Сидя в самолете, летящем в Израиль, Лидия так сильно стискивала зубы, что челюсти у нее свело, и где-то посередине Атлантики она поняла, что не может открыть рот. Поначалу она пыталась разминать напряженные застывшие мускулы, пальцами исследуя внутреннюю механику собственного рта, опознавая мышцы, кости и сухожилия. Она и не подозревала, что челюсть представляет собой настолько примитивный механизм, нечто почти корабельное, вроде части драккара, на каких когда-то ходили викинги. То, что она не запаниковала, стало неожиданностью для нее самой. Все равно разговаривать ей, запертой в железной коробке высоко над ночной землей, было не с кем. Почему-то оттого, что она не могла говорить, ей было легче – будто на самом деле ее там не было, а все это ей лишь снилось.

Ощущение сюрреалистического кошмара никуда не исчезло и после приземления. Солнце светило слишком ярко; голоса, галдящие на иврите, были слишком громки; отец, когда она нашла его в условном месте у выхода из здания аэропорта, показался каким-то неуловимо изменившимся физически – настолько его придавило горем. Он словно бы даже уменьшился в размере. Леон немедленно раскудахтался из-за ее челюсти, но Лидия лишь пожала плечами и дальше общалась с ним записочками. Лишь в такси она закрыла глаза и позволила себе укрыться в пещере молчания. Лидия решила, что не будет разговаривать до конца поездки.

Когда они приехали в кибуц, их с преувеличенным энтузиазмом приветствовала девушка с розовыми дредами, задушившая их объятиями и запахом пачули. Лидия предположила, что это Айелет, дочь Хавы, а потом, окруженная стайкой совершенно не отличимых друг от друга женщин, появилась и сама Хава. Голова у нее, как и у всех остальных, была замотана красивым шелковым шарфом.

– У Лидии во время полета заклинило челюсть и шею, так что ей трудно говорить, – объяснил Леон.

– Ах ты, бедняжка! – заохала Хава. – Ничего, мы приведем тебя в порядок.

Лидия позволила устроить себе экскурсию по кибуцу, но слушала вполуха, освобожденная своей принудительной немотой, и улавливала только обрывки разговора, постоянно моргая на пустынном солнце.

– Я знаю, она хотела, чтобы ее оставили в пустыне на съедение гиенам, но это нарушает приблизительно пятьдесят заповедей, так что мы похороним ее на здешнем кладбище, – объявила Хава, как будто ожидая, что Леон согласится.

Лидия думала, что он не станет возражать, такой он был маленький и потерянный, но, судя по всему, его рано еще было сбрасывать со счетов.

– Но это не то, чего она хотела, – сказал Леон.

– Прочее невозможно по закону, Леон, – пожала плечами Хава. – Я думала, ты человек рациональный.

– Кремация рациональнее некуда, – огрызнулся Леон. – Это то, чего она всегда хотела. Я кремирую ее и увезу домой.

– Евреев не кремируют, – отрезала Хава, давая понять, что дискуссия окончена.

Пока эти двое пререкались, Лидия снова принялась ощупывать напряженные мышцы шеи.

– Мы должны что-то с этим сделать, милая, – произнесла Хава, с озабоченным видом поворачиваясь к Лидии.

Та пожала плечами. Она уже поняла, что противиться благим намерениям Хавы бесполезно.

– Может, попробовать твою летающую тарелку? – спросила Хава у Айелет.

– Летающую тарелку? – отозвалась та с каменным лицом, хотя Лидия подозревала, что она поняла, о чем разговор.

– Ну, эта твоя звуковая лохань, – сказала Хава, явно раздражаясь на дочь.

Айелет закатила глаза.

– Это называется звукоомывательный звездолет, мама, – закатила глаза Айелет. – Неужели так трудно запомнить?!

Не обращая внимания на их препирательства, Лидия прикрыла глаза, чтобы не било солнце, и попыталась разглядеть что-то осмысленное в цветных пятнах, плававших с обратной стороны век. Они немного походили на монстров из старой компьютерной игры.

Леон положил ладонь ей на затылок.

