Перед тем как уснуть, Лидия любила думать обо всех своих параллельных версиях, которые существовали во вселенной: Лидии, которая не поехала в Мисти-Медоуз, Лидии, которая поехала в Испанию, или Лидии, которая пришла тогда домой на пятнадцать минут позже и не застала свою мать парализованной в остывшей ванне. И даже о Лидии, которая брала с собой в школу на обед питу с хумусом вместо сэндвича с арахисовым маслом и джемом. Ее грела мысль, что каждое ее решение, даже самое незначительное, создавало совершенно другую ее, совершенно другую жизнь. Собственное бессилие странным образом освобождало ее от ответственности.

В хорошие вечера вместо того, чтобы лежать в постели, постоянно крутя в голове одни и те же мысли, она воображала, как все эти Лидии плывут в космосе бок о бок. Она поворачивалась и махала им рукой, и они махали ей в ответ, в точности так же, как она сама, тем же самым неуловимым движением запястья, потому что все они по-прежнему были ею, несмотря на то, что носили разную одежду и стрижки, а у одной по какой-то необъяснимой причине вместо руки был крюк.

Но в последнее время вместо ободрения мысль об этом экзистенциальном сестринстве вызывала у нее жгучую ненависть ко всем тем Лидиям, чьи матери не бросили их, оставив на прощание лишь записку из четырех строчек. Она представляла, как все эти более везучие Лидии дрейфуют вправо, в то время как она сама дрейфовала влево, все сильнее и сильнее отдаляясь тех, других Лидий, чтобы никогда больше не встретиться.

Она толком не помнила первые дни после отъезда Луизы. По большей части ей вспоминалась пицца. Леон тогда забрал ее с репетиции, они заехали в пиццерию и взяли половину пиццы с пепперони и половину с луком и болгарским перцем. Лидия внесла коробку в кухню и поставила на стол, где она и простояла два часа, пока они прочесывали дом в поисках Луизы и в отчаянии звонили всем подряд. Потом наконец часов около десяти Леон сказал: «Нам нужно поесть, чтобы были силы» – и пододвинул к Лидии коробку с остывшей пиццей, а под ней обнаружилась записка. Иногда Лидии хотелось вернуться в эти кошмарные два часа, когда они рассматривали всевозможные чудовищные варианты, но тот, что Луиза просто взяла и бросила их, казался наименее вероятным из всех.

Последовавшие за пиццей несколько дней, даже недель, сохранились в ее памяти в виде каких-то обрывков. Леон допоздна не ложился спать, звонил в Израиль, и она слышала, как он снова и снова кричит на Хаву: «Я всего лишь хочу поговорить с моей женой, черт побери!»

Пока Леон звонил, Лидия сидела перед телевизором и смотрела все подряд, но, кажется, по всем каналам показывали только сериал «Беверли-Хиллз 90210», так что теперь один звук этой музыкальной заставки вызывал у нее тошноту.

Единственным, что оставалось в ее жизни нормального, к счастью, была школа: там никто не знал, что ее мать уехала, поэтому все относились к ней с точно таким же безразличием, как и прежде. Билли игнорировала ее, Сет Крамински флиртовал с ней (они вели долгие разговоры о гомоэротическом подтексте в «Моби Дике» и о том, какую неловкость он вызывал у их англичанина), а все остальные просили у нее списать домашнюю работу, хотя она неизменно отказывала.

– Может, стоит рассказать обо всем школьному психологу? – спросил ее Леон однажды за ужином неделю или две спустя после отъезда Луизы.

Они по-прежнему каждый вечер ужинали за столом в столовой, хотя оба на протяжении всей трапезы молча ковыряли свою еду, старательно избегая смотреть на пустой Луизин стул.

– Пожалуйста, не надо. – Лидия отложила вилку. – Школа единственный островок нормальности в моей жизни, и то только потому, что никто ничего не знает. И потом, ты когда-нибудь слышал, чтобы кому-то помог разговор со школьным психологом?

– Зачем ты так? Они хорошие специалисты.

– Ты миссис Догерти когда-нибудь видел?

– Ладно, я не стану ничего ей говорить, – вздохнул Леон. – Но если твои оценки начнут ухудшаться, мне придется рассказать обо всем в школе.

