Барвиха[26], октябрь 1952 года.

Я стараюсь держаться подальше от съезда, поскольку признаки очевидны. Политбюро упразднено, вместо него партийный Президиум, в состав которого входят по меньшей мере шестнадцать никому не известных людей – приспешников Хозяина, несомненно готовых исполнять его малейшие прихоти. Фактически, ясно, что он намерен всех нас полностью уничтожить и начать все с новой партией, возможно, даже с совершенно новой политической философией.

Но самое зловещее в работе съезда – это его постоянный рефрен: бдительность – или, скорее, ее отсутствие. У каждого самодовольного партийного деятеля, который поднимается на трибуну, на устах это слово как часть катехизиса. Бдительность – и террор. И конечно же, евреи. Ведь евреи повсюду – микробы общества, безродные космополиты, экономические саботажники и культурные паразиты, преданные Израилю и его сионистско-американским покровителям. И кто же позволил этим паразитам размножаться – проникать в каждый драгоценный уголок советской жизни, – как не силы госбезопасности? Более того, я слышу, что шепчутся не только о том, что я «защитник евреев», но и о том, что я сам еврей!

И есть еще кое-что – настоящая заноза в боку, снова появился этот отвратительный Поскребышев, вышедший на первый план и доминирующий на всем съезде, в то время как Хозяин скромно сидит в третьем ряду или скромно принимает аплодисменты. Что касается П., я думал, что преподал ему урок три года назад, или, может быть, это маленькая шутка Хозяина, что этот его горбатый наемник был послан обвинить меня в лени и даже в предательстве. П. слишком труслив, чтобы предать своего хозяина, но он, несомненно, с радостью обрушит на меня всю свою месть, на какую только способен!

Однако я горжусь тем, что меня еще не победили. Старый лис много раз пытался – особенно в «мингрельском деле» и заменой моего верного Абакумова этим мерзким червяком Игнатьевым, – но я все еще жив и далеко не бездействую!

Бдительность и террор. Пусть эти слова произносятся по буквам в каждой речи на Съезде. Они мне знакомы. На самом деле я понимаю их значение лучше, чем любой другой ныне живущий советский гражданин, включая даже самого Хозяина!

Барвиха, Москва, ноябрь 1952 года

Новости из Праги сегодня утром очень плохие[27]. Честно говоря, если бы рядом со мной не было моей милой, верной Нины, я бы, наверное, сломался. Даже старый Рудольф[28], кажется, окончательно сломался и публично признался в самых возмутительных выдумках – и все это в стране, которая когда-то гордилась тем, что была так называемой цивилизованной демократией западного образца, где нет ни одной советской военной части!

Возможно, я не из тех, кто будет слишком сильно оплакивать эти события, но я извлеку из них уроки и буду учиться на них. Я считаю себя опытным и умелым мастером в трюках Хозяина, но эта чешская история, пожалуй, самый грандиозный трюк из всех, и совершен без моего ведома!

Конечно, хитрый армянин Микоян заложил основу, а этот его соратник Лихачев[29], которого я даже в глаза не видел и который, похоже, живет в кармане у Хозяина, сделал все остальное. Видит Бог, эти чехи сделаны не из такого сурового материала, как старый Костов или этот проклятый Иосип Броз, так называемый «трубадур Уолл-стрит»![30]

Тем не менее Старик, похоже, перегибает палку, очевидно планируя вторую ежовщину[31] – ужасную, последнюю шутку, не только за счет партии, но и самой истории. Ведь я вижу, что в Праге они даже заставили этого несчастного юношу Фрейка, сына одного из обвиняемых, написать открытое письмо в «Руде право» и потребовать смертного приговора для своего отца – «моего самого большого и злейшего врага». Должен сказать, что подобные грубые методы личного давления мне совсем не по душе, особенно в такой цивилизованной стране, как Чехословакия, ведь, прибегая к подобному, мы явно перегибаем палку. Террор – это одно, абсурд – другое. И все же абсурд, похоже, стал нормой, а я хочу избежать ненужного риска.

