К середине следующего дня я добрался до австрийско-венгерской границы: более полутора километров вспаханных минных полей с электрифицированным ограждением и рядами противотанковых заслонов, торчавших до самого горизонта, как гигантские бетонные зубы.

Венгерский пограничный пост в Хедьешхаломе меня разочаровал. Я помнил его по октябрю 1956 года: толпы изможденных студентов в меховых шапках и трехцветных кокардах и девушки в шинелях с трофейными русскими автоматами в руках. Вместо этого пара подтянутых улыбчивых пограничников провела меня в свежевыкрашенную комнату с мягкими креслами и плакатами с видами Дуная и озера Балатон. Это больше напоминало туристическое агентство, чем дверь сквозь железный занавес.

Моя виза была простой формальностью, действительной в течение тридцати дней. Один из пограничников заглянул в багажник и на заднее сиденье «ситроена», отдал честь и махнул мне рукой, чтобы я проезжал, а конверт с десятью стодолларовыми купюрами благополучно лежал в моем нагрудном кармане.

Я ехал на восток по унылой венгерской равнине, через города, названия которых в 1956 году были известны всему миру, – теперь аккуратные и невзрачные, без следов русских войск. К полудню я добрался до пригорода Будапешта. Серые ряды многоквартирных домов, безрадостные даже под голубым небом; очереди людей в серой одежде; грузовики, старинные трамваи и уродливые маленькие машинки восточногерманского или чешского образца; редкая красная звезда на правительственном здании; несколько лозунгов.

Перед глазами предстал Дунай – мерцающая водная гладь между холмами Буды, над которыми возвышается бледно-желтый дворец Габсбургов, и готический купол здания парламента на противоположном берегу Пешта. Улицы здесь были в стиле лишенного блеска барокко, с редкими современными зданиями, похожими на довоенные радиоприемники. Было тихо и чисто. Последнее, что я помнил, – это улицы, заваленные обломками и обугленными остовами бронетехники, изрешеченные пулями стены и зияющие воронки от снарядов. Немногочисленными уступками западному достатку были несколько вывесок «Coca-Cola» и огромный новый отель «Дюна Интерконтиненталь», похожий на перевернутую губную гармонику. Борис договорился о моей встрече с Ласло именно здесь, в баре внизу в час дня.

Подъехав к парадной площадке, я с удивлением увидел ряды роскошных автомобилей с западными номерными знаками, включая несколько «роллс-ройсов» и автомобилей класса гран-туризмо.

У дверей подбежал швейцар и спросил:

– Сэр, вы на пати?

Я на мгновение растерялся, подумав, что он имеет в виду Коммунистическую партию. В фойе со стеклянными стенами собралось множество отнюдь не пролетарских лиц. Только за стойкой я понял. Большое объявление на английском гласило: «Вниманию гостей мистера Шона Фланагана, пожалуйста, обращайтесь к мистеру Уолтерсу, номер 527».

Актер Шон Фланаган, женатый на знаменитой красавице Вики Берд, праздновал свое сорокалетие в Будапеште, где снимался в фильме, и они пригласили несколько сотен гостей. Я брал у него интервью несколько лет назад, когда работал на Флит-стрит, а он еще играл в репертуарном театре. Мы славно выпили вместе, а позже он мне написал, чтобы поблагодарить за статью. С тех пор он стал звездой, а его союз с Вики Берд вошел в романтический фольклор шоу-бизнеса. Теперь они вели кочевую, космополитическую – не облагаемую налогами жизнь между континентами, – сопровождаемые целым караваном слуг, секретарей и помощников секретарей, агентов, юристов, парикмахеров, шоферов, массажистов и телохранителей и – преследуемые журналистами. Я задумался, поможет ли это событие моей встрече с Ласло Ласло или поставит ее под угрозу и следует ли нам налаживать отношения и сеять слух о том, что именно на этой знаменитой вечеринке по случаю дня рождения документы Берии попали в руки западного курьера.

Я поднялся в свою комнату, обычную камеру с кондиционером, герметичными окнами, прикроватным радио и телевизором, кнопочным вызовом персонала и американской сантехникой. Я принял ванну, побрился и спустился в бар. Хотя там было многолюдно, я без труда узнал Ласло Ласло: только его лицо было лишено того нарочито расслабленного выражения, свойственного знаменитостям, ожидающим, что их узнают.

Ласло Ласло был худощавым мужчиной с глазами, называемыми Борисом «лагерными» – темные глазницы с грибообразными мешками, и зубы как сломанные клавиши пианино. Костюм сидел на нем так, словно сшитый на кого-то гораздо шире в плечах. Он в одиночестве восседал на барном стуле перед бутылкой водки. Я представился, и его реакция была незамедлительной: глаза сверкнули, и я чуть не закричал от боли, так сильно он сжал мне руку, одновременно подзывая бармена.

Я объяснил, что не пью, и он сказал, что у него много друзей, посадивших печень, служа Красной армии и участвуя в партийных банкетах. По-английски он говорил бегло и быстро. Он с жаром рассказывал о Борисе, о восстании 1956 года, о притеснениях, о состоянии мировой литературы, пока постепенно, по мере падения уровня водки в бутылке и уже пятой моей кока-колы, мы не перешли к более неотложным делам.

– Тысяча долларов, – наконец сказал я, – стодолларовыми купюрами. И еще десять тысяч долларов, если и когда произведение будет опубликовано.

