В конце концов остались одни только фрагменты. Она превратилась в неправильно собранный скелет – сухожилия, перекрученные так, что вся она представляла собой нечто пугающе перекореженное и узловатое; кучку костей, трущихся о другие кости. Ей хотелось лежать в пустыне и чувствовать, как шакалы лижут ее хребет влажными языками, но ее не отпускали, как она ни молила. Руки, прикасавшиеся к ней, были холодными, деловитыми, безразличными, не оставляли никаких следов, и она могла лишь гадать: а может, она уже умерла и угодила в жестокий, никогда не заканчивающийся карман вселенной. Но потом она ощутила запах цитруса и дерьма и поняла, что все еще на этом свете, что все еще жива. Она заставляла их снова и снова включать на магнитофоне кассету со звуком дождя, а когда кассета заканчивалась, стонала и кричала, пока запись не запускали заново.

Когда в комнате шел дождь, ее тело по-прежнему лежало на постели, другое же ее «я» ускользало прочь, ища укрытия в пещерах и примитивных хижинах. Однажды она провела целый день, месяц, год в медвежьей берлоге, в спячке, уткнувшись носом в жесткий, едко пахнущий мех. А как-то раз спряталась внутри импровизированного типи из ее помидорных кустов, вдыхая терпкий аромат клейких зеленых листочков, а дождевые капли с неожиданной нежностью падали ей на макушку. Под конец она стала маленькой девочкой, забаррикадировавшейся внутри крепости из подушек и одеял. Солнечный свет просачивался сквозь тонкий лоскутный плед, создавая голубоватый уютный полумрак. Света хватало ровно на то, чтобы различить смутные очертания собственных пальцев.

– Луиза! – крикнула снизу ее мать.

«Это мое имя», – откуда-то поняла она, осознав, что все это время пыталась его вспомнить.

– Луиза, ты где?

Она глубже зарылась в подушки, вжимаясь в щели между ними, пока они не поглотили ее целиком и она не перестала чувствовать что бы то ни было. Что бы то ни было вообще.