– Послушай, малышка, не хочешь попробовать этот агрегат, который сделала Айелет? Говорит, он хорошо снимает мышечные спазмы.

Лидия пожала плечами, попытавшись вложить в этот простой жест одновременно «Почему бы и нет?», «С волками жить – по волчьи выть» и «Они тут все психи ненормальные. Представления не имею, как мама прожила с ними четыре года». Она сильно подозревала, что отец хочет остаться с Хавой наедине, чтобы продолжить спор о том, кто тут имеет право принимать решения относительно Луизиного тела.

Она двинулась следом за Айелет мимо кибуцных построек в сторону серебристого трейлера, который и в самом деле слегка походил на космический корабль. Когда они открыли дверь, Лидия увидела нечто вроде борделя девятнадцатого столетия, перенесенного в космос. Повсюду лежали мягкие подушки и пушистые ковры, стены были завешены гобеленами, а изо всех щелей торчали динамики.

– Ложись вот сюда. – Айелет указала на кушетку и захлопотала вокруг Лидии, обкладывая ее подушками и одеялами.

Лидия с радостью закрыла глаза, сказав себе, что ей, должно быть, все это снится, потому как ничем иным то, что она очутилась в космическом корабле девятнадцатого столетия на Святой земле, объяснить было невозможно. Она откинулась на подушки, от которых пахло пылью, травой и – совсем слабо – Луизой.

– Я включу музыку, – сказала Айелет и, подойдя к крошечному столику, достала макбук.

Она нажала кнопку воспроизведения, и комнатушка взорвалась трелями, ударами и вибрациями, которые сотрясли все туловище Лидии от лобка до макушки. Казалось, кто-то гигантскими ножницами перерезал все туго натянутые струны в ее теле, и она обмякла, как брошенная марионетка, раскидав безвольно повисшие руки и ноги по подушкам. Спустя непонятно сколько времени композиция – если это можно было так назвать – прекратилась.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – просила Айелет.

Челюсть у Лидии расслабилась, и она прекрасно могла разговаривать, но ей не хотелось лишаться возможностей, которые давала немота. Она вытащила из кармана ручку и большими буквами яростно нацарапала «ЧТО ЭТО БЫЛО???».

– Это сочинила твоя мать. Она назвала эту композицию «Нерожденный слоненок».

Лидия перелистнула блокнотик и, нарисовав на чистой страничке огромный вопросительный знак, показала его Айелет.

– Она, по всей видимости, была под кайфом, когда придумала такое название. Ей однажды делали МРТ с использованием именно таких частот, и она пережила там трансцендентный опыт. Сказала, что чувствовала себя нерожденным слоненком в утробе слонихи-матери, которая галопом мчится по саванне.

Лидия закатила глаза, но Айелет даже бровью не повела, как будто была почтительной дочерью, рассказывающей о жизни Луизы неблагодарной незнакомке. Лидия ненавидела ее со жгучей страстью тысячи пустынных солнц.

– В общем, она назвала эту композицию «Нерожденный слоненок» или «Слоненок in utero». Название постоянно менялось. Луиза утверждала, что оно противодействовало до-диезу ее заболевания. Ты ощущала колыхания амниотической жидкости? Луиза всегда говорила, что ей кажется, будто она плавает в амниотической жидкости.

Лидия большими буквами написала в своем блокнотике «НЕТ», отдавая себе отчет в том, что делает это исключительно из вредности, но не в силах удержаться. Но разумеется, она ощущала что-то вроде колыханий амниотической жидкости. Странный, порождающий самые причудливые ассоциации ум Луизы всегда был созвучен ее собственному. Нет, она не чувствовала себя нерожденным слоненком. Но она чувствовала себя Ионой в чреве кита, трели и гудение были эхолокацией, а ощущение колышущейся жидкости объяснялось тем, что кит плывет сквозь толщу воды. Она закрыла глаза, игнорируя непрекращающуюся трескотню Айелет, и представила их с Луизой миниатюрные версии, свернувшиеся в позе эмбриона внутри двух слоних, бегущих рядом друг с другом по бескрайней степи.

