В понедельник утром, после того как Леон ушел на работу, а Лидия в школу, Луиза протиснулась сквозь частокол вешалок с одеждой в стенном шкафу в спальне, чтобы найти свою старую 35-миллиметровую фотокамеру. Неловко балансируя на груде обуви, она пыталась на ощупь отыскать футляр. В тот миг, когда ее пальцы нащупали обтрепанный кожаный ремешок, она потеряла равновесие и грузно плюхнулась на сапог на шпильке, бережно прижимая камеру к груди. С минуту она сидела в темноте, вдыхая спертую тишину шкафа, в котором всегда пахло кожей и нафталином.

Камера привычно оттягивала руки. Знакомая тяжесть вернула Луизу в то время, когда она бродила по городу в тех самых сапогах, что сейчас впивались ей в задницу, стараясь не вляпаться в собачье дерьмо и в неприятности, убежденная, будто снимает вещи, которых никто, кроме нее, никогда не видел. Разумеется, ее фотографии были всего лишь бледным подражанием Диане Арбус, поскольку сама она ничего уникального сказать не могла. Теперь же она была убеждена, что ей есть что сказать, что у нее появилась мистическая фотографическая миссия. С тех пор как в субботу она вышла из бывшего дома матери, ей не давала покоя мысль о том, что видят на потолке люди на смертном одре.

– Что она там видела? – снова и снова спрашивала Луиза у Леона, лежа вечером в постели.

– Да какое это имеет значение? – не выдержал он наконец в два часа ночи.

– Такое, что это был весь ее мир! – наполовину прошептала, наполовину прокричала Луиза, потом отодвинулась от него в надежде, что он не станет задавать больше никаких вопросов, так как ей не хотелось, чтобы он пустил в ход свои магические способности психотерапевта и докопался до ее реальных мотивов.

До ее безумных, ведьминских мотивов. До ее иррациональной веры в то, что растрескавшаяся штукатурка скрывает тайные послания, а затвор камеры способен открыть эти тайные послания взгляду. Она не могла сказать Леону, что, быть может, если она будет брать камеру с собой на все врачебные приемы, потолки обнажатся перед ней, открыв тайную вселенную ответов. Она не могла сказать Леону, что пытается расшифровать завитки глазков в досках и осыпающуюся краску в надежде получить подсказку, как ей быть дальше. Она не могла сказать Леону, что домик в пустыне настойчиво зовет ее; что для того, чтобы уснуть, ей приходится представлять, будто в их большой белоснежной постели, кроме нее, никого нет.

За окном с ревом пронесся мотоцикл, вспоров тишину шкафа. Луиза посмотрела на часы.

– Черт, я опаздываю, – произнесла она вслух, потом выбралась из вороха обуви и, прорвавшись сквозь заброшенные платья и жакеты, очутилась в обыденном воздухе собственной спальни.

Мариса, ее массажистка, жила в крошечном островерхом домике в Тарритауне, позади старинного каменного особняка, который занимали какой-то поц-финансист и его жена.

– Здравствуйте, – сказала Луиза, войдя в дом и закрыв за собой сетчатую дверь. – У меня к вам странный вопрос. Можно я сфотографирую ваш потолок?

Ее просьба явно озадачила Марису.

– Я работаю над художественным проектом, цель которого – показать зрителю мир глазами пациента. Я провожу много времени, глядя в потолки. В штукатурке на вашем потолке угадываются очертания матрешки.

– Матрешки?

– Ну, знаете, это такая расписная русская куколка, внутри которой еще одна точно такая же, только поменьше, а внутри той – еще поменьше, и еще, и еще.

– А-а, – протянула Мариса, и Луиза поняла, что та слыхом не слыхивала ни о каких матрешках. – Да, разумеется. Я очень рада, что вы развиваете свой творческий потенциал.

Луиза улыбнулась, но во взгляде ее явственно читалось «да иди ты к черту».

– Вы хотите поснимать до или после сеанса?

– После, – ответила Луиза.

Ей хотелось сфотографировать потолок после того, как она проведет свой обычный час, разглядывая его, чтобы штукатурка успела трансформироваться в познаваемую вселенную.

Она разделась до нижнего белья, потратив некоторое время на попытки вспомнить, какую степень обнажения Мариса считала приемлемой в сравнении с остальными специалистами, потом скользнула в хрустящий конверт из простыней.

– Я готова! – крикнула она.

Мариса вошла в кабинет и включила музыку нью-эйдж, которую Луиза ненавидела, ненавидела до трясучки, потому что она звучала как жизнь в чьем-то раю, который для нее был персональным адом.

– А можно сегодня без арфы? – попросила она.

– Ну конечно, милая, – ответила Мариса (когда ты умираешь, люди частенько называют тебя милой). – Грегорианские монахи пойдут?

Луиза кивнула. Их гулкие торжественные голоса вызывали в ее сознании образы сумрачных средневековых церквей, битком набитых отчаявшимися людьми, исполненными ужаса перед мстительным богом. Они ее успокаивали.

– А знаете, – произнесла Мариса, вторгаясь в размышления Луизы, – другие мои пациенты тоже говорят, что видят на потолке разные штуки. Например, ангелов.

– Ангелы не по моей части, – фыркнула Луиза.

Теперь, когда она изо всех сил вглядывалась в штукатурку, та почему-то не спешила раскрывать свои тайны. Луиза попыталась расслабить глаза, как будто смотрела на постер «Магическое око», чтобы различить в пестрой мешанине мелких узоров трехмерное изображение, и постепенно сквозь побелку начала проступать матрешка, а рядом с ней еще одна женщина, лежащая на массажном столе, – ее потолочный двойник. Массажный стол на потолке был вывернут под странным углом, а женщина на нем выглядела так, будто готова была вот-вот ухнуть в пропасть, в непостижимую потолочную бездну.