– Послушайте, друг мой. Деньги меня не интересуют. Они не важны. Важна сама книга. Борис написал мне и объяснил, что это сложная книга – книга, которая могла появиться не в Венгрии. Например, из России? И полагаю, что эта книга не понравится некоторым людям в России?

Я рассказал ему все, включая все клеветнические отрывки о советских лидерах, которые Борис включил против моей воли, и, пока я говорил, он улыбался в свой стакан.

– Это хорошо, – пробормотал он. – Это очень хорошо. Это будет иметь успех! Эти мясники слишком долго сидят на конях. Пора им с них слезать!

Затем я объяснил, что ему нужно сделать: подписать заявление, в котором подробно описывалось бы, как он вывез рукопись из России. Ему не нужно указывать, кто ему ее передал: определенные секреты американские издатели не купят даже за три миллиона долларов. Важна только техническая сторона вопроса.

Ласло выглядел довольным и трезвым. Позже мы отправились в ресторан в винном погребе на холмах Буды, полный молодых пар – парней с волосами до плеч и девушек в мини-юбках и, как мне показалось, домодельных кофтах. Царила атмосфера веселья и расслабленности.

– Не думайте, что так было всегда, – сказал он, словно читая мои мысли. – Свобода, как говорил Ленин, драгоценная вещь, и поэтому ее нужно распределять по карточкам. Сегодня мы наслаждаемся своим пайком. Но завтра Москва может принять решение передать этот паек Польше или даже Чехословакии. Москва по-прежнему держит ниточки, как кукловод, и мы прыгаем, когда она за них дергает.

Я уловил нотку алкогольной тоски и сменил тему. Я спросил его об инциденте с настоятелем Кентерберийского собора, и он сразу повеселел, разразившись хриплым смехом:

– Ах, этот старый идиот! Да, это было, когда я был одним из мальчиков на побегушках партии. Однажды вечером я смотрю в партийную газету «Непсабадшаг» и вижу этого старого лысеющего, седовласого дурака в церковном облачении, и я был уверен, что это епископ Дьерский, который был одним из ведущих коллаборационистов. Поэтому я позвонил своим ребятам и сказал: «Ребята, мне нужна эта фашистская свинья, живой или мертвой!» К счастью, они взяли его живым. В четыре часа утра они мне позвонили и сказали: «Епископ у нас, но он утверждает, что англичанин, и притворяется, что не говорит по-венгерски». Я сказал: «Ах, ребята, мы это уже слышали!» Полчаса спустя они снова мне звонят и говорят: «Товарищ, мы обеспокоены – епископ Дьерский умер в 1943 году». Потом я вспомнил, что наш руководитель, Ракоши, пригласил этого английского идиота в качестве почетного гостя, и я вскочил с постели, вызвал свою машину и приехал в полицейский участок здесь, на улице Андраши, где старый настоятель сидел в камере с довольно кислой миной. На следующий день мне пришлось написать личные письма с извинениями не только настоятелю, но и самому Ракоши.

Перед отъездом я сказал:

– Послушайте, Ласло. Вы очень рискуете, участвуя в этом деле.

Он пожал плечами.

– Я старею. Моя жена умерла. Мой сын в Америке. Какая мне разница?

– Хорошо. Тогда давайте повеселимся. Вы знаете, что сегодня вечером в «Дюне» состоится большая вечеринка? Ну, там будут журналисты. И фотографы. Вы не возражаете, если вас там со мной увидят? Даже сфотографируют вместе?

Он тихо засмеялся.

– Сфотографируют? С актрисами? Во сколько мы там встретимся?

Мы договорились встретиться в баре «Дюны» в 19:30. Я оплатил счет, он поблагодарил меня крепким рукопожатием, а затем довольно уверенно поднялся по каменным ступеням на улицу.

Сразу после семи в бар «Дюны» вошел Шон Фланаган. Его тут же встретила та волна затаенного ожидания, деланого возбуждения, как при появлении младших членов королевской семьи, сопровождавшая его повсюду, куда бы он ни пошел. За ним появился его телохранитель, черно-желтый афроазиат с Мартиники.

Фланаган пересек бар и окинул присутствующих опытным взглядом. Гости жадно наблюдали, на кого из них он обратит внимание. Внезапно он посмотрел прямо на меня. Фланаган был очень высоким, одетым в наряд, который подошел бы ему как на пляже, так и в баре отеля, а его выгоревшие на солнце светлые волосы были собраны на затылке массивным золотым кольцом размером с детский кулак, что придавало ему облик пирата.

Я улыбнулся в ответ, пытаясь скрыть удивление, что он меня вспомнил. Подошел секретарь с пивом, которое он взял, не глядя.

– Мэллори, о вашей последней книге. Она мне понравилась. Вы, конечно же, продали права на экранизацию?

– Нет.

– Нет? Тогда нам лучше поговорить об этом. У меня сегодня вечеринка. Приходите.

Я посмотрел на часы.

– Вечером я встречаюсь с венгерским другом. Он несколько лет отсидел в концлагере, а теперь пишет стихи. Может, вам будет интересно с ним познакомиться?

– Конечно. Поговорите с моим секретарем вон там. – И он махнул рукой в сторону невысокого мужчины, стоявшего у двери. – Черт возьми, я оформлю вам пропуск – нам нужно быть осторожными с непрошеными гостями.

Я подошел к секретарю у двери.

– Мистер Уолтерс?

Он кивнул. Я объяснил, кто я и чего хочу.

– Вы утверждаете, что мистер Фланаган дал разрешение?