– Ну и как твоя челюсть? – поинтересовалась Айелет. – Луиза говорила, что мой звукоомывательный звездолет – единственное, что способно расслабить ее мышцы.

Лидия потрогала шею. Туго натянутые жилы обмякли, и это страшно ее напугало. Что же это такое – выходит, ее спазмированные мускулы отзывались на те же частоты, что и мускулы ее матери? Она усилием воли выкинула мысль из головы. Не хватало только, чтобы ей ставил диагнозы звукоомывательный звездолет или хиппи с розовыми дредами. Она пожала плечами и нацарапала: «Приблизительно так же».

– Попробовать все равно стоило, – сказала Айелет.

Они вышли из темной, уютной пещеры трейлера и вновь очутились в пустыне. Навстречу им шагала Хава.

– Кстати, – зашептала Айелет, грубо схватив Лидию за локоть и подтащив поближе к себе, чтобы не услышала Хава, – под конец она уже никого не узнавала. Это было ужасно. Она постоянно стонала и просила включить ей дождь. Скорее всего, она и тебя не узнала бы. Может, она просто старалась уберечь тебя от этого.

Лидия выдернула руку, готовая нарушить обет молчания и наорать на Айелет, чтобы не лезла не в свое дело, но тут подошла Хава.

– Лидия, милая, – сказала она, протягивая одну руку к Лидии, а другую положив себе на сердце, – тебе полегчало?

Лидия уперлась взглядом Хаве в плечо, избегая смотреть ей в глаза и уклонившись от ее протянутой руки.

«Если она не узнавала никого из вас, это еще не значит, что она не узнала бы меня», – мысленно рявкнула она на Айелет, радуясь тому, что Хава повела ее прочь.

– Мы подготовили тело твоей матери к завтрашним похоронам. Я подумала, вдруг ты захочешь побыть с ней.

Лидия немного подумала и кивнула.

– Но сначала я должна кое о чем тебя предупредить, – сказала Хава, кладя руку Лидии на плечо. – Она завернута в тахрихим, погребальный саван, поэтому ты не увидишь ни ее лицо, ни ее тело. Она должна сохранять благопристойный вид перед Б-гом и нами.

Лидия порадовалась, что по-прежнему изображала из себя немую, потому что, если б она могла говорить, то сказала бы: «Благопристойный вид?! Эта женщина однажды вышла из душа голышом, когда у меня ночевали подруги. Она показала мне, как вставлять тампон, запихнув его в себя перед зеркалом в полный рост. В какой-то момент она даже поливала цветы в доме собственной менструальной кровью». Но ничего этого она не сказала, поскольку по-прежнему делала вид, что не может говорить.

– Тагара, ритуальное очищение перед погребением, это самый могущественный акт любви и милосердия, который один еврей может совершить для другого. Для меня было честью совершить его для твоей матери, – сказала Хава и умолкла.

Кажется, она чего-то от Лидии ожидала. Наверное, благодарности. Лидия попыталась привести в порядок скачущие в голове мысли. Наверное, в глубине души она была благодарна Хаве за то, что та четыре года заботилась о слабеющем теле Луизы, но Лидия не просила ее брать на себя эту ответственность. А теперь она должна была еще и благодарить ту, с чьей подачи мать ее бросила? Лидия решила ограничиться кивком и широко раскрыла глаза. Судя по всему, этого хватило, потому что Хава двинулась через буйно цветущий кибуцный сад туда, где лежало тело Луизы.

– Я знаю, что у вас с отцом были другие соображения на этот счет, но вы должны понимать, евреев полагается хоронить в целости, чтобы они могли предстать перед Ха-шемом в нетронутом виде. Мы подбираем все обрезки ногтей и каждую упавшую с головы волосинку. Так что голышом в пустыне… – Хава покачала головой, даже не закончив фразу.