Сколько Луиза ни вглядывалась, ничего мало-мальски напоминающего ангела она на потолке разглядеть не смогла.

– Да тут у вас на потолке целый тест Роршаха, – произнесла она вслух.

Мариса в ответ уклончиво промычала что-то нечленораздельное, давая понять, что находится глубоко в зоне исцеления. Луиза стала думать о диафрагме и фокусировке, и, когда сеанс массажа был окончен, достала из сумки камеру. Сквозь окошко видоискателя она явственно различала матрешку и наклоненный массажный стол, но боялась, что у нее не выйдет запечатлеть их на пленке.

– Недостаточно контраста, – пробормотала она.

Но иногда каким-то загадочным образом твое видение мира все же умудряется проникнуть на пленку и потом магически проявиться на фотобумаге, так что Луиза не теряла надежды.

Всю неделю она брала камеру с собой на приемы: в понедельник на массаж, во вторник на иглоукалывание, в среду на энергетическое целительство, в четверг на восстановительную йогу, в пятницу на магнитотерапию. В субботу Ха-шем с Луизой могли наконец-то перевести дух, а Леон – побыть дома после пятидневной работы на износ, чтобы компенсировать отсутствие ее дохода и оплатить безумно дорогие визиты к специалистам альтернативной медицины, которые не покрывала страховка.

Увы, успехом ее фотопроект не увенчался. Сколько бы она ни пыталась снимать одни и те же потолки, сколько бы ни просила массажистов и целителей держать вспышки и открывать и закрывать жалюзи, чтобы создать игру теней и контраст, на негативах матрешек практически не было видно.

«Это техническая проблема, – думала Луиза, с досадой глядя на упорно не желающие получаться снимки. – Мне нужна техническая помощь».

Она попросила Леона отвезти ее в город, к Полу, за советом.

– Объясни мне еще раз суть твоего проекта, – попросил Пол, когда Луиза выложила на стол перед ним снимки.

По дороге она думала о них с некоторой гордостью, но здесь, в его студии, где по стенам были развешены завоевавшие множество наград фотографии его авторства и афиши многочисленных фотовыставках, они казались скучными и дилетантскими.

– Я же рассказывала тебе по телефону, – ответила Луиза, очень стараясь, чтобы ее слова не прозвучали упреком, но у нее ничего не вышло. – Поскольку хронически больные люди проводят много времени, лежа на спине и глядя в потолок, я хочу показать, как выглядит потолок их глазами. Я хочу запечатлеть образы или узоры, которые они видят в трещинах штукатурки, или пятна в потолочных панелях, или глазки в дереве. Иными словами, как они осмысливают свой ограниченный мирок.

Пол вскинул брови, и Луиза закатила глаза.

– Ладно, может, это и звучит слишком претенциозно, но ты понимаешь, что я хочу сказать.

– То есть это, по сути, нечто сродни тесту Роршаха? – уточнил Пол.

Луизе почудилось в его тоне легкое пренебрежение.

– Вроде того, – согласилась она, – только тут никто никого не патологизирует и не изучает. Я пытаюсь передать мир пациента на его условиях.

– Ясно, – сказал Пол. – Ну и что у нас тут такое?

Луиза смущенно посмотрела на серию снимков потолка в кабинете массажистки. Интересно, удавалось ли кому-нибудь сделать менее увлекательные фотографии? И тем не менее она нашла в себе мужество не отступать.

– Это потолок в кабинете моей массажистки. Глядя на него во время сеанса, я вижу матрешек, ну знаешь, таких русских куколок, которые вставляются одна в другую.

– Я в курсе, что такое матрешки, Луиза.

– Да, извини, я не предполагала, что это что-то общеизвестное. – Она слышала в собственном голосе пронзительные нотки неуверенности, за которые всегда выговаривала Лидии. – А моя массажистка говорит, что другие ее пациенты видят ангелов, которых я, хоть убей, разглядеть не могу, зато матрешка – вот она.

Луиза указала на сероватое расплывчатое пятно на штукатурке, в котором еще сегодня утром ей отчетливо виделись очертания матрешки.

– Вообще-то, – сказал Пол, – я тоже вижу что-то вроде ангела.

Он ткнул в верхний правый угол одного из снимков.

– Серьезно? – спросила Луиза.

– Ну да, вот, смотри, крылья.

– А матрешку ты не видишь? – спросила Луиза с настойчивостью, которая даже ей самой показалась чрезмерной. – И женщину, лежащую на массажном столе?

– Честно говоря, нет, – признался Пол. – Ничего такого я не вижу.

– А тут или вот тут?

Луиза указала на снимки, на которых меняла освещение, чтобы усилить контраст и сделать образы более выделяющимися на фоне штукатурки.

– Послушай, – сказал Пол, – многие люди придумывают отличные идеи для художественных проектов, но их не всегда возможно осуществить. Визуально все это совершенно неинтересно. Концепция мне нравится, но визуально это полный ноль.

Луиза схватила из стаканчика с ручками на столе маркер и неуклюже обвела свою матрешку.

– Ну вот же она, Пол, как ты не видишь?

– Господи, Луиза, да что ж ты так на этом зациклилась?

– Если бы ты умирал и целыми днями лежал, пялясь в потолок, для тебя это тоже имело бы значение.

– Да, но искусством от этого твои фотографии не становятся.

– Только давай без снобизма. Может, в музей современного искусства их и не возьмут, но это не мешает им быть важным художественным высказыванием.

– Не хочу пудрить тебе мозги. На мой взгляд, это вообще никакое не высказывание.