– Если мои оценки начнут ухудшаться? Да я только что написала блестящее эссе по «Моби Дику». Когда ты стрессуешь, ты всегда начинаешь разыгрывать из себя отца, прямо как будто читаешь по сценарию.

Леон открыл было рот, чтобы возразить, и тут же закрыл его, признавая поражение.

– Расскажи про эссе по «Моби Дику», – сказал он.

На следующий вечер они, словно по молчаливому уговору, плюнули на ужин в столовой и, как добрая половина всех американских семей, устроились с китайской едой перед телевизором. За последующие несколько недель на обеденном столе словно бы сами собой образовались залежи ручек, бумаг и прочих домашних мелочей, которые стихийно материализуются на любой свободной поверхности. Леон с Лидией отвоевывали крохотные пятачки пространства, где они могли дышать, – диван, гнездышки из одеял, которые устраивали каждый в своей комнате – и пережидали там вечера и выходные, чтобы наконец вернуться к привычной рутине. Лидии не пришлось ничего врать в школе про мать. Эта тема попросту не всплывала, поэтому ей удавалось не думать об этом до тех пор, пока она не приходила домой, где ее размашистой оплеухой встречал спертый воздух. Она не понимала, каким образом с точки зрения законов физики воздух в доме может быть грустным, словно молекулярные свойства кислорода менялись внутри их четырех стен. Может быть, если бы она выбрала изучать физику на углубленном уровне, у нее было бы какое-то объяснение, но она в этом очень сомневалась.

На протяжении месяца с лишним с восьми утра до трех дня Лидия делала вид, что в ее жизни ничего не изменилось. Но потом, на уроке истории, когда мистер Джексон поставил ее в пару с Джейми Гольдфарб, потому что они обе опоздали, та сказала:

– Я так понимаю, задание будем делать у меня дома, раз уж у тебя творится непонятно что.

– Непонятно что? Что ты имеешь в виду?

– Ну… с тех пор, как твоя мама вас бросила.

– В каком смысле? С чего ты это взяла? – спросила Лидия, пытаясь говорить небрежным тоном, но во рту у нее пересохло, а руки затряслись.

– Я просто слышала от… – Джейми не договорила, явно сообразив, что сведения были получены из нелегального источника.

Лидия, к изумлению своему, принялась вдохновенно врать на ходу.

– Она нас не бросала, – спокойно произнесла она (руки у нее перестали трястись). – Она просто сейчас в отъезде.

Лидия одновременно сидела за задней партой на уроке истории и махала рукой параллельной Лидии, чья мать всего лишь ненадолго куда-то уехала.

– Она… на несколько недель улетела в Турцию.

– Моя мать в прошлом году тоже надолго уезжала, – сказала Джейми таким приветливым голосом, какого Лидия никогда еще от нее не слышала, явно чувствуя какую-то драму. – Она занималась благотворительностью в Эгейском регионе, так что ее не было большую часть зимы. Зато она привезла оттуда чудесный загар.

В душе у Лидии всколыхнулась отчаянная надежда. Неужели Джейми поверила? Джейми Гольдфарб была главной сплетницей школы. Если Джейми ей поверит, она сможет играть в эту игру до скончания века.

– И чем она там занимается? – спросила Джейми и вытащила из сумки блеск для губ с запахом зеленого яблока, от которого Лидию всегда начинало мутить.

– О, она учится, чтобы стать кружащимся дервишем, – совершенно неожиданно для самой себя заявила Лидия.

Она даже не очень твердо знала, кто такие эти кружащиеся дервиши. Суфии? Мистики? Кружатся ли они в самом деле? Кажется, все-таки кружатся. Ей смутно вспомнилось, что она смотрела про них какую-то научно-популярную передачу по телевизору.

– Кружащимся дервишем?! – Джейми Гольдфарб аж глаза вытаращила. – В самом деле?

Она явно тоже понятия не имела, что это за кружащиеся дервиши.

– Да, ее суфийский наставник сказал, что ей до полного просветления осталось вот столечко. – Лидия приблизила указательный палец правой руки к большому почти вплотную. – Он сказал, если она освоит кружение, то ей практически гарантирована нирвана. И потом, она же в Турции, так что у нее наверняка тоже чудесный загар.

Несмотря на то что эта история была совершенно бредовой, Лидия не могла остановиться, словно язык ей больше не подчинялся.

