибудь скажет: «Вселенная ничего тебе не должна, Лидия. Ты не имеешь права вести себя по-свински (а также не заслуживаешь дешевого песто) только потому, что у тебя умерла мать, а ты сама, возможно, тоже смертельно больна». А она бы на это ответила: «Вообще-то, я имею полное право вести себя по-свински. И дешевого песто тоже заслуживаю».

Но никто ее не одергивал. Друзья, преподаватели, знакомые обращались с ней как с подбитой птичкой, которую необходимо реабилитировать крошечными капельками избыточной доброты. Или же они вообще ее избегали, как будто смерть заразна и Лидия носит в себе ее споры. Только раздраженные покупатели в супермаркете обращались с ней как с обычным человеком, и лишь благодаря им она знала, что все еще существует, потому как в глубине души не могла отделаться от мысли, что на самом деле она всего лишь плод Луизиного воображения, который должен был уйти в небытие вместе с Луизой.

Тем вечером Лидия сидела на заплесневелом диване в обшарпанной квартирке, которую ее друг Кай снимал в городе, и слушала, как их общие друзья обсуждают заявки на Уотсоновскую стипендию. Стипендия эта казалась Лидии наивысшей, возмутительнейшей привилегией: и без того богатенькие ребята из элитарных либеральных колледжей подавали заявки на ни к чему не обязывающую стипендию в тридцать тысяч долларов, чтобы на протяжении года путешествовать по миру, занимаясь проектом, который не обязательно предполагал практическое применение и какой-либо ощутимый результат. Лидия поразила саму себя тем, что у нее хватило выдержки не высказать это мнение вслух. Каждый раз, удерживаясь от свинского поведения, она выдавала себе индульгенцию на свинское поведение в какой-нибудь пока еще не определенной будущей ситуации. В награду за то, что не стала говорить гадости про Уотсоновскую стипендию, она решила не выносить мусорное ведро из ванной, хотя в нем было полно ее тампонов. Слушая, как Рейчел разглагольствует о том, почему подход Уотсоновского фонда более чем рационален, она лишь укрепилась в своем решении.

– Цель фонда, – объясняла Рейчел, – создавать будущих лидеров. Они вкладываются в людей, а не в результаты. Я считаю, что это разумное решение.

Лидия похвалила себя за то, что не закатила глаза, вместо этого представив, как Рейчел понесет на помойку ее тампоны.

Проект Рейчел был про внедрение экологически чистого земледелия в тюрьмах по всему миру, что, по сути, представляло собой воссоздание плантационной системы. Идея Кая была столь же бессодержательной. Он хотел фотографировать сбитых животных на дорогах разных стран.

«Серьезно? – подумала Лидия. – Сбитые животные на дорогах разных стран? И что я только в нем находила?»

Она постоянно задавалась этим вопросом с тех пор, как вернулась из Израиля. Весь обратный полет она пыталась отвлечься, фантазируя о нем и сочиняя истории о том, как они будут путешествовать по миру, трахаться и фотографировать. Но получалось неубедительно. Вместо этого каждый раз, когда она закрывала глаза, ей представлялось межгалактическое шоссе и все остальные Лидии, проносящиеся мимо, в то время как она плыла без руля и ветрил в космическом пространстве, забытый космонавт.

Она попыталась убедить себя, что по-прежнему находится тут, на отвратительном диване, а не болтается в безвоздушном пространстве, как космический мусор. Теперь говорил Кай.

– Отходы, развалины, сбитые животные на дорогах красноречивее всего говорят об обществе. Вот почему археологи так много времени посвящают изучению хозяйственных отбросов древних людей. Да, Лидия?

Он обратился к ней напрямую, поскольку она всегда рьяно поддерживала все его фотопроекты, сколько они друг друга знали.

Лидия пожала плечами.

– Я тоже подаюсь на Уотсоновскую стипендию, – сказала она неожиданно для себя самой, шмякнувшись из космоса на диван.

Она совершенно не собиралась подаваться ни на какую стипендию, но ей надоело, что друзья относятся к ней так, как будто у нее единственной из них нет будущего.