Он был американец с незначительным, вполне культурным акцентом.

– Мистер Фланаган мне о вас не говорил, – добавил он.

– Я же вам сказал – он нас пригласил. Но если у вас есть сомнения, вы всегда можете спросить у него сами. – Я кивнул в сторону барной стойки.

– Я знаю свою работу, – тихо сказал маленький человечек. Он достал бумажник и платиновую ручку, а затем две плотные карточки с надписью, выполненной тисненым курсивом: «Пропуск участника вечеринки Фланагана. Не подлежит передаче».

– Ваши имена, – сказал он.

Я продиктовал, произнеся по буквам имя Ласло, взял карточки и вернулся на свое место.

– Том Мэллори, старый ублюдок!

Я обернулся и встретился взглядом с парой розовых глаз, знакомых мне по многочисленным обедам в «Эль Вино» в те дни, когда я работал в газете. Фрэнк Смоллетт, ныне почти легенда, влиятельная фигура на Флит-стрит, неуклонно продвигавшаяся по карьерной лестнице.

В большинстве газет, куда он устраивался на работу, его обычно увольняли за пьянство. Я всегда удивлялся, когда находил его живым, не говоря уже работающим, но он каким-то образом выживал – на этот раз в качестве обозревателя скандальной «Санди».

Он подсел ко мне, держа в руке большой темный напиток.

– Надеюсь, ты здесь не из-за этой гребаной вечеринки?

– Я здесь по делам, – ответил я, одновременно выглядывая Ласло Ласло. У меня в голове начал формироваться план. На Смоллетта можно было положиться в двух отношениях: несмотря на пристрастие к алкоголю, он был высокопрофессиональным журналистом, человеком, способным найти сенсационную историю и умеющим хранить секреты.

– Работаешь над новой книгой? – спросил он.

– И да и нет, – ответил я и быстро добавил: – Но по старой дружбе я, возможно, смогу тебе помочь. Думаю, у тебя нет приглашения на сегодняшнюю вечеринку?

– От этих двух страдающих манией величия клоунов? Ты, должно быть, шутишь! Я не могу получить полный список гостей, даже от прибитых жизнью представителей шоу-бизнеса, не говоря уже о звездах. – Он сделал изрядный глоток. – А что, у тебя есть приглашение?

Я протянул ему свой пропуск с тиснением. Он кивнул и подвинул его обратно через стол.

– Ладно, расскажи старому дяде Фрэнку, в чем дело?

– Мы просто хорошие друзья, – сказал я с улыбкой. – Еще с тех времен, когда я работал журналистом. Мы вместе напились, и я взял у него интервью, которое ему понравилось.

– Он оплатил тебе проезд?

– Он пригласил меня только сегодня днем.

– Вот так просто? – Он поймал взгляд официанта.

– Он говорит, что заинтересован в покупке прав на экранизацию моей последней книги.

– Я могу это использовать?

– Пожалуйста, немного рекламы мне не помешает, даже если Фланаган не купит.

Я все еще смотрел в дверь в ожидании Ласло, пытаясь решить, разумно ли на данном этапе, чтобы он и Смоллетт встретились. Лично мне казалось, что все складывается идеально.

– Я тебе скажу, что я сделаю, – сказал я. – Сегодня вечером пойду на вечеринку и расскажу тебе о любом скандале для твоей колонки.

– Новость должна быть не позже одиннадцати, – сказал он, – иначе редакция уже ляжет спать.

– Не позже одиннадцати, – повторил я, увидев приближающегося через переполненный зал Ласло Ласло.

Я официально представил его Смоллетту как поэта. Венгр начал скрытничать, зная, что разговаривает с западным журналистом. Я подумал, что Смоллетт ничего не упустил. Из личного опыта он обладал практическими знаниями о мировых делах, включая коммунистическую сферу. Во время советского вторжения в Чехословакию в 1968 году о нем ходила байка, которую я теперь заставил его рассказать Ласло. Смоллетт и группа его коллег-журналистов были арестованы русскими военными в Праге за нарушение комендантского часа. Предъявление журналистских удостоверений не произвело на военных никакого впечатления, и ситуация для журналистов становилась неприятной, когда Смоллетт нашел полковника, немного говорившего по-английски. Он пристально посмотрел на русского своими красными глазами и сказал: «Полковник, если волосок – хотя бы один – упадет с моей головы, завтра утром в Гайд-парке будут повешены лондонские корреспонденты „Правды“ и „Известий“». Он добавил несколько фраз о том, что «Темза течет русской кровью», и полковник принес извинения и приказал отвезти их обратно в отель на армейском автомобиле.

После этого разговор стал намного проще. Мы втроем поужинали в ресторанчике отеля, и я подписал счет.

– Встретимся в баре без пятнадцати одиннадцать, если что-нибудь случится, – сказал я Смоллетту.

Он криво помахал нам обоим.

– Повеселитесь в святая святых!

Затем он, шатаясь, удалился по заглушавшему шаги ковру.

– Странный тип, – сказал Ласло. – Он всегда так много пьет?

– Всегда.

– Он как все журналисты? Ему можно доверять?

– Конечно. Он мой старый друг.

Ласло посмотрел на часы с выцветшим желтым циферблатом.

– Уже почти девять часов, – сказал он. – Возможно, нам следует присоединиться к твоим друзьям?