– Проблема в том, – продолжала она, – что из-за особенностей строения внутреннего уха она может тренироваться только по часу в день, иначе у нее начинает кружиться голова. Когда мы с ней вчера вечером разговаривали, она очень беспокоилась, что такими темпами и до конца жизни не достигнет просветления.

Джейми Гольдфарб с круглыми глазами кивнула.

– От кого ты слышала, что мама нас бросила?

Одноклассница явно запаниковала.

– Ладно, не важно, – сказала Лидия.

Джейми встречалась с сыном директора школы, а его мамаша, миссис Трендли, была известной сплетницей.

На перемене Лидия откопала в груде хлама на дне шкафчика четвертак и отправилась к школьному таксофону в обшарпанном закутке под туалетами. В трубке долго звучали длинные гудки, потом Леон наконец ответил. По его сухому «алло» она сразу поняла, что он «на сессии».

– Откуда Джейми Гольдфарб узнала, что мама уехала?

– Кто такая Джейми Гольдфарб? – спросил Леон.

В трубке послышалось его приглушенное бормотание: он извинялся перед клиентом.

– Джейми Гольдфарб – идиотка, которая встречается с Дэнни Трендли, директорским сынком.

– Вот черт, – выругался Леон. – Погоди секунду, Лидия.

Он отвел трубку от губ.

– Это моя дочь. Она расстроена, – донеслось до Лидии.

– Да, я расстроена! – заорала она в трубку, от которой пахло чужим кислым дыханием и холодным чаем.

– Я наткнулся на миссис Трендли в продуктовом магазине. Она спросила меня, как у тебя дела, с таким выражением, как будто была обо всем в курсе, ну я и сказал, что ты держишься, хотя тебе сейчас, конечно, нелегко, а потом она каким-то образом вытянула из меня всю историю. Но я думал, раз она жена директора, на нее распространяется требование сохранять конфиденциальность.

– Мама никогда бы так не прокололась, – сказала Лидия и повесила трубку, прежде чем отчаяние в его голосе вызвало у нее чувство вины.

К ее ужасу и восторгу, слух очень быстро облетел всех одноклассников.

– Я слышал, твоя мать учится, чтобы стать кружащимся дервишем, – сказал Сет Крамински, подойдя к ней после истории.

– Кто тебе такое сказал? – рассмеялась она.

– Эрин Бигелоу. Но, я думаю, Эрин Бигелоу услышала это от Джейми Гольдфарб.

– Нет, моя мать не учится, чтобы стать кружащимся дервишем. Ты, наверное, не дослушал до конца. Я сказала, что она учится, чтобы стать кружащимся дервишем, но у нее есть проблема с внутренним ухом, из-за которой у нее никогда не вышло бы достичь просветления.

Сет рассмеялся своим слегка девчачьим смехом, который Лидия находила очаровательным.

– Джейми Гольдфарб способна проглотить любую туфту.

– Я знаю, – сказала Лидия. – Наверное, врать ей было не очень хорошо с моей стороны, но она вечно пытается раскопать какую-нибудь грязь, и вообще, это не ее собачье дело.

– И чем же твоя мать занимается на самом деле? – спросил Сет.

Несмотря на то что Сет Крамински был ее другом и таскал в заднем кармане зачитанный экземпляр поэмы Аллена Гинзберга «Вопль», Лидия обнаружила, что снова врет. Она попросту не могла остановиться. Это было одновременно приятно и стыдно, как будто она съела целый торт в одиночку.

– Мама судебный антрополог, и сейчас она в Испании, работает на раскопках массовых захоронений эпохи режима Франко. Помогает извлекать тела и собирать отдельные части вместе. Это жутко тяжелая и морально изматывающая работа, но кто-то же должен ее делать, потому что это очень важно, понимаешь?

Сет кивнул.

– Это очень важно, – мрачным эхом откликнулся он.

– Мне без нее тяжело, но я знаю: то, что она делает, важно для всего мира в целом. Поэтому я могу пойти на эту жертву. Но я не очень люблю об этом говорить, потому что меня это расстраивает.

«Врать о таких вещах ненормально», – подумала она, но ей нравилось новое, не испытанное доселе ощущение интимности, которое установилось между ними; то, как Сет склонялся к ней, когда они вместе шли в кафетерий.

