Как только Лидия немного подросла, она полюбила ходить по длинной подъездной дорожке к почтовому ящику, потому что всегда существовала вероятность найти под горой счетов и журналов что-нибудь судьбоносное. И хотя теперь она была уже почти взрослая, каждый раз, когда подходила к почтовым ящикам в студенческом общежитии, в груди у нее по-прежнему робко всколыхивалось радостное предвкушение чуда. Однако в ящике раз за разом не обнаруживалось ничего, кроме бесконечных приглашений на вечеринки, куда она не ходила, газетных вырезок от Леона да всякой экзотической печатной продукции вроде схематичного изображения женщины, застывшей в немыслимой акробатической позе, с детальной инструкцией, как самостоятельно сделать себе куннилингус.

Но Луиза наряду со многим прочим умудрилась лишить ее даже этой маленькой радости. Примерно в районе Дня благодарения Лидия обнаружила в своей почтовой ячейке письмо из Израиля, толстое и самодовольное, с маркировкой «АВИА». Она была страшно горда тем, что не стала его вскрывать и попросила свою высоченную соседку по комнате спрятать его в углу верхней полки шкафа под всякими тяжелыми вещами, откуда ей было бы не так просто достать его в момент слабости.

«Отвяжись от меня, мама», – думала Лидия, пытаясь на расстоянии в шесть тысяч миль мысленно воздействовать на мать, чтобы та прекратила ее преследовать.

После этого она не проверяла почту аж до окончания рождественских каникул, надеясь – наивная! – что Луиза оставит ее в покое, но, разумеется, этого не произошло. Вернувшись в середине января в кампус, Лидия открыла почтовую ячейку и обнаружила под ворохом праздничных листовок второе письмо, ждущее своего часа, точно бомба, которую требовалось обезвредить. Его она тоже отдала соседке, которая засунула конверт на верхнюю полку к первому.

Несколько месяцев от Луизы ничего не приходило, пока однажды в апрельский вторник Лидия не сунула руку в свою почтовую ячейку, и дежурная сквозь маленькое окошечко с другой стороны не вручила ей открытку. Лидия с праздным любопытством посмотрела на нее и едва не выронила, увидев, что она из Израиля.

– Что это? – спросила ее подруга Рейчел.

Лидия автоматически бросила взгляд на изображение на лицевой стороне. Луиза подрисовала к стандартному туристическому виду Масады[34] человечков, которые прыгали с высокой скалы вниз. У них над головой были нарисованы облачка с текстом вроде «А я выключила плиту?», «Наверное, если все сбросятся со скалы, то и я сброшусь» и «Интересно, как вообще выглядит еврейский загробный мир?».

– Ничего, – сказала Лидия, сунув открытку в рюкзак.

У нее не поднялась рука выкинуть открытку, хотя она прекрасно понимала, что Луиза именно на это и рассчитывала – соблазнить ее чем-то смешным, чтобы она почувствовала себя внутри шутки, понятной только им двоим. Когда Лидия поднялась к себе в комнату – соседки дома не оказалось, поэтому она не смогла спрятать открытку в обычное место и вместо этого запихнула ее поглубже в ящик комода, за припасенный на экстренный случай пакетик крекеров.

Она попыталась сесть за домашнее задание по испанскому, как будто ничего не произошло, но постоянно сбивалась на счет: «Если в следующие пять минут три человека хлопнут дверью комнат, я прочитаю открытку. Если парень из комнаты напротив кашлянет три раза, я прочитаю открытку». Она не могла сосредоточиться на Борхесе, потому что напряженно вслушивалась, чтобы не пропустить кашель и хлопки дверей. А еще потому, что не могла отделаться от ощущения, что он осуждает ее за эту доморощенную магию.

«Одна открытка от матери, и я снова считаю, – пожаловалась Лидия Борхесу, – снова соскальзываю в навязчивое магическое мышление».

Он вскинул свои фактурные брови.

«Проблема в том, – произнес он, – что твоя магия слишком слаба. Мир нашпигован мистическими знаками. А уж прислушиваться к ним или нет – дело твое».

Двери хлопали. Люди кашляли. Открытка зудела и вибрировала. Слова на бумаге спотыкались друг о друга.

«Ладно, – вздохнула Лидия. – Если за следующую неделю я получу три неоспоримых знака, достойных Борхеса, я прочитаю открытку. Если нет, она отправится к остальным письмам».

Первый знак случился очень быстро. На лабораторной работе по биологии ей случайным образом досталась в напарницы девушка по имени Луиза. Но в отсутствие других мистических посланий на это можно было не обращать внимания. А вот второй знак был совершенно неопровержимым, и получила она его на лекции профессора Бимана по антропологии.