– Это потому что ты не болен. У Алана наверняка нашлось бы, что сказать тебе про потолок в вашей спальне. Да, СПИД лечить уже научились, но не всем из нас так везет. И вообще, с чего ты взял, что ты такой уж гениальный фотограф? – Луиза ненавидела себя за эти слова, но ее уже несло. – Насколько я понимаю, ты всего-то увеличил фотографию вируса СПИДа и прилепил ее на стену. Тебя превозносят исключительно потому, что твоя болезнь у всех на слуху.

Пол молча смотрел на нее, буравя бесстрастным холодным взглядом, и Луиза прикусила язык.

«Черт, – подумала она. – Я перешла грань. Я перешла семнадцать граней».

Пол молчал еще с минуту, давая ей осознать последствия ее ужасных слов.

– Жаль, что дрянной характер лечить пока не научились, – произнес он наконец, смягчившись.

Луиза рассмеялась, вмиг растеряв весь запал.

– Что-то меня совсем куда-то не туда занесло.

– Да уж, Луиза, на этот раз ты превзошла сама себя.

– Ты же знаешь, что на самом деле я так не думаю, правда? – спросила Луиза, и в голосе ее прозвучали отчаянные нотки.

– Помнишь, как однажды в колледже ты разозлилась на меня и заявила, что моя задница в моих любимых джинсах выглядит отвратительно? Это была объективная неправда, так что я уже давно понял, что не стоит воспринимать твои слова всерьез, когда ты злишься.

– Твоя задница в тех джинсах выглядела просто обалденно, и фотографии у тебя гениальные, а твои оскорбления одновременно колкие и завуалированные.

– Спасибо на добром слове, – сказал Пол.

– Единственное, что меня оправдывает, это то, что у меня сейчас немного сложный период. – Она принялась перечислять, загибая пальцы. – Я умираю, Святой Леон сводит меня с ума, и, по всей видимости, я выжила из ума и пребываю в убеждении, что способна видеть будущее в трещинах в потолке.

– Так я и знал! Я знал, что это все твои дикие ведьминские штучки! А я-то воспринял эти твои до смерти скучные фотографии всерьез.

Луиза собрала снимки и запихнула их в холщовую сумку с логотипом Службы общественного вещания.

– Я могу понять, почему люди видят ангелов, – рассуждал Пол. – По всей вероятности, это действует на них утешительно. Мне не хочется превращаться в твою мать, но почему вдруг матрешки?

– Ты же умный малый, Пол, – пожала плечами Луиза. – Догадайся сам.

Луиза почувствовала, что поездка в город и прогулка от метро утомили ее. Она положила голову на стол. Пол примостил голову рядом.

– Пойдем поваляемся на кровати, – предложил он. – Будем держаться за руки и сплетничать. Прямо как в колледже.

Луиза начала было возражать в слабой попытке притвориться, что у нее все в порядке.

– Я подслащу сделку, – сказал Пол. – Я готов пойти на поводу у твоей странной одержимости. Мы можем попытаться выяснить, что видел Алан, когда смотрел на потолок.

Она позволила ему отвести ее в спальню. Они улеглись на стеганом покрывале, сшитом бабушкой Алана, и стали смотреть в потолок, держась за руки, как когда-то давно в общежитии в Оберлине.

– О господи, – сказал Пол. – Ты это видишь?

– Это невозможно не увидеть, – рассмеялась Луиза.

– Я так рад, что он провел последние два года своей жизни, глядя на этот громадный член.

Луиза склонила голову набок.

– Обрезанный или необрезанный?

– Определенно необрезанный, – сказал Пол. – Алан любил именно такие, а их у нас в Америке нечасто встретишь.

Они некоторое время молчали, пока Луиза перебирала в памяти все пенисы, которые ей довелось видеть на своем веку. В конце концов она пришла к выводу, что с необрезанным ей близко сталкиваться не приходилось никогда.

– Алан был прикован к этой постели ровно два года, – произнес Пол, прерывая парад пенисов, всплывающих в ее голове. – Ты права, я стараюсь не думать об этом.

– А ты никогда не… – Луиза замялась.

– Никогда не – что?

Она вздохнула, избегая смотреть ему в глаза.

– А ты никогда не жалел, что не согласился, когда родители Алана предлагали забрать его к себе в Теннесси?

– Я не могу ответить на этот вопрос. Это все из области гипотетического. Я не могу представить себе, как бы это было.

– Я имею в виду, ты рад, что поступил так, как поступил? Это было исполнено для тебя какого-то внутреннего смысла? Ты получил возможность, не знаю, приоткрыть для себя завесу над природой жизни и смерти? Стал ближе к нему, почувствовал, как его душа покинула тело, – ну, все в таком духе.

– Мне приятно знать, что я смог это сделать. Мне приятно знать, что я не поступил по-скотски. А если бы я сплавил его родителям, все мои друзья возненавидели бы меня, это тоже не стоит сбрасывать со счетов. Что же касается всего остального… Нет, ничего такого я не испытал. Это было ужасно. Вирус так стремительно разрушил его мозг, что последние несколько лет от его личности практически ничего не оставалось. Да ты сама помнишь.

– Да, он превратился в бледную ксерокопию самого себя, – кивнула Луиза.

– Честно говоря, я не уверен, что он большую часть времени осознавал, что я рядом. И я знал, что я тоже ВИЧ-положительный, поэтому не мог не думать о том, что весь тот кошмар, который творится с ним, вполне может ждать и меня. Я был в совершенном ужасе и чувствовал себя из-за этого виноватым. Он так долго умирал, что я почти не помню его таким, каким он был до болезни. Когда кто-то произносит его имя, я представляю его на больничной койке. Ты ведь знаешь, как это – твоя мать уходила у тебя на глазах.