Объективно говоря, она отдавала себе отчет в том, что лжет, но эта ложь не ощущалась как ложь. Она ощущалась как альтернативная правда, биография одной из других Лидий, которым она махала, когда они проплывали друг мимо друга по межгалактическому шоссе.

Остаток дня она жила так, как будто ее мать и в самом деле была в Испании. Она даже представляла, как сегодня вечером она им позвонит. Мысли об этом поддерживали ее на протяжении всего учебного дня, дороги домой и даже в прихожей. Она вошла в кухню, умудрившись на мгновение сохранить уверенность в том, что мама просто ненадолго уехала. Но потом ее окружили заваленный книгами и бумагами стол, почти пустой холодильник и тишина, такая густая, что воздух казался мохнатым ковром, – и чувство легкости исчезло.

На следующее утро она поклялась себе, что не станет больше врать, главным образом потому, что понимала – эта ложь ей же самой выйдет боком. Но еще до конца дня нарушила собственную клятву. Она была в физкультурном зале, в углу, отлынивала от упражнений, когда Николь Химмельштейн, которая была помешана на всем, связанном со смертью, спросила:

– Я слышала, твоя мама сейчас в Испании выкапывает какие-то трупы?

Лидия на миг запаниковала, испытывая потребность защитить эту версию Луизы и не желая отдавать ее на потребу готскому любопытству Николь Химмельштейн. Но потом самообладание к ней вернулось.

– Нет, это неправда, – произнесла она небрежно, – моя мама занята совершенно другим.

Она представила себе бесконечную череду альтернативных Лидий и выдернула из космоса ту, у которой были фиолетовые волосы и пирсинг.

– На самом деле она сейчас в Китае.

– Серьезно? В Китае?

– Ну да. Ты знала, что пандам грозит вымирание, потому что они разучились трахаться? Ну или не разучились, но утратили к этому всякий интерес?

В устремленном на Лидию взгляде Николь Химмельштейн впервые за все время промелькнул огонек интереса. Судя по всему, она готова была перестать считать Лидию ханжой.

– Утратили интерес к сексу? – тут же оживилась Николь (она обожала громогласно и во всех подробностях обсуждать свою сексуальную жизнь). – Не могу себе такого даже представить!

– Ну да, прикинь? Дурдом. В общем, китайское правительство нанимает музыкантов, чтобы они играли пандам музыку для соответствующего настроя, но очень сложно определить, что их заводит. Сначала они играли им Барри Уайта, потому что думали, что от него кто угодно придет в романтическое настроение. Но это не сработало, поэтому они решили, что, наверное, дело в культурных различиях, и попробовали традиционную китайскую оперу. С ней дела пошли совсем швах. Так что теперь они решили пригласить классических музыкантов, а моя мама виолончелистка. – Лидия театрально бросила взгляд на часы. – Пока мы с тобой тут болтаем, мама там играет пандам Моцарта, Мендельсона или еще что-нибудь, чтобы побудить их трахаться.

Николь захихикала:

– О боже, твоя мама просто супер! Это потрясающе.

– Ну да, но пока что у нее ничего не вышло. Ну, то есть панды даже не думают трахаться, так что гордиться ей пока особо нечем.

Николь расхохоталась, и они вместе принялись притворяться, что делают упражнения.

Лидия понимала, что надо остановиться, но эти истории изливались из нее сами собой, она не прилагала никаких сознательных усилий к их конструированию. Казалось, она просто повествует о подлинных событиях, которые происходят с Лидиями и Луизами из параллельных измерений. К тому же ей было легче вообразить Луизу, которая кружится до упаду в Турции, бережно смахивает землю с осколков костей в Испании или играет на виолончели толстым апатичным пандам, стараясь не морщиться от бьющего в нос запаха их дерьма, чем Луизу, которая сидит в кибуце, занимаясь неизвестно чем.

Она понимала, что рано или поздно попадется. Продолжать так долго было невозможно. Но Лидия не могла остановиться до тех пор, пока не найдет правильную историю – историю, которая была бы достаточно большой для того, чтобы она могла в нее вжиться, и достаточно сочной, чтобы поддерживать ее нескончаемо долгими вечерами, отвлекая от вздохов Леона и лужиц застывшего жира на дне коробок с китайской едой.