Они остановились перед домиком с ярко-фиолетовой дверью. Лидия следом за Хавой вошла в большую комнату, полную женщин в намотанных вокруг головы шарфах, которые сгрудились вокруг лежащего на кровати человеческого тела. Ее мать – если это в самом деле была ее мать, потому что определить с точностью не представлялось возможным, – была запакована, как какой-то тюк, еврейская мумия или затейливая французская слойка. В голове у Лидии мелькнула отчаянная мысль, что все это некое изощренное надувательство, и они не дают ей взглянуть на тело не потому, что это еврейский обычай, а потому, что на самом деле это вовсе не ее мать.

– Ты хочешь быть первой шомерет? – спросила Хава (Лидия вскинула брови, демонстрируя, что озадачена). – Нельзя оставлять тело в одиночестве. Это пугающее время для умершего. Ее душа, ее нешама, покинула тело, но все еще пребывает в этом мире и будет пребывать тут до погребения, поэтому при ней постоянно находится одна из нас. Охранница, шомерет.

«И что я должна делать?» – написала в своем блокнотике Лидия.

– Ну, кто молится, кто читает что-нибудь вслух, – ответила Хава. – Только ничего чересчур захватывающего. Умерший не должен испытывать огорчения, что покидает земную обитель. Некоторые разгадывают судоку или кроссворды.

Лидия потыкала пальцем в свое горло.

– Я знаю, что ты не можешь говорить, но не волнуйся, она поймет, что ты здесь. – Хава похлопала ее по руке.

«О’КЕЙ», – большими буквами написала Лидия. Ей просто хотелось, чтобы все ушли.

Женщины гуськом потянулись к выходу. Она закрыла за ними дверь и, глубоко дыша, обвела взглядом домик. Он был маленьким и стерильным, с большими окнами и белоснежной кроватью, на которой и лежала мать.

Лидия сделала глубокий вдох и, усевшись в неудобное деревянное кресло, стала смотреть на тело на кровати. Ее охватило острое желание убедиться, что это в самом деле ее мать.

«Не будь идиоткой», – сказала она себе, но потом вопреки голосу разума сбросила свои «биркенштоки» и, с ногами забравшись на постель, принялась высматривать какую-нибудь веревочку, за которую можно было потянуть, чтобы избавиться от всех этих полотнищ сразу и увидеть тело матери.

Минут десять она мучительно распутывала веревочки, дергала за них и даже ворочала тело туда-сюда, прежде чем из-под ткани показалась плоть. И то не сразу, а по кусочкам. Лидия задрожала, потому что невозможно было отрицать сходство между бесплотными руками и ногами ее матери и кусками мяса на прилавке у мясника. Но она зашла уже слишком далеко, чтобы остановиться. Наконец она размотала полотнища и убрала ткань, закрывавшую голову матери. И замерла, не в силах отвести глаз. Это была Луиза – исхудавшая до костей, обглоданная недугом, с пергаментной, почти прозрачной кожей. Лидии вспомнился мутный лед, которым каждую зиму затягивало пруд на другой стороне их улицы. Она почти ожидала увидеть бледные силуэты рыб, плывущих по ногам ее матери вверх, к белому животу, сквозь грудную клетку, ко рту. Челюсть Луизы была подвязана платком. Развязать узел мужества у Лидии не хватило. Она побоялась, что рот откроется и повиснет, как у марионетки. Луизина логика заставила ее задаться вопросом, уж не в тот самый ли момент ее собственную челюсть намертво свело над Атлантикой, когда челюсть ее матери подвязывали, чтобы та не отвисала.

Лидия протянула руку и почти коснулась растяжек на ее животе, неопровержимого свидетельства того, что она, Лидия, когда-то обитала внутри этого тела. Но потом отвела руку, потому что Луизы там не было. Это было ее тело, но ее сущность – все то, что делало Луизу Луизой, – его покинула.

Она принялась глупо озираться по сторонам в поисках духа, души или того, что, по утверждению Хавы, должно было все еще незримо присутствовать в этой комнате, но по-прежнему чувствовала себя один на один с трупом. По велению какого-то непонятного инстинкта Лидия поднялась и, втиснувшись в узкую щелку между кроватью и стеной, стала смотреть на перевернутое лицо матери. Она закрыла глаза и понадеялась, что ощутит что-нибудь кинематографическое – волну жара или холода, которая свидетельствовала бы о том, что она вошла в контакт с духом матери, – но ничего не происходило. Лидия ничего не чувствовала.