– Да, – кивнула Луиза. – Запах, я в жизни не забуду этот запах. Я никогда тебе не рассказывала, как однажды зашла в комнату, когда ей перестилали постель, и случайно увидела ее посеревшую вагину? Не седые волосы на лобке, а сами половые губы. Они были серые.

Пол по-детски заткнул уши:

– Ла-ла-ла-ла, скажи, когда закончишь рассказывать про посеревшие вагины.

Она шлепнула его по ноге.

– О Господи, – произнес Пол неожиданно. – Я понял. Матрешки – это твоя мать, ты и Лидия. Это вагины, поглощающие друг друга.

– Я думала, ты не желаешь говорить о вагинах, – засмеялась Луиза.

– Не уклоняйся от ответа, – сказал он, приподнявшись на локте и посмотрев на нее.

Луиза отвернулась.

– Ты не можешь отрицать, что это очень подходящая метафора, – сказала она. – Болезнь одна и та же, она передается из поколения в поколение, и каждая дочь вынуждена смотреть, как умирает ее мать.

Пол снова улегся.

– Ты раздумываешь о том, чтобы уехать? – спросил он будничным тоном, сжав ее пальцы. – Поэтому ты спросила меня про Теннесси.

Луиза покраснела от стыда. Она закрыла глаза, чтобы можно было сделать вид, будто ее тут нет, и не признаваться вслух, что она раздумывает об отъезде.

– Я не могу обречь на это Лидию, – произнесла она шепотом. – Я просила у Леона разрешения уехать, и он мне его не дал, но он и умереть мне не позволит. Я не знаю, сколько лет, месяцев, дней мне еще осталось. Я не могу все это время притворяться, что не умираю. Это настоящая пытка. Я не знаю, эгоизм это с моей стороны или самоотверженное желание избавить Лидию от запаха моего гниющего заживо тела и вида моей посеревшей вагины.

– Она будет ненавидеть тебя до конца жизни, – сказал Пол. – Ты ведь это знаешь?

– Да, я знаю. Но лучше уж пусть она потеряет меня раз и навсегда, чем будет терять по кусочкам.

– Нет, не лучше, – отрезал Пол, но снова сжал ее пальцы, чтобы смягчить удар.

– Я ничего еще не решила. Жду какого-нибудь знака. Чего-то вроде вмешательства свыше.

– Так вот откуда ноги растут у всех этих матрешек?

Луиза кивнула:

– Мне кажется, я должна хотя бы попытаться прервать этот цикл.

– Я не стану говорить тебе, что бросить своего ребенка – это нормально, – сказал Пол.

– Но ты стаешь меня ненавидеть, если я это сделаю?

– Нет, – ответил он просто, и они долго молчали, пока наконец не задремали.

Они спали так долго, что Луиза опоздала к Леону, который должен был ее подобрать. Он был на нее зол, но отказывался это признать, потому что официально хотел поддержать творческие искания Луизы. Он с чрезмерной заинтересованностью спросил, что Пол думает о ее потолочном проекте.

– Это полная хрень, – сказала она, когда они шли пешком два квартала к тому месту, где Леон оставил машину. – С ним официально покончено.

– Уверен, его можно спасти, – поник Леон.

– Нельзя, – ответила Луиза. – Все нормально. Честное слово.

Они в молчании сели в машину, и Леон, влившись в плотный поток автомобилей, принялся кружить по городу. Они попали в час пик, потому что Луиза опоздала. Леон вел себя одновременно жалобно и пассивно-агрессивно, и она была рада, что может испытывать раздражение на него вместо угрызений совести из-за своего разговора с Полом. Ей хотелось провести обратный путь до дома, ругаясь с ним, а не размышляя над экзистенциальными вопросами материнства. Она готова была расцеловать Леона, когда тот подкинул ей идеальный повод для спора.

– Я просто не понимаю, что за отношения у Билли с Лидией, – заявил он, когда они сворачивали на Палисейдс-парквей. – Это уже вторая вечеринка, на которую она не приглашает Лидию. Сегодня они лучшие подружки, а завтра даже не разговаривают. Это просто ненормально.

– Для девочек-подростков нет ничего более нормального, чем сегодня быть лучшими подружками, а завтра не разговаривать. Ты внушаешь Лидии всякую чушь.

– Это не кажется мне справедливым, – произнес Леон этим своим раздражающе рациональным тоном.

– Билли права, – упрямо гнула свое Луиза. – Лидия всю вечеринку смотрела бы на всех свысока. Она с чего-то считает себя лучше их, потому что субботние вечера проводит дома с родителями. Мы же не мормоны. И не меннониты. Билли не на пустом месте ее не пригласила. Лидия ведет себя как зануда.

– Ты что, хочешь, чтобы она напивалась с командой по лакроссу? Ты точно знакома с нашей дочерью?

– Не строй из себя идиота, – сказала Луиза, обрадовавшись, что задела его за живое. – Разумеется, я не хочу, чтобы она напивалась с командой по лакроссу. Я хочу, чтобы она пила дрянное вино и курила травку с ребятами из группы углубленного изучения английской литературы и спорила с ними о Воннегуте.

Произнося эти слова, она уже чувствовала приближение ножниц, только на этот раз они разрезали ее горизонтально, так что она перестала существовать ниже пояса. Это продлилось всего секунду, мгновение ока, и закончилось так быстро, что она не захотела пугать Леона, а если честно, то и себя саму, привлекая к этому внимание. Она просто продолжила спорить.