Но она не подозревала, что разоблачение придет к ней в лице хемингуэевской «Фиесты». Они сидели на уроке английского, и мистер Рокич, их учитель, рассказывал о новой книге, которую им предстояло разбирать.

– Хемингуэй, – говорил он, присев на краешек стола, чтобы казаться демократичнее, – приезжал в Испанию в то время, когда там бушевала гражданская война. Кто-нибудь из вас что-то знает о гражданской войне в Испании?

«Черт», – подумала Лидия.

Сет Крамински ткнул ее карандашом.

– Это ты должна вести урок, – прошептал он.

– Вы что-то хотите нам сказать, мистер Крамински? – прервал их мистер Рокич.

«Блин», – подумала Лидия.

– Я просто говорил Лидии, – принялся плаксиво оправдываться Сет, – что, раз ее мама сейчас в Испании занимается эксгумацией массовых захоронений бригады Авраама Линкольна, ей стоит рассказать об этом классу, вот и все.

Он терпеть не мог, когда его отчитывали, ведь это делало его наименее похожим на панк-рокера подростком в их классе, сколько бы собачьих ошейников он ни носил.

Николь Химмельштейн, которая одевалась целиком в розовое и все равно куда больше походила на панк-рокершу, чем Сет, возразила:

– Это неправда! Ее мама помогает пандам трахаться!

В потрясенной тишине, повисшей в классе после заявления Николь Химмельштейн, раздался озадаченный голос Джейми Гольдфарб:

– Я думала, ее мать учится, чтобы стать кружащимся дервишем.

Лидия проскрежетала стулом и выскочила из класса, едва не запнувшись о рюкзак Билли по пути к двери. Добежав до туалетов второго этажа, где она могла чувствовать себя в относительной безопасности, поскольку ими практически никто не пользовался, она уселась на облицованный розовым кафелем пол подальше от кабинок и привалилась к стене, стараясь не думать о предстоящей череде унижений. В коридоре послышались шаги: кто-то приближался к туалету.

«Пожалуйста, пройди мимо», – взмолилась про себя Лидия, понимая, что это вряд ли произойдет: это крыло школы было практически заброшенным. Скрипнула дверь. Из-за угла показались фиолетовые «мартинсы» Билли.

– Ты сидишь на полу в туалете, – произнесла Билли скорее утвердительно, хотя в ее голосе все же угадывались вопросительные нотки.

Лидия пожала плечами и съежилась еще сильнее, притянув колени к груди и думая (не думая) о том, сколько на этом полу должно быть микробов. Но она сейчас думала (не думала) о стольких вещах одновременно, что мысли разбегались в разные стороны.

Билли расстегнула внешний карман рюкзака и молча протянула Лидии флакончик с санитайзером. Это был настолько интимный жест со стороны бывшей подруги, что он казался проявлением скорее жестокости, чем доброты, лишь подчеркивавшим степень теперешнего отчуждения между ними.

«Как она может так хорошо меня знать и больше не любить?» – подумала Лидия.

Билли медленно опустилась на пол рядом с ней, как будто не была уверена, что имеет на это право.

– Да уж, нечего сказать, заварила ты кашу, – произнесла Билли нерешительно, подтолкнув Лидию локтем.

Та снова пожала плечами.

– Мне больше всего понравился кружащийся дервиш, – заметила Билли, пытаясь пробиться сквозь упрямое молчание Лидии. – Особенности строения внутреннего уха? Это феерически смешно. Остальные два номера я вполне могу представить в исполнении Луизы.

– А представить, что она без предупреждения бросила мужа и дочь и уехала жить в кибуц, ты можешь? Потому что именно этот номер Луиза и исполнила.

Имя матери Лидия произнесла с ядом в голосе. Ей было легче думать о ней как о Луизе, а не как о маме, и она поклялась, что впредь будет называть ее только по имени и никак иначе. Она утратила право называться матерью.

Билли придвинулась поближе к Лидии.

– Черт, – только и произнесла она. – И когда она уехала?

– С месяц назад.

– Вот так взяла и уехала? И ничто не предвещало?

– Вот так взяла и уехала, – подтвердила Лидия, прикусив язык, чтобы не добавить: «За последние два месяца меня бросили сразу и мать, и лучшая подруга».