«Скорее всего, она и тебя не узнала бы», – прошелестел в ее мозгу голос Айелет.

Если бы она прилетела неделю назад – а она прилетела бы, если бы они позвонили. Если бы она прилетела неделю назад и сидела рядом с этим почти бесплотным телом, рядом с Луизой, и ее мать не узнала бы ее, то и Лидия не узнала бы себя. Она превратилась бы в кучку разрозненных молекул. Даже сейчас, при одной этой мысли, она чувствовала, как ее тело начинает расползаться.

Не думая, она начала издавать звук, который выводил Луизу из себя во время их долгих поездок в машине, когда она была маленькой девочкой. Она набирала за щеки воздух, а потом медленно-медленно его выпускала, так что получался влажный клекот. «Ты квакаешь, как умирающая лягушка», – злилась на переднем сиденье Луиза.

Однажды Лидия развлекалась таким образом всю дорогу до Филадельфии, начав в ту же минуту, как они выехали на Нью-Джерси-Тернпайк, и не останавливаясь до тех пор, пока они не пересекли мост Бенджамина Франклина.

Она почти разучилась это делать, и челюсть все еще болела, но у нее получилось-таки огласить домик пронзительным клекотом. На это ушло некоторое время, но с минуту спустя ей все же удалось: она почувствовала, как раздражение возвращает мать обратно с рубежа посмертья, какое уж оно существовало в иудаизме.

«Не думай об этом слишком сильно, – сказала она себе. – А не то все испортишь».

– Привет, мама, – сказала Лидия.

Это были первые слова, которые она произнесла с тех пор, как села в самолет до Израиля. Она продолжила издавать тот самый звук, превратившись в человека-казу, потому что ей представлялось: чем сильнее она выведет из себя мать, тем материальнее та станет.

– Так вот, значит, какую дичь ты тут творила последние несколько лет, – сказала Лидия, когда у нее устали щеки. – Я провела полдня в твоем звукоомывательном звездолете. Айелет просто невыносима. Швабра розовая. Напряженный выдался денек.

Она принялась обходить домик, открывать шкафы и рыться в ящиках, потому что, несмотря на ощутимое присутствие Луизы, ей по-прежнему было страшно: вдруг за четыре года, которые та провела в Израиле, они стали друг другу чужими? Может, Луиза стала набожной. Может, ей теперь нравилось, когда ее называли Ласточкой. Может, она полюбила Айелет больше, чем Лидию. Она принялась рыться в Луизином шкафу в поисках подсказок.

– Нашла! – объявила она вслух, извлекая коробку из-под обуви, в каких Луиза всегда хранила все то, что представляло для нее особую ценность.

Она вынырнула из шкафа и уселась на маленьком персидском ковре, глядя на подошвы Луизиных ног. Внезапно ей стало страшно открывать коробку: вдруг она поднимет крышку и увидит кучку незнакомых предметов в подтверждение того, что ее мать превратилась в постороннюю женщину?

Но первым же, что она увидела, был адресованный ей конверт. Почерк у Луизы испортился, и имя Лидии было почти неузнаваемо, «я» покосилось, как будто пыталось вырваться на свободу. Внутри оказались бессчетные листки, исписанные рваным неровным почерком; что-то было зачирикано, что-то обведено кружком, что-то снабжено пометками. Слова всплывали на поверхность, точно киты, выныривающие, чтобы сделать глоток воздуха и вновь уйти на глубину: «магия», «прости», «кости».

Спустя сколько-то минут, часов, вечность в комнате в чужой стране наедине с трупом матери страницы собрались в письмо.

Дорогая Лидия,

я знала, что ты найдешь эту коробку, потому что ты вечно всюду суешь свой нос.

– Иди ты к черту, мама, – произнесла Лидия вслух, уже чувствуя, как губы ее расплываются в широкой улыбке.