Вечеринка проходила в подвалах отеля, на лестнице стояли трое охранников Фланагана в смокингах. Первый проверил наши пропуска; второй вручил нам огромную оранжевую свечу в вощеной вазе, вместе с бокалом для шампанского или пивной кружкой на выбор, а третий просто кивнул.

На вечеринке было уже многолюдно и душно, пахло духами, лосьоном после бритья, гаванскими сигарами. Ласло несколько раз наполнял свой бокал, прежде чем нам удалось найти свободный столик в укромном местечке в нише, затянутой искусственной паутиной.

«Что я вообще здесь делаю, – подумал я, – разве что выгодный контракт на съемки в фильме был бы желанным бонусом, если бы наш проект провалился». Я думал о Татане и гадал, как бы она себя чувствовала, и о ней и Борисе вдвоем в «Отель де Ла Бэ», когда у нашего столика остановились Фланаганы.

– Все довольны? – спросил Шон.

Какая-то старлетка вылезла вперед и воскликнула:

– Шон, это потрясающая вечеринка!

Все улыбнулись, кроме миссис Фланаган. Это была невысокая женщина с потрясающей грудью, облаченная в облегающий зеленый шелк, с замысловатой укладкой и прищуренными ресницами, похожими на миниатюрные железные перила. Она напомнила мне красивый пончик, покрытый краской и драгоценными камнями. Я представил ее Ласло Ласло, который встал и поцеловал ей руку. Ее улыбка вспыхнула, как электрическая лампочка, и тут же погасла.

Однако ее муж, казалось, чувствовал себя непринужденно. Он показывал нам подарок жены: желтоватый бриллиант, вставленный в коралловую оправу из рубинов, все это размером со сливу, на массивной золотой цепочке.

– Она хотела купить мне сокровища Тутанхамона! – воскликнул он, чмокая ее в щеку, в то время как старлетка подвинулась, освобождая им место.

Ласло сидел совершенно неподвижно.

– Вы снимаете здесь фильм? – тихо спросил он.

Шон Фланаган кивнул, пока его жена поправляла украшение у него на шее.

– Я знаю здесь много людей из мира кино, – сказал Ласло. – А вы с кем-нибудь из них знакомы?

– Со многими из них! – весело воскликнул Фланаган. – Без обид, но мы работаем с венгерской съемочной группой. Впрочем, не волнуйтесь – фильм предназначен исключительно для заграницы. Оргии в старинных замках, историческая порнография. Или, по крайней мере, вы, коммунисты, известные пуритане, без сомнения, назвали бы это порнографией!

– Я больше не коммунист, – заметил Ласло.

– Конечно нет. В Венгрии никто не коммунист. Как и все хорошие немцы? – Фланаган рассмеялся и отпил шампанского. – За ваше здоровье, Ласло!

Он снова поднял бокал, но венгр не двинулся с места.

– Вы пригласили кого-нибудь из венгров? – спросил я.

– Я пригласил своих друзей, – ответил Фланаган.

Именно тогда я вышел из себя.

– Ради бога! – воскликнул я. – Вы сейчас не в Беверли-Хиллз! У вас совсем нет такта? Венгры – ваши хозяева!

У Фланагана отвисла челюсть.

– Идите вы, – тихо проговорил он, и я заметил огромную фигуру телохранителя у себя за спиной. – Я больше не хочу видеть этих двух уродов, – добавил Фланаган, – это касается и этого Живого Черепа.

Все это время Ласло сидел, потягивая шампанское как ни в чем не бывало. Я встал. Телохранитель оттолкнул меня в сторону, затем наклонился и схватил Ласло за плечо. Завязалась небольшая возня, и несколько секунд спустя мы уже находились в холле отеля. Вспышки фотокамер сверкнули, когда Ласло приземлился рядом со мной на четвереньки. Он поднялся и устало усмехнулся.

– Вы в порядке? – спросил я.

– Если бы после этого я не был в порядке, то был бы мертв много лет назад, – невесело усмехнулся он.

– Пойдемте найдем какую-нибудь приличную компанию!

Я оттолкнул пару фотографов и поспешил с Ласло к бару. Было всего 10:40. Смоллетт пил с группой журналистов, но оторвался от них, как только меня увидел.

– В твой номер, Фрэнк! История у тебя есть.

Я быстро повел Ласло обратно к лифту.

– Британского писателя и венгерского поэта выгнали с вечеринки Фланагана, – сказал я, когда закрылась дверь его номера.

У Смоллетта в руках был блокнот, а сам он выглядел почти трезвым.

– Хорошо. Рассказывайте…

Через десять минут он позвонил в Лондон.

* * *

Когда зазвонил телефон, я брился. Это был Смоллетт.

– Вчера вечером была отличная история! Я завтракаю внизу. Почему бы тебе ко мне не присоединиться?

Было ясно, что пройдет немало времени, прежде чем вчерашние гуляки придут в себя. Фрэнк Смоллетт сидел один, ел стейк тартар с сырым яйцом сверху, запивая его черным кофе и бокалом местной водки. Было всего восемь утра.

– Мне снова пять дней не нужно подавать материалы, – сказал он, когда я сел. – А теперь, думаю, ты мог бы намекнуть мне, чем тут занимаешься? Кроме продажи прав на экранизацию, конечно.

– О правах на экранизацию можешь забыть, – сказал я, беря чашку кофе. – Остальное сейчас довольно сложно.

– Имеет ли это какое-либо отношение к Ласло Ласло? – Смоллетт взял вилку и начал разминать мясо, превращая его в отвратительный паштет.