– Если хочешь, – предложила Билли, – я могу тоже начать рассказывать окружающим всякую туфту про то, где находится моя мать.

Лидия почти улыбнулась.

– Ну, например, что она стала международной закупщицей стразов для русского картеля и теперь отвечает за украшение всех велюровых костюмов от Москвы до Брайтон-Бич.

Лидия сдалась и включилась в игру, не в силах сопротивляться знакомому сценарию.

– Или что она одержима лаком для ногтей, потому что на самом деле она всемирно известная наемная убийца. Мафиози нанимают ее устранять жен своих конкурентов. Она делает им маникюр специально разработанным ядовитым лаком, который все это время смешивала в подвале вашего дома.

Билли расхохоталась, и ее смех эхом отразился от кафельных стен туалета.

– Господи, какая же скучная у меня мать. Мы даже придумать ничего не смогли, кроме лака и велюровых костюмов.

До чего же хорошо было с ней говорить. Лидии хотелось остаться в этом розовом кафельном коконе навечно. Вопреки всем своим зарокам она позволила себе положить голову Билли на плечо. От Билли, как всегда, пахло абрикосово-миндальным скрабом для лица – и чем-то еще, чем-то непонятным. Древесным дымом? Лидии представилось, как она в компании своего нового бойфренда пьет у костра дешевое пиво и слушает, как кто-то поет под гитару песни Дейва Мэтьюса.

– Почему мы больше не дружим? – вырвалось у Лидии. – Я думала, ты меня любишь.

Она ненавидела себя за жалобные нотки в голосе.

– Я тебя люблю, – сказала Билли. – Но люди меняются. Мы с тобой просто стали слишком разными.

Лидия заплакала. Она-то надеялась, что они еще посидят здесь, в туалете, и Билли скажет, что они по-прежнему дружат, и снова придет вечером к ней в гости, и поужинает вместе с ней и Леоном, а потом они с Лидией будут валяться на кровати у нее в комнате поверх кучи грязной одежды.

– Уйди, – сказала Лидия, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– Я не могу оставить тебя тут в слезах.

– Мне наплевать, что ты будешь делать.

Лидия поднялась и закрылась в кабинке, размазывая рукавом слезы и сопли.

– Я никуда не пойду, пока не буду уверена, что ты в порядке.

– Тебе-то какое до этого дело? Мы больше не подруги. Мы стали слишком разными, – повторила ее слова Лидия.

– Лидия, ты ведешь себя так, будто я решила, что мы больше не подруги. Это ведь ты сказала, что я лживая позерка, которая подлаживается под каждого парня, с которым встречается, и что ты не желаешь больше со мной разговаривать.

– Это было после той вечеринки, на которую ты меня не пригласила!

– Я не пригласила тебя туда, потому что ты только и делала бы, что меня осуждала.

– Это неправда!

– Нет, это правда, – возразила Билли скорее настойчиво, чем запальчиво.

– Мне от этого разговора только хуже, – сказала Лидия. – Уйди, пожалуйста.

Билли переступила с ноги на ногу. Лидия полагала, что она дергает себя за челку, как делала всегда, когда беспокоилась, но, поскольку между ними была дверца кабинки, ей пришлось считывать настроение Билли исключительно по движению ее «мартинсов».

Они некоторое время молчали – может, несколько минут, а может, полчаса. У Лидии всегда было плохо с ощущением времени.

– Ладно, – произнесла наконец Билли. – Сейчас начнется восьмой урок. Я скажу мистеру Маслову, что у тебя «критические дни», и он не станет задавать вопросов. Но ты не сможешь сидеть здесь вечно, Лидия.

– Хотя бы попытаюсь.

– Ну, удачи тебе, – сказала Билли, а потом до Лидии донесся негромкий хлопок двери.

Она сидела в туалете, пока не начало смеркаться, а потом пробралась по коридору к задней двери и через лесок дошла до своей машины. К тому времени, когда она доехала до дома, уже совершенно стемнело, и Леон включил свет практических во всех комнатах. Дом выглядел теплым, безопасным и нормальным, и это привело Лидию в состояние неописуемой ярости. Она вошла в тамбур, задев вешалку, и сдернула на пол один из Луизиных шарфов.