Я пишу и переписываю это письмо снова и снова. Последние слова казались мне чем-то невозможным. Но потом я вспомнила, что никаких последних слов не бывает. Твои отношения с матерью не заканчиваются с чем-то настолько мелким и несущественным, как смерть, они лишь продолжают развиваться. Так что не хочу тебя расстраивать, малышка, но избавиться от меня в ближайшее время тебе не светит.

Мне хотелось бы сказать, что я официально сожалею о том, что уехала. Но я не могу представить себе никакого другого сценария. Я хотела избавить тебя от всего этого, и разве ты можешь меня в этом винить? Я уже сейчас понемногу исчезаю, и по тому, как это было с моей матерью, знаю, что впереди еще год-два. Под конец мои кости будут практически прорывать кожу. А кожа станет хрупкой, как мокрая бумага. И запах. Я не могу даже его описать, но он до сих пор стоит у меня в носу. Разве в глубине души ты не рада, что тебе не пришлось наблюдать за всем этим? Может, конечно, и нет, я не знаю.

На полях Луиза написала «я сожалею/не сожалею» и трижды обвела эти слова, а потом перечеркнула. На полях своего сознания Лидия написала «я тебя прощаю/не прощаю», трижды обвела эти слова, а потом перечеркнула.

Я не знаю, какие чувства ты будешь испытывать после того, как я умру. Я помню, как было с моей матерью. Я чувствовала ее присутствие как электричество, повсюду, куда бы ни пошла; ее голос в голове постоянно критиковал меня, перечислял по пунктам все те области, в которых я была недостаточно хороша. После того как она умерла, я ни на миг не могла от нее избавиться. Я не хочу усложнять тебе жизнь. Если бы я могла попросить об одном желании, это было бы желание облегчить тебе жизнь. И, если я все-таки засяду у тебя в голове, очень надеюсь, что не буду вести себя как последняя скотина.

Помнишь полуночные письма, которые ты заставила нас с папой написать для тебя перед отъездом в лагерь, на случай, если ты будешь скучать по дому и не сможешь уснуть? Я думаю, ты их ни разу не прочитала. Я думаю, ты просто прижимала их к груди, как фетиши. И честно говоря, я совершенно не помню, что я в них тогда написала. Но сейчас я напишу тебе такое письмо.

В последнее время я очень много сплю. Иногда по три-четыре дня кряду, и все это время мне снятся сны, из которых я не могу выбраться. Иногда это превращается в настоящий кошмар: целые дни, когда мне кажется, что я падаю, или бесконечный сон про то, как мне нужно забрать тебя из начальной школы, но я никак не могу ее найти. Но на прошлой неделе мне приснился хороший сон. В нем была суббота, до того как мне поставили диагноз. Мы с папой лежали в кровати, дремали после обеда, и ты пришла к нам в комнату и забралась между нами. Была, судя по всему, весна, потому что воздух казался наэлектризованным, как перед грозой, но не был знойным и липким. Мы втроем забрались под одеяло и слушали, как за окном громыхает.

Я знаю, что мир иногда кажется тебе пугающим местом, и я определенно одна из причин. Я не знаю, что готовит тебе жизнь. Но, что бы ни происходило, я хочу, чтобы ты знала: где-то, в каком-то потайном уголке вселенной, ты по-прежнему под тем одеялом со мной и с папой, в полной безопасности.

И чтобы ты не думала, будто я в своем слабоумии размякла и превратилась в сентиментальный кисель, я должна сообщить тебе, что во время этой милой интерлюдии меня за задницу укусил паук, и все то время, которое мы втроем сидели под одеялом, она адски чесалась. Все было идеально, но почесухи не отменяло, и это почти лучшее, что ты можешь ожидать от жизни. О-о-о, давай это будут мои последние слова. Неплохо получилось, правда?

Со всем, что лежит в этой коробке, можешь поступать как сочтешь нужным. Хочешь – пользуйся, хочешь – в землю закопай, хочешь – сожги. Мне без разницы.

Я люблю тебя.

Л.

На Лидию накатила волна безоглядной любви к матери. Чистой, жуткой и не осложненной никакими двойственными чувствами.

«Да это же горе», – осознала она.