Все медленно повернули к ней слегка обкуренные лица. Лидия, сама обкуренная, подумала, что они немного похожи на подсолнухи, поворачивающиеся к новому источнику света.

– Да. Я хочу изучать сюжетно-ролевые игры в странах, где идут или недавно закончились военные конфликты. – (Идея начала обретать контуры в ее мозгу.) – На обратном пути из Израиля я сидела в самолете рядом с женщиной, которая занималась гуманитарной работой в Палестине. Она рассказала, что там все дети играют в интифаду, как здесь у нас раньше дети играли в ковбоев и индейцев. А одна моя школьная подруга в детстве год прожила во Франции, и они там играли в евреев, которые скрываются от нацистов. И я готова поспорить, что в Руанде – вообще-то, я понятия не имею, что происходит в Руанде, но готова поспорить, что там все совсем плохо. Так что я собираюсь путешествовать по странам, где недавно закончились военные конфликты, общаться с тамошними детьми, смотреть, в какие сюжетно-ролевые игры они играют и каким образом эти игры отражают последствия исторической травмы.

Она глядела на них, этих глупых подсолнухов, и впервые за все время с тех пор, как вернулась из Израиля, видела в устремленных на нее взглядах уважение, а не жалость.

– Это отличная идея, Лидия, – произнес Кай слегка неохотно, явно пытаясь примириться с мыслью, что стипендия может достаться не ему.

– И в самом деле чумовая идея, – отозвалась Лидия. – Пожалуй, пойду-ка я домой и прямо сейчас сяду писать заявку.

Открывая рот, она вовсе не собиралась подаваться ни на какую стипендию, но как только идея, полностью оформленная, прозвучала вслух, Лидия поверила, что где-то какая-то из других Лидий этим занимается. По пути домой она представляла ее, Лидию Лови Момент: в сандалиях и старой футболке с портретом Ани Дифранко она сидит на корточках на пыльной улице на Западном берегу в окружении ватаги ребятишек.

В одиночестве своей комнаты в общежитии она принялась искать информацию: игротерапия в Руанде, игровые городки для психологически травмированных детей в Великобритании, цирковые представления в лагерях для беженцев в Бутане.

«Лови чертов момент», – думала она, составляя заявку на стипендию от имени воображаемых неукротимых Лидий.

Писать заявку было приятно. Когда Лидия заговорила о своем мифическом проекте, друзья перестали смотреть на нее как на несчастную сиротку. Впрочем, она не ожидала, что из ее затеи что-то получится, поскольку ничего не знала ни о травме, ни о странах после военных конфликтов, ни даже о детях. Однако отборочную комиссию Уотсоновского фонда, по всей видимости, ее полная некомпетентность нимало не смутила, поскольку несколько недель спустя они с Рейчел одновременно получили на почту одинаковые имейлы с приглашением на личное собеседование. Рейчел в другом конце комнаты издала победный клич. Лидия сделала вид, что рада. На самом же деле каждая клеточка ее тела сжалась от ужаса, потому что она была Лидия Космический Мусор, а не Лидия Лови Момент.

Она так устала от всего. Она снова начала мыть руки, и каждый поход в душ занимал по меньшей мере тридцать минут, потому что мыться было нужно строго определенным образом, который постоянно изменялся. Все, чего ей хотелось, это получить чертов диплом и уехать домой, но Лидия Лови Момент ей не позволяла.

«Чтоб тебя, Лидия Лови Момент», – думала она, когда одевалась на собеседование, натягивая позаимствованные у подруги ковбойские сапоги и застегивая облегающее голубое платье, которое Лидия настоящая никогда в жизни бы не надела.

В следующий раз она выругала Лидию Лови Момент, когда сидела в коридоре перед аудиторией, где у них были семинары по истории, вместе с другими желающими получить Уотсоновскую стипендию. И еще раз, когда хорошо одетая женщина средних лет вполголоса пригласила ее в аудиторию и указала на пустой стул у доски.

Жюри состояло из пяти человек. Все смотрели на нее заинтересованно. Лидии с трудом верилось, что это не нанятые актеры, так убедительно они играли роли состоятельных, хорошо одетых, неравнодушных граждан.