– Лидию беспокоит, что они не считают ее достаточно крутой, вот в чем настоящая проблема. Ее одноклассники все вместе ездили в Принстон на выступление Аллена Гинзберга, а ее с собой не пригласили. Она боится, что, если она придет на вечеринку, с ней там никто не станет общаться. Она уже даже больше не девственница, но не хочет никому об этом говорить из боязни, что они решат, будто она слишком старается.

– Откуда ты все это знаешь? Насколько я вижу, в последние полгода ты постоянно прячешься в спальне.

– Откуда я все это знаю? – Вот теперь Луиза разозлилась по-настоящему (в зеркале заднего вида промелькнула удаляющаяся обзорная площадка). – Да просто я слежу за социальной динамикой Лидии с самого ее младенчества. Ты хоть знаешь, в кого она влюблена?

– Нет, не знаю. Я не знаю даже, как зовут большую часть ее подруг, так что было бы очень здорово, если бы ты наконец вытащила голову из задницы и вспомнила, что ты ее мать.

– Иди ты к черту, Леон.

Они несколько минут молчали. Потом Леон произнес:

– Я не это хотел сказать.

– Это, это, – отозвалась Луиза негромко.

Она протянула руку и включила радио.

Когда Луиза с Леоном вошли в дом, Лидии нигде не было видно.

– Мы дома! – объявил Леон.

– Я в ванной! – крикнула Лидия со второго этажа, перекрывая журчание воды.

Леон поставил на плиту кастрюлю с водой для спагетти, а Луиза тем временем начала делать салат. Она успела вымыть китайскую капусту и смешать заправку, а Лидия все не появлялась и не появлялась. Луиза обернулась к Леону.

– Она там сидит уже очень долго.

– Я схожу посмотрю, – решительным тоном произнес Леон.

Луиза не стала возражать, несмотря на его намеки на то, что она якобы манкирует своими материнскими обязанностями. Она просто сказала «хорошо» и продолжила шинковать чеснок.

Минуту спустя Леон вернулся на кухню.

– Она отказалась со мной разговаривать. Хочет, чтобы ты поднялась.

Луиза внимательно посмотрела на него, пытаясь определить, не пытается ли он ею манипулировать.

– Она сказала: «Папа, позови маму. Я не хочу с тобой разговаривать», – беспомощно развел он руками. – Вполне однозначно.

Луиза положила нож и, поднявшись на второй этаж, постучала в дверь ванной.

– Это я! – произнесла она громко, потому что вода все еще журчала.

Когда она открыла дверь, Лидия стояла у раковины. Судя по забрызганному полу, она все это время с остервенением намывала руки.

– Что случилось, малышка? – спросила она.

Лидия закрыла краны тыльной стороной ладоней и вытерла их бумажным полотенцем, явно убежденная в том, что обычное тканевое – рассадник микробов. Потом опустилась на край ванны.

– Мне ужасно стыдно, – произнесла она. – Я не хочу тебе говорить, но мне нужно кому-то об этом рассказать.

– Меня решительно невозможно ничем шокировать, – сказала Луиза. – Что бы ты ни рассказала, меня это не смутит. Не забывай, я та мама, которая честно рассказала тебе, что в шестьдесят девятом году у нее были лобковые вши. Интересно, они у кого-то вообще еще бывают? Может, у тебя лобковые вши?

Она хотела пошутить, но Лидия вся залилась краской.

– Нет, – прошептала она. – Но я боюсь, что у меня генитальный герпес.

– Мне кажется, это очень маловероятно, – ровным тоном произнесла Луиза. – У тебя был защищенный секс всего один раз, полгода назад.

– Ну, на уроках сексуального образования нам говорили, что заразиться можно, даже если ты используешь презерватив, а симптомы могут не проявляться несколько месяцев или даже лет. А потом он никуда не денется всю твою жизнь, от него невозможно избавиться.

– Цель уроков сексуального образования – запугивать детей, – сказала Луиза. – Я очень сильно сомневаюсь, что у тебя герпес.

– Все, ладно, – отрезала Лидия. – Беру свои слова обратно. Я не хочу с тобой разговаривать. Ты уже решила, что я просто невротичка, и не желаешь меня слушать.

Луиза опустилась на пол ванной.

– Я тебя слушаю, – сказала она. – Честное слово. Что не так с твоей вагиной?

– У меня на лобке выскочила какая-то шишка. Я мылась в душе и внезапно ее нащупала. Еще вчера ее там не было.

– Какая у тебя сейчас фаза цикла? – спросила Луиза.

– Я жду месячных, должны начаться через пару дней.

– А это, случайно, не обычный прыщик? У меня они иногда появляются прямо перед месячными, а потом проходят. Это обычные прыщики, такие же, как на лице, просто на лобке.

Лидия слегка расслабилась.

– Правда?

– Правда.

– Но откуда ты знаешь, что у меня это просто прыщик?

Луиза вздохнула:

– Я сейчас схожу и принесу энциклопедию «О тебе и твоем теле». Мы с тобой вместе посмотрим страшные фотографии герпетических высыпаний, которых у тебя нет, а потом я дам тебе зеркальце, ты внимательно изучишь свою шишку и убедишься, что между ними нет совершенно ничего общего. Будем использовать эмпирические данные.

– Ладно, – кивнула Лидия.

– А если она не пройдет после того, как у тебя начнутся месячные, я позвоню своему гинекологу. Договорились?

– Договорились, – сказала Лидия.