– Израиль, – вещал профессор Биман на удивление звучным голосом, – представляет собой идеальное воплощение мифа о национальном государстве. Антрополог Бенедикт Андерсон утверждает, что современные национальные государства всегда ссылаются на многовековую историю, уходящую корнями в туманное и по большей части мифологизированное прошлое. Израиль, пожалуй, является наиболее очевидным примером сконструированного современного национального государства, поскольку ашкеназские евреи не жили на Ближнем Востоке почти тысячу лет.

Он пролистал один за другим несколько слайдов на своем компьютере.

– Хотя на первый взгляд концепция кибуца, кажется, противоречит консервативной по сути своей идее построения государства Израиль, фетишизация земли и отказ от традиционных принципов, в соответствии с которыми исторически жили евреи, превращает его в один из ключевых компонентов создания расистского этногосударства.

При виде следующего слайда Лидию затошнило. Это была картинка, которую она неоднократно находила в интернете, потому что это был кибуц ее матери. На ней был пышно разросшийся цветник и ряды корявых авокадовых деревьев, увешанных плодами. В ушах у Лидии зашумело. Голос профессора Бимана то пробивался сквозь помехи, то вновь исчезал, словно далекая радиостанция, и она выхватывала лишь отдельные слова: «фашизм», «фетишизация», «кровь» и «почва». Луиза неумолимо тянулась к ней через полмира.

– На какую тему ты собираешься писать курсовую? – поинтересовался ее приятель, Алекс, после лекции, и пустился в рассуждения о Фуко.

Лидия пожала плечами. В голове было пусто. Хотя обыкновенно в мозгу у нее роились миллионы идей для курсовых работ, сейчас она была способна лишь генерировать темы вроде «Израиль: страна материнского предательства» и «Израиль: историческая родина-мать (недомать)». Она извинилась и пошла домой, писать отчет о лабораторной работе по биологии, стараясь заглушить зуд открытки, вибрирующей в глубине комода.

Последний знак оказался откровенно абсурдным: на сконденсировавшейся на занавеске для душа влаге выступила женщина в резиновых сапогах и плаще.

«Нет, это уже даже не смешно, – подумала Лидия. – Что будет дальше, Дева Мария на тосте?»

Она стерла сконденсировавшуюся Луизу ладонью и немедленно расстроилась.

«Если тебе так хочется прочитать эту несчастную открытку, пойди и прочитай», – сказала она себе.

Она вытерлась, натянула пижаму и, вытащив открытку, смахнула с нее крошки от крекеров. Потом трясущимися руками перевернула, чтобы прочитать ни больше ни меньше как следующее:

Дорогая миссис Солены-Огурецки, надеюсь, Вы не сочтете слишком дерзким мое желание написать Вам после того, как мы прекрасно провели время на Укропном фестивале в Провансе. Мы наслаждались таким возвышенным разговором, прежде чем все скисло. Еще раз прошу простить меня за то, что я некрасиво повел себя с мистером Корнишоном, хотя я по-прежнему считаю, что он был исключительно груб. Я живу в далеком краю, где, боюсь, меня не ценят по достоинству. Сахар в моем маринаде делает меня парией. Вы же, напротив, были бы здесь весьма популярны в силу Вашего восхитительно кислого и терпкого вкуса. Хотя и Вы, и я уступаем пальму первенства заносчивым оливкам. Видели бы Вы их сморщенные лица, которые пялятся на меня каждый день, не удостаивая даже приветствием. О, как же мне не хватает наших с Вами задушевных разговоров! Надеюсь, Вы черкнете мне в ответ пару строчек, мне очень хочется знать, как вы поживаете.

Искренне Ваш,

мистер Маринован Патиссон

«Хороший ход, умный», – подумала Лидия.

Она-то ожидала отчаянной мольбы о прощении или яростных попыток оправдаться, или даже саркастический рассказ о жизни на Святой земле. От всего этого можно было бы с легкостью отмахнуться и выбросить из головы. Но мать вместо этого выбрала их старую семейную игру, вернув Лидию в сырой летний домик в Мэне, где они придумали миссис Солены-Огурецки и мистера Маринована Патиссона.

В то лето, когда Лидии было десять, они провели тоскливую ненастную неделю в городке на побережье, слишком северном, чтобы быть очаровательным. Луиза с Леоном всю неделю ругались без остановки.

– Здесь же совершенно нечего делать, – снова и снова жаловалась Луиза. – Даже омаров приличных не сыщешь. Все уходит на продажу.

– Я думал, тебе понравится что-то небанальное. Ты же ненавидишь растиражированные туристические места, – оправдывался Леон все более и более виноватым тоном.

Они бесконечно играли в «пьяницу», а в какой-то момент даже попытались научить Лидию играть в пинокль.