– Знаете, Лидия, ваша заявка произвела на нас очень сильное впечатление, – заговорил седоволосый мужчина лет пятидесяти с хвостиком. – У вас крайне интересный проект. Не могли бы вы поподробнее рассказать о вашей мотивации, о причинах, которые стоят за вашим желанием посвятить себя этому весьма непростому делу? А также о том, почему вы самый подходящий для этой роли кандидат?

Лидия настоящая на миг замялась, раздумывая, не признаться ли чистосердечно во всем: «О, я самый неподходящий на свете для этого проекта человек. Я терпеть не могу путешествовать, к тому же у меня изрядно протекает крыша. Мне не проектами надо заниматься, а ехать домой и лечить голову». Но мысль о том, как она засядет в своей старой комнате, а под дверью будет обеспокоенно топтаться Леон, уже сейчас вызывала у нее приступ клаустрофобии.

– Ну, – произнесла она, не зная, что сказать.

Она закрыла глаза и представила Лидию Лови Момент, которая сидит на пустыре перед разбомбленным городом, наблюдает за играющими детьми и делает пометки в блокноте.

«Могла бы я это делать? – спросила она себя. – Могла бы я быть этим человеком? Я хочу быть этим человеком».

Она посмотрела на свои ковбойские сапоги и вырез платья, выбранный с таким расчетом, чтобы продемонстрировать декольте, оставаясь в рамках хорошего вкуса, и уступила место Лидии Лови Момент.

– Ну, как я объяснила в заявке, идея пришла мне в голову, когда я на зимних каникулах возвращалась домой из Израиля. Но вот о чем я умолчала, так это о том, что я летела с похорон матери.

При упоминании о смерти лица у всех слегка дрогнули, а потом мгновенно пересобрались в практически идентичные маски сочувствия.

– Очень вам соболезнуем, – пробормотали они хором.

Лидия Лови Момент отмахнулась уверенным движением красивой руки.

– О, все в порядке. Эта смерть не была неожиданной. Она умерла от наследственной генетической болезни, которая с вероятностью в пятьдесят процентов может проявиться и у меня.

Лидия поняла, что впервые призналась в этом вслух, потому что с того самого вечера на Кейп-Коде ее сознание отказывалось впускать в себя такую возможность. Но Лидия Лови Момент была храбрее и сильнее, чем она.

– Я смирилась с тем, что, вполне возможно, жить мне осталось не больше двадцати лет. И как бы банально это ни прозвучало, мне хотелось бы, чтобы это время не было потрачено впустую. Я в самом деле считаю, что дети, живущие в зоне военных конфликтов, очень рано осознают неизбежность смерти. Я в свои двадцать два года только начинаю учиться принятию этой неизбежности, в то время как детям в Палестине, Руанде и целом ряде других мест пришлось научиться этому гораздо раньше. А что может быть более красноречивым проявлением жизнестойкости, чем детская игра? Так что мне в некотором смысле есть чему у них поучиться. Я хочу понять, как можно переработать ужасный опыт во что-то, приносящее радость. И разумеется, поделиться этим с другими. Честно говоря, я и сама не знаю, чего больше в этом моем желании оставить свой след на Земле: альтруизма или нарциссизма, но, в конце концов, имеет ли это значение? Я не уверена.

Лидия внезапно умолкла и обвела членов комиссии взглядом, поняв, что случайно сказала правду.

«Черт, – подумала она со смесью ужаса и надежды, отмечая уважение на их лицах. – Так, чего доброго, я еще получу эту стипендию, и придется мне в самом деле стать таким человеком. Кто знает, может, у меня даже получится».

Она помахала Лидии Космический Мусор и проплыла мимо нее.

«Что за унылая страдалица», – подумалось ей.

– Что ж, – произнес председатель комиссии хрипло, – думаю, я могу с полным правом сказать от лица всех нас, что это была в высшей степени трогательная речь. Однако у нас имеются некоторые опасения. Во-первых, относительно возможности доступа в такие места, и, во-вторых, относительно вашей безопасности.

Лидия объяснила, что ее тоже беспокоили эти вопросы, поэтому она уже связалась с несколькими организациями: «Школой друзей» в Рамалле и цирковой труппой, планирующей осенью отправиться в Непал.