Луиза протянула руки, чтобы Лидия помогла ей подняться с пола, потом вышла из ванной и отправилась на поиски энциклопедии. Она не ожидала, что знак от вселенной придет в виде прыща на лобке, но кто она такая, чтобы критиковать форму послания свыше? Лидия все еще нуждается в ней – в Луизе, а не в вымышленной норманроквелловской матери, которая стирала бы ей футболки, но впала бы в кому от перспективы генитального кризиса. И пусть она больная, эгоистичная и совершенно чокнутая, она все равно подходит на роль матери Лидии лучше, чем кто бы то ни было еще. Давешний разговор с Полом казался ей теперь чем-то абсурдным и страшно далеким. Как ей вообще могла прийти в голову мысль бросить своего ребенка?!

В те долгие часы, что Луиза каждый день проводила дома в одиночестве, она любила принимать ванну. Она погружалась под воду, пока все ее тело не оказывалось покрыто, герметично закупорено, словно образец в банке. После этого она большим пальцем левой ноги приоткрывала кран и доливала ровно такое количество воды, чтобы могла лежать на дне, а наружу торчал только нос. А потом, хотя она ни за что в жизни никому в этом не призналась бы, поскольку эзотерика и прочий нью-эйдж были совершенно не по ее части, она начинала петь без слов. Тувинское горловое пение наполняло ее тело сразу всеми вибрациями музыкального спектра, приводя его в резонанс с частотами ванны, потолка и раковины и заглушая ее мозг и неумолчное дребезжание болезни.

Когда Хава впервые позвонила ей много лет назад, Леон спросил Луизу: «Почему ты так уверена, что у тебя есть это заболевание?» Она тогда не знала, что ему ответить, потому что не понимала, как объяснить, что ее тело всегда было как гармоничный аккорд, а в последние несколько месяцев ее правая рука ощущалась какой-то тренькающей нотой, и этот диссонанс только усиливался.

Но сейчас, с головой лежа под водой в ванне, так, что торчал только нос, и издавая низкие горловые звуки, она снова временно пребывала в гармонии. На протяжении многих недель «Терапевтическое горловое пение с ванне с Луизой» так эффективно облегчало ее симптомы, что, когда садистические ножницы без предупреждения разрезали ее погруженное в воду тело пополам, это совершенно застало ее врасплох.

«Все в порядке, – сказала она себе, – это никогда не продолжается долго».

Но вода остыла, за окном стемнело, а ее мочевой пузырь непроизвольно опорожнился, лишь на несколько мгновений обогрев ее. Луиза попыталась петь, но работала только половина горла, а голосовые связки взбунтовались, соглашаясь издавать лишь хриплое кваканье.

«Скоро вернется Лидия. Давай соберись», – велела она себе, требуя от своего тела подчиниться, но оно отказывалось ее слушаться.

Она почувствовала, как откуда-то изнутри поднимается паника, но, что забавно, только в правой половине тела. Это довольно странное обстоятельство на какое-то время отвлекло ее от беспокойства, но потом оно вернулось с еще большей силой.

«Мне нужно отвлечься на что-нибудь еще, – подумала Луиза, – на что-то такое, что не даст мне думать».

Она громко запела про себя «Девяносто девять бутылок пива стояли на стене». У нее не было никакого способа отследить, сколько времени она пролежала так в ванне, но, когда внизу хлопнула входная дверь, она пела уже по третьему кругу и была на сорок четвертой бутылке.

– Мам! – крикнула Лидия.

«Пожалуйста, – взмолилась про себя Луиза, – пожалуйста, пусть мой голос вернется», – но он не вернулся.

Она слышала, как Лидия искала ее на первом этаже, топая по дому в своих тяжелых «мартинсах», потом начала громко подниматься по лестнице. «Топ-топ-топ-топ». Лидия ввалилась в темную ванную, включив люминесцентную лампу и вентилятор. Загорелся моргающий свет, озарив ее унижение.

От безысходности Луиза помахала ей действующей рукой. Она попыталась повернуть голову, чтобы успокоить Лидию, но у нее ничего не вышло. Ей пришлось дожидаться, когда лицо Лидии вплывет в поле ее зрения, по-прежнему находясь практически целиком под водой.

Панический голос Лидии показался ей скругленным, смягченным по краям, как будто все это происходило с чьей-то чужой дочерью где-то очень-очень далеко. Потом Лидия сунула руки в остывшую воду и, подхватив Луизу под мышки, усадила в ванне так, что в спину ей больно впился кран.

– Мама, что происходит? – спросила она, приблизив к ней лицо почти вплотную, так что Луиза увидела сразу двух Лидий.

«Прекрасно, – подумала Луиза, – я травмирую не одну дочь, а целых двух».

Она собралась с силами и заговорила, пытаясь объяснить, что это все скоро пройдет, но изо рта у нее вырвалась лишь невнятное бульканье, которое хоть отдаленно и напоминало слова, тем не менее было совершенно нечленораздельным.

– Я вызываю скорую, – сказала Лидия и разогнулась, но, прежде чем она успела добраться до телефона в спальне, чувствительность вернулась в левую половину Луизиного тела так же внезапно, как и покинула ее.

– Стой, погоди! – непослушными губами умудрилась крикнуть она в спину дочери. – Все, уже все нормально.

Лидия вернулась обратно в ванную.

– Вот, смотри, обе руки. – Луиза для убедительности пошевелила пальцами перед своим обнаженным телом. – Обе руки, рот работает, шея поворачивается – смотри, я вылезаю из ванны.

Лидия бросилась ей помочь, но Луиза рявкнула:

– Я в состоянии сама с этим справиться.

И хотя ее левая нога еще не до конца обрела чувствительность, она умудрилась взгромоздиться на край ванны и повелительным тоном потребовала дать ей полотенце, надеясь, что, если она будет вести себя как обычно, Лидия не станет вызывать скорую.

– Серьезно, малыш, я тут сижу голая, в ванной холодно, можно дать мне наконец чертово полотенце?