Я отвел взгляд и сказал:

– Фрэнк, ты меня давно знаешь. И я вчера вечером дал тебе отличный сенсационный материал…

– Первая полоса, старина. Первая полоса! – Он зачерпнул яйцо и отправил в рот.

– Хорошо. Я хочу сказать тебе кое-что, но строго между нами.

Он взял салфетку и вытер верхнюю губу.

– Ты же не думаешь, что здесь прослушка?

– Сегодня в Венгрии такого не будет. Разве что они захотят записать несколько сотен тысяч часов разговоров организованных туристических групп. А теперь послушай, – продалжал я, – но только это не для протокола, если ты подождешь пару месяцев, а может, и меньше, я дам тебе действительно сенсационную историю. Мировые новости.

Смоллетт пристально посмотрел на меня маленькими красными глазами.

– Не для протокола?

– Строго. У тебя яйцо на подбородке.

Он кивнул.

– Я знаю правила.

– Лучше бы тебе знать. Потому что, если ты разрушишь это доверие, ты подведешь не только меня и многих других людей, но и испортишь свою лучшую за последние годы историю.

– Ладно, ладно, Том, не нужно читать мне дурацкую лекцию. Просто изложи факты.

Я отпил мутного черного кофе.

– Этот венгр, Ласло Ласло, кстати, это не настоящее его имя.

– Спасибо. Я использовал его в рассказе вчера вечером. Я только надеюсь, что у моего редактора есть немного восточноевропейского чувства юмора.

– Прошлой осенью Ласло отправился в Россию, где получил некую рукопись.

– Лауреат Нобелевской премии по литературе следующего года?

Я покачал головой.

– Тот, кто это написал, не получит никакой Нобелевской премии, даже будь он жив, а его нет в живых. Да это и не совсем литература. Это дневник – тайные мемуары высокопоставленного советского чиновника.

Смоллетт бросил есть.

– Чей именно?

– Пока я не могу тебе сказать. Я только обещаю, что если ты сейчас будешь играть по правилам, то примерно через пару месяцев я смогу дать тебе эксклюзив.

– В последнее время из России вышло чертовски много мемуаров, – задумчиво заметил Смоллетт. – Пеньковский, Светлана, Хрущев. И, кроме Светланиных, как я понимаю, не все из них абсолютно подлинные?

– Это будет не твоя проблема, а издателей.

– Ты это читал?

– Я еще не видел. Я сегодня заберу у Ласло.

– А потом контрабандой провезешь в Австрию? Верно?

– Верно. Я бы хотел, чтобы ты стер яйцо с лица.

– А вдруг тебя поймают? – Он вытер салфеткой подбородок.

– Мне просто придется быть чертовски осторожным, чтобы не попасться.

Последовала пауза.

– Так почему публикация статьи должна подождать пару месяцев? – наконец спросил Смоллетт.

– Потому что нужно защитить некоторых людей, в том числе Ласло Ласло. Кроме того, эти дневники могут касаться людей на Западе, свидетелей, которым, возможно, придется выступить и подтвердить подлинность работы. Поэтому крайне важно не делать ничего преждевременного. Тебе просто придется поверить мне на слово и подождать, пока я тебе не скомандую.

Смоллетт допил водку.

– Я не понимаю, зачем ты рассказываешь всю эту историю мне. Почему бы тебе просто не взять и не написать все самому?

Я улыбнулся. Фрэнк Смоллетт, может, и пьяница, но не дурак.

– Послушай, Фрэнк, я не просто курьер и связной. Я тот, кто должен убедить издателей – особенно американцев, потому что именно там крутятся деньги, – в подлинности рукописи. Я не могу сдать Ласло, если он не перебежит на другую сторону, что маловероятно. Поэтому мне нужен хотя бы один независимый свидетель. И этим свидетелем будешь ты.

Смоллетт медленно кивнул.

– Том, меня смущает только одно. Вчера вечером вы с Ласло изо всех сил старались привлечь к себе всеобщее внимание. Ты зафиксировал факт, что находишься в Будапеште и дружишь с этим венгром, так зачем еще и мне рассказываешь?

– Затем, Фрэнк, что я тебе доверяю и хочу, чтобы ты был полностью в курсе событий, когда эта история получит огласку. Поскольку, как я уже сказал, возможно, потребуется опросить нескольких свидетелей на Западе.

– И ты бы предпочел, чтобы их опросил я, а не ты?

– Я же говорил, мне нужно их убедить. Было бы слишком просто самому разыскать свидетелей и самому их опросить. Это выглядело бы неправдоподобно.

Смоллетт снова кивнул, на этот раз усмехнувшись.

– Связываясь со мной, ты чертовски рискуешь, ты понимаешь? Я имею в виду, что дилетантские догадки я умею строить не хуже любого другого. И вы с Ласло Ласло, конечно же, не единственные в мире, кто должен знать об этой рукописи.

Я встал и протянул руку.

– Если ты это сделаешь, Фрэнк, это будет лучшая сенсация за последние годы. Спасибо за кофе. Увидимся позже.

Я уже повернулся уходить, но он меня окликнул:

– Раз уж я в курсе, есть ли шанс, что я буду присутствовать, когда Ласло передаст эту штуку?

– Ни в коем случае. Если он узнает, что хотя бы в радиусе километра от него находится журналист, это будет конец.

– Похоже, ты позволяешь себе некоторые вольности с этим беднягой. В особенности если он ничего обо мне не знает.