Она принялась рыться в коробке с такой жадностью, что у нее затряслись руки, вытаскивая знакомые предметы: флакончики из голубого стекла с наклейками («воды Защиты», «Соль материнской двойственности»), сухие травы, ржавые ножницы, листочек с текстом «Знаменитого синего плаща», стопки открыток от Лидии. А за ними последовали и незнакомые: кассеты с загадочными подписями – «Растущие розы», «Визг отдыхающей артиллерии», «До-диез антидоты (природа+приборы)», «Дождь на восточном побережье 1999», «Евреи, пререкающиеся за ужином», «Дыхание Леона».

– Что за дичь ты тут творила, мама? – спросила Лидия вслух у пустой комнаты, но она была рада, что Луиза чем-то занималась.

Лидия разложила предметы на коврике и принялась их разглядывать. Она ощущала присутствие матери в комнате – электрическое, зудящее, беспокойное. И саму Лидию одолевало электрическое зудящее беспокойство.

Пустой голубой флакончик выжидающе смотрел на нее.

– Что тебе нужно, мама? – спросила Лидия.

Впрочем, она знала ответ. Луиза хотела, чтобы ей помогли переместиться в следующий мир – и чтобы это сделала Лидия. Но в кои-то веки она вела себя сдержанно. У нее хватило такта не просить. И поэтому Лидия хотела сделать это для нее.

Она принялась оглядываться по сторонам в поисках знаков и подсказок. Потом прикрыла глаза, так что все вокруг расплылось, надеясь, что, когда вновь откроет их, то увидит изнанку флакончиков, кровати, трупа и наклеек. Всю их обнаженную правду без прикрас. Но вместо этого почувствовала себя уязвимой, словно с нее сняли кожу. Она узнала это чувство – опасную надежду, которую всегда создавала магия Луизы.

– Я не обязана это делать! – вслух сказала Лидия матери, трупу и беспокойному зуду.

Но беда была в том, что она сама этого хотела, всегда хотела.

Лидия поднялась и подошла к проигрывателю. Как она и ожидала, в нем уже стояли «Песни любви и ненависти». Весь год перед тем, как уехать, Луиза бесконечно слушала их и переслушивала. Лидия опустила иголку, и заиграл «Знаменитый синий плащ», сперва хрипло и неохотно, потом все уверенней и уверенней.

Она пересекла комнату и подошла к навороченной стереосистеме, которую Луиза установила в углу, потому что, разумеется, ее смерть надлежало обставить сложным образом. Она открыла крышку отсека и обнаружила там «Дождь на Восточном побережье, Рокленд, 1999». Лидии вспомнились слова Айелет: «Она постоянно стонала и просила включить ей дождь».

Она нажала кнопку воспроизведения. В домик ворвался шум весны – стук крупных дождевых капель, барабанящих по крыше и подоконникам. Теперь Лидия вспомнила: они втроем под одеялом, их сонное сопение, мешающееся со стуком дождя; жадно пьющий воду сад.

Весь свой последний год в Рокленде Луиза хотела оказаться в пустыне, а последние пять лет в пустыне хотела оказаться в Рокленде.

– Наверное, говорить о том, какая это насмешка судьбы, излишне, мам?

Лидия произнесла это вслух, однако послушно пошла обратно к коробке и, достав кассету с дыханием Леона, вставила ее во второй отсек стереосистемы и тоже нажала кнопку воспроизведения. Комнату огласил знакомый звук глубокого, размеренного дыхания спящего отца – медленные вдохи и выдохи, время от времени перемежаемые неожиданными всхрапами.

Она подошла к кровати, встала так близко, насколько это было возможно, не прикасаясь к ней, закрыла глаза и стала прислушиваться, пытаясь определить, правильно ли это звучит. Звучало неправильно. Дыхание было слишком громким, почти вгоняющим в клаустрофобию, а стук дождя слишком тихим. Лидия принялась играть настройками, курсируя между стереосистемой и проигрывателем, потом снова вернулась на свое место рядом с матерью. Наконец, неизвестно сколько времени спустя, она закрыла глаза и поняла, что теперь все звучит правильно, потому что снова очутилась в родительской спальне. В нос ей ударил запах влажной земли, и она подумала, что, наверное, дождевые червяки, выползшие на подъездную дорожку, тонут сейчас в лужах. Родители были в постели, Лидия забралась между ними, и они втроем лежали под одеялом, слушая, как за окном бушует непогода.