Лидия молча пошарила на полке над раковиной и протянула Луизе колючее серое полотенце, которое та терпеть не могла.

– Не это, – рявкнула Луиза. – Мягкое бежевое.

Она видела, что ужас, плескавшийся в глазах Лидии, понемногу отступает в ответ на раздраженный тон Луизы.

– Я все равно вызову скорую, – сказала Лидия, но уже не так уверенно.

– Скоро должен вернуться папа, – принялась уговаривать ее Луиза. – Давай дождемся его, а там все вместе решим, что делать.

До них донесся шум машины Леона, сворачивающей на подъездную дорожку. Тело Лидии на глазах обмякло, как будто она была марионеткой, у которой перерезали нитки.

– Папа! – закричала она. – Иди сюда!

Дальше все происходило очень быстро, поскольку обе женщины мгновенно подчинились четким распоряжениям Леона.

Лидию отправили заказывать пиццу на ужин, и Луиза поникла в объятиях Леона, вдыхая его знакомый запах и прижимаясь щекой к грубой ткани его рубашки.

– Мне нужно, чтобы ты помог мне принять душ, – прошептала она. – Я долго пролежала в собственной моче, не знаю даже, сколько времени.

Она заплакала. Леон бережно ополоснул ее из душа, придерживая одной рукой. Она позволила ему вытереть ее и завернуть в новое полотенце, как ребенка, после чего он отвел ее в спальню и достал чистую фланелевую пижаму.

– Я не хочу больше так жить, – сказала Луиза.

– Я знаю, – отозвался он, в кои-то веки не пытаясь оспорить реальность болезни, и лишь сжал ее пальцы и прижался лбом к ее лбу.

– Давай будем есть пиццу в постели? – попросила она, как маленькая девочка.

Леон кивнул:

– Я сейчас принесу телевизор. Будем валяться на кровати и смотреть какой-нибудь фильм. Втроем.

Несколько часов спустя, когда Лидия ушла спать, а Леон смахнул с простыни все крошки, Луиза вернулась к событиям вечера.

– Что толку ходить по врачам. Они все равно ничего не смогут сделать.

– Я все понимаю, – кивнул Леон, – но, думаю, тебе больше нельзя оставаться дома в одиночестве. А что, если бы ты была под водой? Ты могла бы захлебнуться.

Он произнес это совершенно будничным тоном, безо всякого надрыва. Когда разражался кризис, Леон вел себя образцово, но вот в предшествующий этому период он сводил Луизу с ума.

– Не говори ерунды, – сказала Луиза, хотя отлично понимала, что это чистая правда.

Перспектива весь день проводить один на один с чужим человеком наводила на нее ужас.

– Это не ерунда, – возразил Леон.

– И как мы будем за это платить? – поинтересовалась она, надеясь, что практические соображения помогут ей выгадать еще немного времени.

– Из наших сбережений.

– Но мы откладывали деньги на оплату колледжа для Лидии!

– Значит, я буду больше работать.

– И кто будет ухаживать за мной, пока ты работаешь? Лидия? Значит, или мы лишим ее денег на колледж, или ей придется стать при мне сиделкой? Оба эти варианта неприемлемы.

Впервые за вечер Леон потерял самообладание.

– Что я, по-твоему, должен сделать, Луиза?

В его голосе слышались сдавленные слезы, а тон был неестественно пронзительным.

– Я не знаю, – сказала она и положила руку ему на локоть, чтобы как-то утешить.

Но она знала. Пришло время уехать. И не нужны были ни магические знаки, ни мистические потолки, чтобы дать ей ответ. Все, что требовалось, это помнить о том, как ее дочь вытаскивала ее, голую, из воды, смешанной с мочой.

В ту ночь она отчаянно прижималась к Леону, обхватив его всеми четырьмя работающими конечностями, точно детеныш коалы, и вслушиваясь в его сонное дыхание. Она очень надеялась, что он чувствует, как сильно она его любит. И как сильно ей жаль. Она очень надеялась, что, крепко прижимаясь к нему всю ночь, кожа к коже, она могла каким-то образом внедрить это знание прямиком в его кровоток.

В тот день, когда она улетела, Леон работал в городе, а Лидия была в школе. Луиза несколько раз мысленно формулировала и переформулировала текст прощальной записки, но все было не то. Потом под окнами засигналило подъехавшее такси, и она торопливо написала четыре простые строчки.

«Я решила последовать совету Лидии и записать мои официальные последние слова заранее: я знаю, чем закончится эта история, и хочу избавить вас от того отвратительного зрелища, каковое представляет собой ее заключительный акт. Никогда не сомневайтесь, что я люблю вас обоих. Л.».

Не успела она плюхнуться на растрескавшееся кожаное сиденье такси, как ее неожиданно охватило ликование. Она избежала больничной койки в гостиной. Лидии никогда не придется смотреть на ее посеревшую вагину. Ощущение свободы и движения не оставляло ее, ни даже когда они стояли в пробке на шоссе, ни даже когда она сорок пять минут ждала в очереди на контроль безопасности в аэропорту, ни даже когда она оказалась зажата на среднем сиденье между двумя хасидскими мужчинами, которые старательно отодвигались, чтобы ни в коем случае случайно к ней не прикоснуться. В голове крутились строчки из «Знаменитого синего плаща»:

Она представила, как лежит на большой белоснежной постели и горячий пустынный воздух овевает ее кожу.