Хотя в среду все еще лил дождь, скука выгнала их из домика, и они решили отправиться на прогулку по китчевым туристическим лавкам в центре городка. В конце концов их занесло в «Гейлз гудз», в котором наряду с принадлежностями для вязания и охотничьими товарами продавалось и съестное. На столике стояли на пробу открытые баночки с домашним вареньем и желе, а также соленья и крекеры для случайных туристов, которых могло занести сюда на пути в Акадию. Лидия откусила кусок соленого огурца и невольно сморщилась от отвращения.

– Что это? – прошептала она на ухо матери. – Он сладкий!

– А это, дитя мое, гойский соленый огурец, – пояснила Луиза и улыбнулась той особой улыбкой, которая обычно предвещала разнос, затем указала на чрезмерно хорошенькие баночки с джемом, увенчанные чем-то вроде крошечных шапочек из льняной ткани. – А это гойский джем!

– Как может джем быть гойским? – возразила Лидия, хотя знала, что это лишь раззадорит мать. – Это же просто ягоды с сахаром в банке.

– Это ягоды с сахаром в банке с маленькой муслиновой крышечкой сверху.

– Что в муслине такого гойского?

Из-за стеллажа показался Леон с полными руками всяческой снеди и без запинки ответил на ее вопрос:

– Ностальгия по прошлому, когда у этих людей были фермы, свежий воздух и простор, в то время как мы страдали от дизентерии и погромов и спали вповалку вдесятером на одной кровати.

– Вот именно, – согласилась Луиза.

Это был первый раз за пять дней, когда они хоть в чем-то сошлись во мнениях, так что Лидия решила побудить их к дальнейшему разговору.

– Но какое отношение это имеет к тому, что еврейское, а что нет? – спросила она, когда все вернулись к машине.

– Никакого, – пояснил Леон. – Оно метафорически еврейское. Еврейское – это просто не гойское, не рядовое.

– Все, что не бело-англо-саксонско-протестантско протестанско-англо-сансонско-белое, то еврейское, – добавила Луиза, не внеся в вопрос ровным счетом никакой ясности.

Лидия покачала головой. Эти категории утратили всякое значение.

– Какие примеры приводил Ленни Брюс? – спросил Леон у Луизы. – Черт. Как же там было? Итальянцы – евреи, все, кто живет в Нью-Йорке, тоже евреи, все, кто живет в Монтане, гои, даже если они евреи. Летчики – евреи, флотские – гои.

Они дружно захихикали на переднем сиденье.

– Но какое это все имеет значение? – спросила Лидия.

Луиза взяла профессорский тон (Лидия подозревала, что она научилась ему у Фрейи).

– Смысл в том, чтобы показать, насколько ненормально «нормальное» американское мировоззрение. Чтобы поставить под сомнение аксиому, что их образ жизни по определению лучше и мы все должны быть как они. Вся эта миленькая дребедень вроде тех муслиновых крышечек и вязанных крючком салфеточек скрывает под собой расизм, антисемитизм и сексуальное угнетение, – с неприкрытым ядом в голосе заключила Луиза.

– Спасибо за лекцию, профессор Розенберг, – вскинул брови Леон.

– Да, кажется, я слегка хватила через край, – согласилась Луиза.

– О, я бы не был так в этом уверен. Вязаные салфетки, вне всякого сомнения, представляют собой экзистенциальную угрозу нашему образу жизни.

– Да-да-да, – отозвалась Луиза, и в ее голосе вновь послышались привычные раздраженные нотки.

– А кто такой Ленни Брюс? – поинтересовалась Лидия, чтобы разрядить напряжение.

– Кто такой Ленни Брюс?! – переспросила Луиза так, будто ушам своим не верила. – Мы потерпели полное фиаско как родители.

Хорошее расположение духа уже к ней вернулось.

Всю оставшуюся дорогу до домика родители пытались воспроизвести все выступления Ленни Брюса и объяснить Лидии его роль в американской стендап-комедии. Где-то между идишским театром и Ричардом Прайором[35] она окончательно перестала следить за разговором и стала смотреть в окно на мокнущий под дождем зеленый пейзаж, радуясь, что ей удалось предотвратить очередную ссору.

На следующий день дождь все еще шел, и карты стали слипаться от сырости. Родители прекратили ругаться и начали обреченно язвить. Вечером, распив на двоих бутылку вина, они обошли весь домик и налепили на все предметы самоклеящиеся бумажные квадратики с пометкой, еврейское это или гойское. Часов около девяти вечера они выставили содержимое холодильника на пол и устроили Лидии экзамен, в ходе которого она распределила всю снедь по этим двум категориям. Где-то между пикулями и квашеной капустой на свет появились мистер Маринован Патиссон с миссис Солены-Огурецки, а также несколько второстепенных героев, таких как мистер Корнишон и миссис Луковый Конфитюр. Остаток недели они говорили от лица своих овощных альтер эго: у миссис Солены-Огурецки был утрированный нью-йоркский выговор; мистер Маринован Патиссон претенциозно растягивал слова, а мистер Корнишон, разумеется, подкручивал воображаемый ус и говорил с французским акцентом.