– Черт побери! – заорала она. – Какого хрена у нас до сих пор по всему дому разложен мамин хлам?

Леон открыл дверь в прихожую и посмотрел на нее, вскинув брови.

– И тебе привет, – произнес он. – Слышал, в школе выдался насыщенный день.

– Я не желаю это обсуждать, – отрезала Лидия.

– Школьный психолог сообщила мне, что твоя мама стала суфийским судебным антропологом, а в свободное время играет пандам на виолончели романтическую музыку для правильного настроя.

Лидия сбросила с плеч рюкзак и, усевшись на полу в кухне, обхватила голову руками. Однако, стоило ей закрыть глаза, как в ее воображении возникла Луиза, занятая всем одновременно: она кружилась, жонглировала костями и подыгрывала себе на виолончели, прямо как индийская богиня с миллионом рук. Леон опустился на пол рядом с дочерью, и она положила голову ему на плечо, как тогда в туалете с Билли, только, в отличие от Билли, Леон никогда не отверг бы ее.

– Ладно, – произнес Леон. – Мне наконец-то удалось расшифровать бессвязное письмо, которое прислала мама, и в нем она предупреждает меня, чтобы я не вздумал «ни хрена рассказывать миссис Трендли». Кроме того, по всей видимости, у вас в школе есть какая-то группа по английскому, в которую мне нужно записать тебя на следующий год.

Лидия попыталась горько рассмеяться. Именно такие слова крутились у нее в голове: «А теперь ты должна горько рассмеяться», но собственное горло сыграло с ней злую шутку, и она издала сдавленный звук, больше всего похожий на всхлип.

– Было бы намного легче, если бы она с самого начала была ужасной матерью.

Леон погладил ее по волосам, и Лидия заплакала, хотя изо всех сил пыталась сдержаться, потому что Леон и так выглядел как человек, на которого обрушилось слишком много всего сразу.

– Мне так не кажется, – сказал он. – Я думаю, все равно лучше, что она была хорошей матерью.

– Но от этого ее предательство становится еще ужаснее. И я ведь ни о чем даже не подозревала. Как я могу быть уверена, что ты тоже завтра не исчезнешь?

– Я же Святой Леон. Верный и надежный до отвращения. Это ты в конце концов меня покинешь, а не я тебя.

Лидия разрыдалась. Для нее самой стало неожиданностью, что ее тщедушное тело способно издавать такие громкие, отчаянные звуки. И все равно чудесно было больше не сдерживаться.

Несколько минут спустя она подняла голову и утерла нос рукавом.

– Теперь вся твоя рубашка в моих соплях, – сказала она.

– Меня соплями не напугаешь. Помнишь, как-то раз я подставил ладони, когда тебя неожиданно вырвало?

Лидия не помнила, но столько раз слышала эту историю, что картина стояла у нее перед глазами: рвота фонтаном летит вниз по лестнице над мохнатым рыжим ковром и изливается прямо в сложенные ковшиком руки Леона.

– А мне обязательно идти завтра в школу? – спросила она тоненьким голосом, надеясь, что Леон сочтет ее слишком эмоционально уязвимой, чтобы иметь дело с жестокостью сверстников.

– Да, – сказал Леон. – Боюсь, что обязательно. Если ты останешься дома, будет только хуже. Тебе придется пройти через это.

Они некоторое время молчали.

– Я даю тебе слово, что постараюсь взять себя в руки и относиться ко всему с вниманием. Больше никаких промахов, как тогда с миссис Трендли. Я приготовил сегодня настоящий ужин, и я запишу тебя в сильную группу по английскому на следующий год, а завтра вечером ты расскажешь мне про все выходки твоих одноклассников, и мы обсудим, какие они все вонючки.

Леон отлепил от себя Лидию и, встав, протянул ей руки и поднял с пола. Она двинулась за ним в столовую и на пороге на мгновение оторопела: он передвинул стол к окну и убрал третий стул.

– Да, я бунтарь, – заявил Леон. – Я передвинул стол на два фута влево. Не ты одна можешь творить дичь.

Лидия рассмеялась и села на место, где обычно сидел Леон, спиной к кухне. Кускус с курицей пахнул божественно. Она позволила Леону наложить ей полную тарелку. Оба молча накинулись на еду, заглатывая большие куски, как будто толком не ели уже несколько недель.