Когда самолет поднялся в воздух, Луиза взглянула на часы. Было сорок минут восьмого. Самолет качнулся и выровнялся, набирая высоту. Ликование отступило так же быстро, как и накатило, сменившись адреналиновой паникой, как в тот раз, когда она чуть не потеряла Лидию в метро. Ее затошнило, и она согнулась пополам, схватив бумажный пакет. Ей представилось, как Лидия возвращается домой с репетиции, повторяя вслух свою роль, входит вместе с Леоном в ярко освещенную кухню, бросает на пол рюкзак и курту, держа в руке смятый листок с текстом роли, хотя давным-давно уже выучила его наизусть.

– Что у нас на ужин? – крикнет она.

А потом, озадаченные, они оба примутся искать Луизу в пустом доме. Она не знала, сколько времени у них уйдет на то, чтобы найти на кухонном столе записку. Она снова взглянула на часы. Восемь. Они должны были уже ее найти.

«Четыре строчки, и это все, что я оставила?»

Она нажала кнопку вызова стюардессы. Никто не подошел. Она принялась настойчиво жать на кнопку снова и снова.

– Мне нужна бумага, – сказала она, когда девушка наконец явилась.

– Мы не предоставляем такую услугу, – отрезала стюардесса.

«Чертовы израильтяне», – подумала Луиза.

– Пожалуйста, – практически взмолилась она вслух, – мне нужно написать письмо дочери.

Девушка пожала плечами и вернулась с крошечным блокнотиком с эмблемой авиакомпании «Эль Аль» на обложке. В него вряд ли уместилось бы все, что Луиза хотела написать, но это было хоть что-то.

«Леон, – вывела она. – К нашему с тобой последнему разговору в машине. Вот список всего того, что ты можешь не знать».

На протяжении последующих двенадцати часов она выпрашивала, одалживала и воровала бумагу, создавая для Леона справочник по Лидии.

«Начнем с настоящего: у Билли было трое бойфрендов. Причина, по которой она в последнее время ведет себя по-свински, в том, что она сейчас встречается с парнем из Йеля, который состоит в студенческом братстве. Предыдущий ее бойфренд работал в йога-центре. Девственность она потеряла с каким-то поцем, который окончил школу в прошлом году. Все эти подробности важны для Лидии, потому что Билли намного опытнее ее».

Луиза перечислила имена всех подруг Лидии, с кем они встречались, в какие колледжи собирались после школы, по каким учителям сохли, кто из учителей, по слухам, спал со школьницами; сильную группу по английскому, куда Леон должен любыми правдами и неправдами устроить Лидию на следующий год; футболки, которые Лидия никогда не надевает, потому что считает их несчастливыми, но выбрасывать их нельзя, потому что от этого будет еще хуже. «Да, и, Леон, она страшно боится забыть домашнее задание в школе, поэтому каждый день таскает все учебники домой вместо того, чтобы оставлять их в шкафчике. Это очень плохо для ее спины, поэтому я покупаю ей два комплекта учебников, чтобы один хранился дома».

На этом она могла остановиться, поскольку снабдила Леона всей необходимой практической информацией. Но, начав писать, она уже не могла остановиться – все повседневные мелочи материнства настойчиво хотели выплеснуться на бумагу. Она обнаружила, что возвращается мыслями в прошлое, описывая стол, за который Лидия всегда садилась в кафетерии в средней школе во время обеда; рецепт капкейков, которые Луиза пекла ей на дни рождения; укромный уголок в ванной, где Лидия сваливала тухнущие полотенца. Она бросила мимолетный взгляд сквозь иллюминатор на Средиземное море, над которым они пролетали, и вновь вернулась к письму.

«Лидия вечно теряет варежки на игровой площадке, так что позаботься о том, чтобы у учителя всегда были запасные. Сэндвичи, которые она берет с собой, каким-то образом всегда оказываются на дне рюкзака и превращаются в кашу, так что не клади ей сэндвичи с тунцом, потом никогда не избавишься от запаха, и ее снова будут дразнить Вонючкой. Самый рабочий вариант – сэндвич с арахисовым маслом и джемом, но джем она ест только ежевичный».

Она посмотрела на ворох бумаг, которые лежали на коленях, грозя сползти на пол. Ей столько всего еще надо было сказать! «Когда будешь купать ее, запусти в ванну резиновую уточку с приплюснутым клювом. Лидия боится, что ее пальцы засосет в слив, так что выдергивай затычку только после того, как достанешь ее из ванны. Не пытайся переубедить ее, это бесполезно».

Все эти мелочи продолжали рваться наружу – она не думала о них годами, но они были намертво запечатлены в ее мозгу. «Я не знаю почему, но пюре из зеленого горошка она ест только магазинное, хотя я готовлю точно такое же. Когда будешь укладывать ее на дневной сон, досчитай по меньшей мере до двухсот, прежде чем убирать руки, иначе она проснется; не пытайся словчить, это не стоит риска. Во время кормления она предпочитает левую грудь правой, но нужно давать ей обе по очереди, иначе ей не хватит молока. И она вечно норовит выпустить сосок изо рта и принимается чмокать губами, как будто уже наелась, но на самом деле она еще голодная».

Луиза закрыла глаза, вспоминая первые несколько дней после выписки из больницы, когда она бесконечно кормила новорожденную Лидию грудью, лежа в постели в их тесной квартирке на Восьмидесятой улице и глядя на крошечное личико Лидии со смесью изумления и ужаса. Она не понимала, одно у них тело на двоих или два.

«Может, ты до сих пор часть меня? – шептала она, пока Лидия сосредоточенно сосала, кожа к коже, и даже пахло от них неотличимо. – Может, мы до сих пор единое целое?»

На табло на потолке зажегся знак «Пристегнуть ремни»: они начали снижаться. Луиза почувствовала себя очень-очень одинокой. Одиноким человеческим существом в одиноком теле.