– Я же говорил, что доверяю тебе, Фрэнк.

– Да иди ты, – отмахнулся он, ухмыляясь.

Выходя после этой тирады из ресторана, я увидел, как он машет официанту пустым бокалом.

В тот же день после обеда у входа в термальные источники отеля «Геллерт» в Буде, на скалистом утесе высоко над Дунаем, я встретился с Ласло Ласло. В расстегнутой белой рубашке, фланелевых брюках и сандалиях он выглядел намного свежее, чем вчера, почти нарядным.

– На вашей машине, – сказал он, – мы поедем на остров Маргарет. Там тихо, и мы можем спокойно поговорить.

Было очевидно, что он не разделял моей веры в халатность венгерских служб безопасности, но я списал это скорее на привычку, чем на продуманный план.

Было жаркое, безоблачное воскресенье, на улицах толпы, по широким проспектам скрежетали и разбрасывали искры трамваи, а из их дверей виноградными гроздями свисали люди. Когда мы добрались до острова, он велел мне припарковаться под деревьями сразу за мостом. На лужайках вокруг нас было полно парочек, прогуливающихся или загорающих на солнце. Он немного за ними понаблюдал, затем вытащил из заднего кармана какие-то бумаги и разгладил их на коленях; четыре листа венгерского машинописного текста, набранного через один интервал. В конце последнего листа стоял неразборчивый чернильный росчерк, видимо означавший его подпись.

– Вот то, что вам нужно, – сказал он, передавая мне документы. – Когда вы их переведете, узнаете все необходимое. Я не написал ни единого слова, которое не соответствовало бы действительности.

Я аккуратно положил листки в карман пиджака, рядом с конвертом с тысячей долларов, который дал мне Борис. Ласло не стал выходить из машины.

– Наш друг Дробнов рассказал вам что-нибудь об этом деле? – спросил он наконец.

– Он сказал мне, что вы помогли вывезти из России кое-какую запрещенную литературу, – ответил я, но не сказал ему, что Борис также назвал мне имя автора.

Он кивнул.

– Пойдемте прогуляемся, – сказал я.

Он, казалось, немного поколебался, прежде чем открыть дверь.

– Не буду утомлять вас несущественными подробностями, – начал он. – Расскажу только самое важное.

Мы вышли из машины и зашагали по тропинке между цветочными клумбами.

– Прошлым летом, – продолжал Ласло, – я встретил старого друга, венгерского журналиста, только что вернувшегося из России после трехмесячного пребывания в составе официальной делегации. Во время этого визита он познакомился с человеком, живущим километрах в пятидесяти от Москвы, известным писателем-диссидентом, которому до сих пор удавалось избегать тюремного заключения. Он рассказал мне, что у этого человека есть документы, которые он хотел передать на Запад, но мой друг не пытался вывезти их сам, опасаясь, что он уже на подозрении у КГБ. Поэтому спросил меня, могу ли я помочь.

Я подал заявление на визу в советское посольство здесь, в Будапеште, но после двух месяцев молчания позвонил им и сказал, что не получил ответа. – Он усмехнулся. – «Товарищ Ласло, – сказали они, – отсутствие ответа – это не ответ!» Я этого ожидал, поэтому написал в Союз ветеранов Красной армии и сообщил, что хочу присутствовать на параде в честь Ноября в Москве в составе «Венгерской антифашистской бригады». Офицер, возглавляющий Союз, теперь очень важный человек, маршал Советского Союза, и он сразу же ответил, приложив приглашение от Красной армии на ветеранскую трибуну на параде и билет первого класса из Будапешта в Москву. Конечно, КГБ был в ярости, но ничего не мог поделать. Красная армия – единственная, кого они побаиваются, как кошки собак. Поэтому я полетел в Москву, где меня встретила официальная армейская делегация, и десять дней меня принимали как принца. Конечно, я находился под постоянным наблюдением. Но здесь вам нужно кое-что знать о советской системе. Технически КГБ и сегодня может арестовать кого угодно по подозрению, однако в случае с нами, гражданами «братских социалистических стран», им необходимо сначала проконсультироваться с властями у нас на родине, что дает нам определенный иммунитет. Знаю, это кажется нелогичным, но в России вообще все нелогично. А гражданин социалистического государства, к тому же официальный гость Красной армии, лицо практически неприкосновенное.

В общем, в свой последний день в Москве я сел на поезд, чтобы навестить этого писателя-диссидента. Я знал, что за мной следит КГБ, и, думаю, они хорошо представляли, куда я еду. Но лично меня они остановить не могли, и вместо этого не остановили поезд на той станции, где жил этот человек! – Ласло прервал свой рассказ хриплым смехом. – Конечно, меня это не беспокоило. До города, на вокзале которого не остановился поезд, меня со следующей станции подбросили на грузовике, и мы с писателем без проблем встретились.

– Слежка за вами продолжалась?