После той неудачной поездки они стали ездить на Кейп-Код и думать забыли про свои альтер эго. С тех пор Лидия ни разу про них не вспоминала. Их внезапное воскрешение было настоящим жестом отчаяния, и тем не менее ему нельзя было отказать в эффективности. Лидия вспомнила, как они с матерью хихикали, пробуя содержимое разнообразных банок, которые обнаружились в шкафчиках съемного домика.

«Чтоб тебя, мама», – подумала Лидия, потому что Луиза умудрилась всего одной открыткой перечеркнуть тщательно выпестованную за два года враждебность и напомнить Лидии о том, что, вообще-то, мать ей нравилась.

Не слишком задумываясь, Лидия принялась рыться в ящике соседки по комнате, Шари, пока не отыскала несколько шаблонных открыток, купленных в студенческом книжном: с климтовским «Поцелуем», «Кувшинками» Моне и прочими в том же духе. Она вытащила Климта, перевернула и написала: «Мама, ты слишком сильно стараешься». Однако потом перевернула открытку и подрисовала женщине усы, а над головой у обоих нарисовала с облачко с текстом: «Слава богу, что изобрели освежитель дыхания!»

Тот вечер в Мэне закончился страшно разболевшимися у всех троих животами, чудовищным беспорядком, который пришлось ликвидировать наутро, и доплатой, которой у них потребовали за все съеденное. Но, лежа на липком кухонном полу рядом с пьяными родителями, Лидия чувствовала себя особенной, избранной, гордой тем, что она часть такой определенно нерядовой семьи.

«До чего же я была наивной», – подумала Лидия.

Разве это не было всегдашней стратегией матери? Разве не для того она создавала этот пузырь, это ощущение особости, чтобы отвлечь внимание от собственного эгоистичного поведения?

– Разве возможность немножко побыть рядовой семьей нам бы повредила? – спросила она у пустой комнаты общежития самым лучшим своим голосом миссис Солены-Огурецки.

Впрочем, она понимала, что это нечестный вопрос, потому что возможности побыть рядовой семьей у них не было. У гоев не было поломанных ашкеназских генов, ждущих своего часа, чтобы дать о себе знать. В конце концов, много ли ты свяжешь крючком, если у тебя дергаются руки?

На миг, на краткий миг она позволила себе испытать чувство благодарности за то, что помнила ту версию своей матери, у которой не тряслись руки и не волочились ноги.

Она посмотрела на разрисованную открытку, а потом поспешно, пока не передумала, дошла по коридору до компьютерной комнаты и сунула ее в щель почтового ящика. В комнате отдыха был включен телевизор. Кто-то смотрел «Симпсонов». Она вернулась к себе в комнату, забралась в постель и закрыла глаза.

Уже увязая в зыбкой полудреме между сном и явью, она обнаружила, что ведет диалог с Луизой. Они вдвоем сидели в одной из тех самых плодородных авокадовых рощ.

– А может, мне написать курсовую по Ленни Брюсу, – задумчиво произнесла вслух Лидия, глядя на узловатые ветви. – Рассмотреть государство Израиль сквозь призму дихотомии еврейского и гойского.

– Нет, вы только посмотрите на нее! Такая взрослая и невыносимая!

Лидия закатила глаза и ухмыльнулась:

– А что? Озаглавлю ее «Почему Израиль гойский».

Луиза согласно кивнула.

– Потому что он маскулинный и агрессивный. Морские пехотинцы гои! – произнесла она, пытаясь подражать голосу Ленни Брюса.

– Вот именно, – воодушевилась Лидия. – Израиль фетишизирует оружие и отрицает все восточноевропейское.

– Он целиком и полностью дистанцируется от идишской культуры, потому что в его глазах она равна слабости и уязвимости, – заметила Луиза. – За исключением еды. Соленья тут очень уважают.

Лидия рассмеялась. Они немного помолчали, глядя на деревья.

– Так странно, что ты здесь, мама, – негромко произнесла Лидия.

– А уж мне-то как странно, малышка, – согласилась Луиза сдавленным голосом.

Лидия подавила порыв обнять ее и утешить.

Они лежали навзничь на земле под деревьями, как тогда, в Мэне, на полу летнего домика. И, уже проваливаясь в глубокий сон, Лидия со смесью ужаса и покорности осознала, что даже сейчас ее мозг был острее и необузданней, когда она вела диалог с матерью. И как бы она ни старалась, это навсегда останется так.