Но ощущение умиротворения продлилось совсем недолго, только пока не доиграл «Знаменитый синий плащ», а потом Лидию вновь начало одолевать какое-то беспокойство, ощущение, что чего-то недостает. Она не могла остаться в том дне в Рокленде. Одеяло над ними стало прозрачным, и, хотя Лидия слышала стук дождя, она знала, что в жарком пустынном воздухе капли испарятся еще до того, как упадут на землю.

«Заклинание недостаточно плотное», – подумала она, хотя сама не очень понимала, что это означает.

Она уселась на постели и посмотрела на мать, ожидая подсказок, как довести заклинание до конца, потом устремила взгляд обратно на проигрыватель. Потом снова посмотрела на кровать, на размотанные полотнища, лежащие рядом с телом матери, словно сброшенная кожа. Она слишком устала, чтобы играть жрицу Лидию, но выбора у нее не было, поскольку Хава была твердо намерена похоронить каждую частичку Луизы – каждую волосинку и каждый ноготь, каждую клеточку кожи, если бы могла, – а для самых могущественных заклинаний всегда требовался биологический материал. Лидия поняла, что нужно взять с коврика ржавые ножницы, отрезать прядь Луизиных волос и положить ее в голодную голубую бутылочку. Не особенно задумываясь, она забралась на кровать. Сминая простыни, отхватила у Луизы клок волос, положила его рядом, затем принялась состригать ногти с рук и ног и собирать их в ладонь.

Ссыпав обрезки во флакончик, она скрутила прядь волос в жгут, чтобы все поместилось. Внутри у нее все леденело от ужаса при мысли, что какая-то частичка Луизы может случайно остаться лежать на постели или завалиться между половицами, сделав тем самым ее мать уязвимой для какого-то безымянного зла.

«Магия не идеальна», – сказала она себе, но желание помыть руки никуда не исчезло.

Она тщательно обследовала простыни и пол на предмет волосинок или обрезков ногтей и, хотя там ничего не обнаружилось, взяла флакончик с солью и на всякий случай аккуратно посыпала по контуру тела матери, следя за тем, чтобы не оставалось разрывов и пустот.

Из динамиков на полной громкости лился шум дождя, создавая когнитивный диссонанс с сухой пустыней за окном. Но чем больше Лидия сосредоточивалась на волосах с ногтями и разложенных на коврике предметах, тем больше растворялась пустыня, и сквозь нее проступал дождливый день.

Воды Защиты взывали к ней. Когда она откупорила флакончик, оттуда по-прежнему пахло мхом. Она капнула водой на палец и коснулась лба Луизы, потом капнула еще раз и коснулась собственного лба. Пару капель за ушами Луизе, пару капель за ушами себе. Вода жгла кожу, и она почти ожидала увидеть, что на лбу у матери вспухнет красное пятно. Лидия ощутила внутри электрическую волну силы, но не очень понимала, что делать дальше, и принялась беспокойно переминаться с ноги на ногу, слушая дождь. В голове крутился последний куплет «Знаменитого синего плаща», и постепенно ее мозг начал переписывать его:

Она задумалась, пытаясь решить, правда это или нет, и пришла к выводу, что на данный момент в значительной мере правда. Настолько правда, что она может произнести это вслух. Она дождалась, когда куплет вновь зазвучал у нее в мозгу, и, стоя перед телом матери, продекламировала его вслух. И почувствовала, как меняется качество энергии в комнате, как начинает разряжаться атмосфера.

– Кажется, я закончила, – произнесла она вслух. – Это все, что я могу тебе дать.

С этими словами Лидия погасила весь свет в домике и вытянулась на полу рядом с матерью. На этот раз она оказалась не просто под одеялом. Она оказалась в кармане того дня. В безопасности.