– О да. Парни из КГБ конфисковали у местного партийного деятеля машину, но законными средствами они все равно ничего не могли сделать. Они просто сидели у дома и ждали. Я остался на ужин и сел на последний поезд обратно в Москву. У себя дома он мне бумаги не передал, но сказал московский адрес, по которому я мог их забрать. И на следующий день я послал за ними одного из своих старых армейских друзей, и во второй половине того же дня с чемоданом – бумаги в нем – пошел в представительство венгерской авиакомпании «Малев», взять обратные билеты. Но, увидев мою фамилию, девушка сказала, что мест нет. Я знал, что это ложь – на этих московских рейсах места есть всегда, особенно в первый класс. Поэтому я с этим чемоданом с бумагами пошел в отель за углом, позвонил своему старому другу, маршалу, и объяснил, что произошло и что у меня могут возникнуть небольшие проблемы с багажом. Больше мне ничего объяснять не пришлось – он просто сказал мне посидеть в отеле и выпить бутылку водки, а он все уладит. И ровно через час появился молодой лейтенант и попросил меня снова вместе с ним сходить в представительство авиакомпании. Как только мы появились, та же девушка сказала: «Ах, товарищ Ласло, вам повезло! На вашем рейсе в Будапешт освободилось место в первом классе».

В то же время молодой лейтенант, так чтобы девушка не услышала, сказал, что, как он понял, у меня перевес багажа. Конечно, в первом классе такого не бывает, да и вообще у меня был только один чемодан. Но он объяснил, что заберет чемодан и организует его отправку на следующий день одним из военных рейсов стран Варшавского договора в Венгрию, а я смогу забрать его со склада Красной армии в Сегеде на юге Венгрии, примерно в восьмидесяти километрах отсюда. Потом я просто купил билет и сел на автобус до аэропорта. Хотя теперь при мне вообще не было багажа, таможня не хотела рисковать. Обычно они не утруждают себя проверкой подобных гостей из «братских» стран, но для меня они сделали исключение. Меня обыскали с невероятным усердием! Из-за этого самолет прождал в общей сложности почти час. Но, разумеется, они ничего не нашли, а уже проходя к самолету через барьер, я видел стоящих рядом сотрудников КГБ, лица у них были такие, как будто они вот-вот лопнут от злости! А я просто улетел обратно в Будапешт и на следующий день поехал в Сегед, представился дежурному офицеру на складе, и он без лишних проблем выдал мне чемодан.

Ласло остановился у скамейки и сел. Он запыхался, и лицо его побледнело.

– Несмотря на ваших армейских товарищей, вы ведь очень сильно рисковали? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Друг мой, я уже давно придерживаюсь старой философии: нить жизни так длинна, что, когда ее тяну, я не чувствую ее конца.

– А что случилось с бумагами?

– О, туристы едут в Вену. Как вы знаете, границу с Австрией охраняют не очень тщательно, если только это не тот человек, кого они подозревают.

– И вы все это написали? – спросил я, постукивая по нагрудному карману.

– Все, кроме фамилии маршала и писателя.

Я кивнул, мы сидели на скамейке, глядя на прогуливающихся на солнце девушек.

– Значит, вывезти бумаги вам помогла Красная армия? – наконец сказал я.

– Старые солдаты всегда помогут своим товарищам, особенно когда дело касается КГБ.

Я нерешительно достал из кармана запечатанный конверт и протянул ему. Он вскрыл его и бросил взгляд на веселое лицо Бена Франклина, смотревшего на него с пачки свеженьких стодолларовых банкнот. Очень спокойно он закрыл конверт и вернул его мне.

– Друг мой, я же вам говорил, что делаю это не ради денег. Даже если эти деньги – хорошие американские доллары.

– Доллары могут очень пригодиться, – кротко сказал я, держа конверт между коленями. – Если вы когда-нибудь окажетесь на Западе… – добавил я, а он, наверняка почувствовав мою неловкость, похлопал меня по плечу.

– Друг мой, если я когда-нибудь приеду на Запад, вы подарите мне все самое лучшее – шампанское, ростбиф и столько красивых английских девушек, сколько мне хватит, чтобы любить их до конца моей жизни.

Я хотел рассмеяться, но понял, что не могу даже улыбнуться. Его отказ от денег, хотя и не был неожиданным, привел меня в замешательство и слегка встревожил. Такой идеализм странным образом не вязался с нашими корыстными мотивами. Я снова напомнил себе, что Борис поклялся мне, что я могу доверить этому человеку свою жизнь, тем не менее мне почему-то было спокойнее иметь дело с пьяным эгоистом Фрэнком Смоллеттом.

Спустя несколько мгновений он встал.

– Друг мой, мне пора идти. Вы езжайте на машине, а я пойду пешком. Но, быть может, мы еще встретимся или здесь, или, быть может, в Англии.

Я уже напрягся, чтобы выдержать его крепкое рукопожатие, но мы обнялись.

– Удачи, – сказал я.

Он слегка помахал мне рукой и зашагал в сторону Дуная. Больше я его никогда не видел.

На следующее утро я выехал из Будапешта и к полудню добрался до Вены. Борис, как и договорено, сидел в кафе отеля «Захер» в элегантном синем костюме и новеньких ботинках из кожи аллигатора и с удовольствием уплетал огромный торт «Захер» – три слоя хрустящего теста между миндальным шоколадом и взбитыми сливками.

Он поприветствовал меня поднятой вилкой и набитым ртом.

– Ну что? Привез документ?

Он с удовольствием проглотил и указал вилкой с тортом на стул напротив.

Я вручил ему конверт с заявлением Ласло Ласло и тысячей долларов, через границу я их перевез, спрятав в номере «Таймс» двухдневной давности, купленном в «Дюна Интерконтиненталь» перед отъездом.

– Все было хорошо, – сказал я, – за исключением того, что он отказался от денег.

Борис пожал плечами.

– Он очень гордый. Таких, как он, немного – один на миллион. Как его здоровье?

– Выглядел вполне здоровым, учитывая количество выпитой им водки. Наверное, ты читал о нашей небольшой стычке на вечеринке у Фланаганов?