– А теперь признавайся, – минуту спустя произнес Леон с набитым ртом, – ты все это выдумала или панды в самом деле разучились трахаться?

Лидия ожидала, что все в классе будут игнорировать ее в лицо и шептаться за спиной. Чего она не ожидала, это вежливых кивков одноклассников и учтивых разговоров о не сделанных вовремя домашних заданиях и надвигающейся контрольной по испанскому. Робер Макаллистер даже иронически произнес: «Только после вас», когда они столкнулись в дверях, пытаясь одновременно войти в класс. На английском она уселась на свое обычное место рядом с Сетом Крамински, который поинтересовался, сделала ли она задание по «Моби Дику», и, казалось, вовсе не злился на нее за вранье.

– Послушай, Сет, я хотела извиниться за…

Но тот не дал ей договорить.

– Все в порядке, – прошептал он. – Билли нам рассказала. Мы все знаем.

– Что вы знаете? – спросила Лидия, совершенно озадаченная.

Его тон намекал на причастность к какой-то тайне, которая была куда интереснее, чем чья-то больная мать, сбежавшая умирать в кибуц.

– Мы знаем про…

Он немного помолчал, потом огляделся по сторонам и написал в уголке тетрадного листа «Расследование ФБР». Лидия вскинула брови. Сет тщательно зачирикал фразу, так что ее невозможно стало разобрать.

– Мы знаем, что ты поэтому не могла сказать нам правду.

Лидия настороженно посмотрела на него.

– Все в порядке. Мы в курсе, что твоя мать была членом… – Он склонился к ней и беззвучно произнес одними губами: – «Погодного подполья».

Лидии усилием воли удалось не расхохотаться, но сдержать ухмылку она все-таки не смогла. Она закрыла лицо ладонями, чтобы Сет не увидел.

– Это вам Билли рассказала? – уточнила она сквозь растопыренные пальцы.

Сет торжественно кивнул:

– Она сказала, что вы с папой ни о чем даже не подозревали, и теперь твоя мама в бегах. Она сказала…

Сет снова умолк и огляделся по сторонам, убеждаясь, что никто за ними не наблюдает. Все в классе так старательно отводили глаза, что у Лидии не осталось никаких сомнений: они жадно ловят каждое произнесенное Сетом слово. Сам Сет, впрочем, как обычно, ничего не заметил.

– Билли сказала, вы думаете, что твоя мама может скрываться на Кубе вместе с Ассатой Шакур[28].

Лидии наконец удалось совладать с собственным лицом, и она убрала ладонь ото рта. Потом пожала плечами и с беспомощным видом развела руками.

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этого, Сет. Ни подтвердить, ни опровергнуть.

Она повернула голову и нашла взглядом Билли, которая сидела за задней партой. «Спасибо», – одними губами произнесла она. Билли сделала невинные глаза, как будто хотела спросить: «За что?» Лидия снова ухмыльнулась, и Билли с заговорщицким видом ухмыльнулась в ответ.

Мистер Рокич все бубнил что-то про Хемингуэя, и тут на Лидию обрушилась осознание огромности подарка, который сделала ей Билли. Это была та история, в которой она могла жить, и не день или неделю: такая легенда способна помочь ей продержаться до самого конца учебного года, если не до поступления в колледж.

Лидия представила себе Луизу, здоровую и подвижную, за столиком уличного кафе где-то в Гаване, с сигаретой в руке, говорящую на безупречном испанском. А потом и себя саму – не этим летом, это было бы слишком рано, ФБР еще наверняка не прекратило бы наблюдать за ними, – но, может быть, следующим летом она смогла бы полететь в Мексику, а оттуда добраться до Кубы. Она набила бы рюкзак книгами и бейглами, потому что мама наверняка скучала бы по бейглам. А потом они вдвоем сидели бы в уличном кафе – мама, дочерна загорелая, и Лидия, слегка обгоревшая, потому что она вечно забывала вовремя намазаться солнцезащитным кремом, – пили бы черный кофе и спорили о Марксе.

Она словно бы вознеслась над этой сценой, глядя сверху на них двоих, пьющих кофе и рассеянно наблюдающих за людьми на площади. Она видела свою и мамину руки, державшие чашки, и ни одна их них не дрожала. Обе были незыблемы, как скала.