– А также у меня была мысль для начала попробовать свои силы в игровом городке в Манчестере. У них там много детей беженцев, и я подумала, что это неплохой способ войти в курс дела.

Когда тридцать минут спустя Лидия вышла из аудитории и встретилась глазами с Рейчел, ей казалось, что она излучает ощущение победы, которое исходит от ее нового тела, словно она сбросила старую кожу и отрастила новую, принадлежащую другой, более храброй Лидии. Она зашагала по коридору, цокая каблуками ковбойских сапог, будто снайперша, и почувствовала себя снайпершей, которая прячет в кобуру пистолеты.

– Ну, как все прошло? – с беспокойством спросила Рейчел, пытаясь изобразить на лице выражение дружеской поддержки вместо лютой зависти.

– Неплохо, – честно ответила Лидия Лови Момент. – Они там все страшно милые.

Рейчел ковыряла зреющий на подбородке прыщ.

– Оставь свой подбородок в покое! – сказала Лидия, ощущая прилив нежности к Рейчел, которая все-таки изо всех сил старалась быть хорошей подругой, хотя удавалось ей это из рук вон плохо. – У тебя все получится. Ты сразишь их всех наповал.

Рейчел никого наповал не сразила – в отличие от Лидии. Вот так и вышло, что четыре месяца спустя она сидела верхом на своем туристическом рюкзаке, в то время как Леон беспокойно расхаживал туда-сюда перед табло вылетов. Лидии Лови Момент нигде поблизости видно не было. Она испарилась ровно в тот момент, когда Лидия получила письмо о том, что ее заявка одобрена, и очутилась перед реальной перспективой в одиночестве провести год в далеких и отнюдь не самых спокойных местах.

– Я так тобой горжусь, – сказал Леон. – Такой отважный поступок с твоей стороны.

Он ожесточенно теребил кожицу вокруг ногтей.

– Такой нехарактерный, ты имеешь в виду? Ты считаешь, что мне это не по силам? Спасибо большое за веру в меня, папа, это именно то, что мне сейчас нужно.

– Я ничего подобного не говорил!

– Не говорил, но подумал.

– Теперь ты караешь за мыслепреступления? Ты, случайно, Советский Союз в свой маршрут не включила?

При упоминании Советского Союза Лидия закатила глаза. Стычка с отцом отвлекала ее от мыслей, от которых все внутри скручивалось в узел и хотелось лечь на пол и сжаться в комочек.

– Лидиола. – Леон подтолкнул ее носком ботинка, вынудив вскинуть на него глаза. – Ты всегда можешь вернуться домой. Ты же это знаешь? Вернуться домой не значит признать поражение.

Лидия подхватила свой рюкзак, который с трудом могла оторвать от пола, и навьючила его на плечи, отвергая его помощь.

– Иногда значит, пап, – отозвалась она.

Потом обняла его, насколько это вообще было возможно с пятьюдесятью фунтами за плечами, и поковыляла на контроль безопасности.

В ожидании посадки, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, она пыталась найти точную метафору, которая отражала бы ее чувства. Как будто ее толкают навстречу гибели? Нет, это было не совсем верно, ведь ее никто не заставлял. В некотором смысле это и было самое худшее. Никто не мешал ей взять рюкзак, пробиться сквозь толпу стоящих в очереди на посадку пассажиров к выходу из аэропорта и поймать такси до города. Менее чем через два часа она может быть в приемной Леона на Девяностой Восточной улице и листать старые выпуски «Нью-Йоркера». Единственное, что ее останавливало, это законы инерции: объект, находящийся в движении, продолжает находиться в движении, а она находилась в движении с того самого момента в гостиной у Кая, когда, накурившись, по собственной дурости заявила, что тоже будет подаваться на Уотсоновскую стипендию, и тем самым перескочила на трек другой Лидии. Но если она сейчас соскочит, ляжет и будет зализывать раны, то вовсе не факт, что когда-нибудь поднимется снова. Страшнее, чем быть объектом, находящимся в движении, решила она, когда самолет уже покатился по взлетному полю, это быть объектом, находящимся в состоянии покоя.