Борис нахмурился.

– Конечно. Об этом писали все австрийские газеты. Я восхищаюсь твоими чувствами, но с твоей стороны было безумием выставлять себя на всеобщее обозрение, особенно учитывая, что ты втянул в это Ласло Ласло.

– По крайней мере, это неопровержимо доказывает, что я был с ним в Будапеште.

– Вот именно. Это-то меня и беспокоит. Возможно, ты доказал это слишком хорошо.

Он облизал пальцы.

– Возьми торт, – вдруг сказал он. – У них тут самые лучшие в мире торты.

– Я бы предпочел кофе. Где Татана?

– Спит. Но с ней все в порядке. Она просто великолепна. А еще думаю, что нам повезло. В начале следующего месяца в Монтрё пройдет большая книжная ярмарка. Будут представлены все ведущие международные издательства, и я присмотрел себе нью-йоркскую фирму «Берн, Хирш». Они специализируются на нехудожественной литературе и за последний год выпустили пару крупных бестселлеров, так что у них все должно быть хорошо, а также их меньше испугает возможность повторения прокола Ирвинга-Хьюза.

– И кто пойдет на встречу?

Борис вонзил вилку в еще один кусок «Захера».

– Да я пойду. Лучше русский, чем англичанин. Это добавит таинственности, а американцы это оценят. Я немного замаскируюсь – может, приклею бороду – и буду действовать под псевдонимом.

– По-твоему, ты справишься с переговорами с американским издателем? – с сомнением спросил я. – Знаешь, они вполне могут оказаться крутыми парнями. А за те деньги, которые мы собираемся запросить, они пришлют целый батальон лучших юристов, умеющих выкручивать руки.

– Я с ними справлюсь, – уверенно сказал Борис, жуя. – Славянский темперамент больше подходит для подобных переговоров, нежели англосаксонский. Тут нельзя быть слишком мягким – лучше безжалостным и хитрым, как Сталин с Рузвельтом. Просто предоставь это мне. Я этих американцев понимаю.

Затем я рассказал ему о своих договоренностях с Фрэнком Смоллеттом. Как только издатели заключат контракт, они опубликуют заявление о том, что в их распоряжении находятся личные дневники Л. П. Берии. В этот момент я организую встречу Смоллетта с Татаной, и она поведает ему о том, что в двенадцатилетнем возрасте ее изнасиловал Берия. Затем ей придется исчезнуть. В итоге останется пять возможностей утечки: я, Борис, Татана, Ласло Ласло и Смоллетт – хотя последнему известна лишь часть истории.

Риски сохранятся, но останутся и доказательства – аффидевит, подписанный Ласло Ласло, и публичное заявление Татаны. Ни то ни другое не будет убедительным доказательством с юридической точки зрения, однако я рассчитывал, что без веских доказательств обратного издатели будут в достаточной мере удовлетворены, чтобы воспользоваться своим шансом. На данный момент наиболее очевидной опасностью была непредсказуемость переговорных способностей Бориса. Станет ли его вспыльчивый темперамент преимуществом или обернется катастрофой в столкновении с этими сухими юридическими умами? Но я признал, что русский был бы более подходящим переговорщиком, чем я.

Хотя уже почти подошло время обеда, я оставил его заказывать себе еще один торт и пошел искать Татану. Когда она, наконец, открыла дверь, в ее комнате еще было темно; она прижимала к груди тонкую ночную рубашку и щурилась от яркого света. Увидев меня, она втащила меня внутрь, закрыла дверь ногой, поцеловала и повалила на кровать.

– Стены очень толстые, – сказала она. – Ты можешь делать со мной все, что хочешь, можешь разорвать меня на куски!

Татана подняла ноги и обхватила меня за талию, колотя кулаками по кровати и мотая головой, не то плача, не то смеясь, пока не издала вопль, который, должно быть, разнесся по всему коридору, и, содрогнувшись, замерла.

– Это лучшее из всего, что у меня когда-либо было, – выдохнула она. – Ты наверняка думаешь, что я ужасная шлюха, но это было лучшее из всего.

Раньше я никогда не слышал от нее ничего подобного, и мне стало интересно, а так ли хороши их отношения с Борисом, как он их описывал.

– Ты же считаешь меня шлюхой? – снова спросила она, но, прежде чем я успел дать какой-нибудь продуманный ответ, она хихикнула в темноте. – Лучше быть хорошей шлюхой, чем скучающей домохозяйкой!

– Не только хорошей, но и дорогой, – сказал я и, поддавшись порыву, встал, достал конверт с десятью стодолларовыми купюрами и бросил его на подушку. – Un petit cadeau, chérie[25]. Наш венгерский друг оказался слишком горд, чтобы его принять.

Татана включила прикроватную лампу, заглянула в конверт и широко раскрыла глаза.

– Хочешь сказать, это мне?

– При условии, что сегодня вечером ты угощаешь нас ужином. Ресторан выбирает Борис.

– А-а! – Она сжала конверт. – Даже если я шлюха, Том, сегодня ты останешься с нами? Пожалуйста.

– Я останусь с тобой, – сказал я, но мне казалось, что ничуть не приблизился к ее пониманию.

Прошло еще полчаса, прежде чем я смог уговорить Татану спуститься вниз, где Борис вовсю уминал очередной торт, на этот раз ромовую бабу с засахаренными вишнями в ликере, грецкими орехами и ананасом.