Тем временем я разрабатываю планы на случай непредвиденных обстоятельств. Поручил Рафику подготовить полный перечень наших ресурсов. Численность Сил специального назначения составляет около 300 тысяч человек, и я думаю, что могу рассчитывать на абсолютную преданность их командиров – хотя бы потому, что они знают: как только я уйду, они уйдут тоже!

Также по стране дислоцировано 250 тысяч внутренних войск и железнодорожных войск, более 300 тысяч пограничных войск и еще 200 тысяч различных охранников, агентов и сотрудников в штатском, подчиняющихся различным командирам МВД. Кроме того, у нас есть семь полноценных бронетанковых дивизий в районе Москвы, еще две в окрестностях Ленинграда и четыре на Украине.

Но против этого я должен учитывать более пяти миллионов военнослужащих сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил, чьи командиры останутся верны официальному руководству. (Я рассматривал возможность вызова как можно большего числа маршалов и генералов и их ареста по прибытии; но решил, что это было бы преждевременно, пока Хозяин жив.)

Я также поручил Рафику стянуть в общей сложности 250 средних танков и 300 бронетранспортеров с тяжелыми пушками и огнеметами, причем вдвое большее количество в пределах дневного перехода от столицы.

В качестве крайней меры я также рассматривал возможность укрыться на Западе. Пока я контролирую пограничные войска, это не должно быть слишком сложно. Самолет – очевидный вариант, и я изучил различные пункты назначения в непосредственной близости: Финляндия, Западная Германия, западные оккупационные зоны Австрии и даже Турцию или Персию. Главная проблема будет заключаться в пограничных войсках на другой стороне, поскольку я не осмеливаюсь пытаться передать им сообщение.

Однако я бы сыграл в бегущего зайца, даже не дожидаясь, пока спустят гончих собак. Я не трус. На данный момент я предпочитаю стоять и сражаться.

Москва, январь 1953 года

Наконец разразилась буря. Псы войны спущены с цепи.

Вчера «Правда» опубликовала полный список врачей – девять профессоров медицины и семейных терапевтов, пятеро из которых евреи, – назвав их «убийцами в белых халатах», – фраза, которая могла выйти только из-под пера самого Хозяина, страдающего паранойей. Их обвиняют в том, что они отравили этих двух пьяных говнюков, Жданова[32] и его мерзкого паразита Щербакова[33], а также половину Генерального штаба – и все это по приказу британской и американской разведок!

Все девять, конечно же, признались. Об этом позаботился Игнатьев при поддержке Рюмина[34], хотя бы для того, чтобы спасти свою шкуру. (Мне сказали, что Игнатьев находился под сильным воздействием седативных препаратов с тех пор, как Хозяин ясно изложил ему свои приказы: «Игнатьев, бей их, бей и снова бей, – выбей из них признания, иначе я укорочу тебя на голову!»)

Но самое поразительное то, что Хозяину, похоже, все это сходит с рук. Причем не только с советским народом, который онемел от этих вспышек ненависти и национальной оторопи, но даже наши товарищи на Западе готовы, кажется, проглотить любую новую безумную ложь, как только Хозяин им ее подсунет.

Каждое утро мне приносят полный обзор западной социалистической прессы, и порой я чуть не плачу от мрачного юмора всего этого! Хуже всех французы: не только старые партийные приверженцы, готовые плясать под любую мелодию, которую мы им сыграем, но и некоторые представители великой парижской интеллигенции упиваются этими фантазиями так же ненасытно, как слепые котята блюдцем с молоком! Что за люди? Побитые Гитлером, теперь они пресмыкаются перед Хозяином!

В обычной ситуации я бы сейчас сидел в Кунцеве и наслаждался этой маленькой шуткой с самим Стариком, потому что ничто так его не веселит, как вид этих западных буржуазных отбросов, которые кивают и подпрыгивают по малейшему его капризу. Но, увы! Шутка, похоже, обернулась против меня. Если я не буду осторожен, то именно меня они будут поносить в своей марионеточной прессе, хором повторяя, что я величайший предатель из всех, – одному Богу известно, какие преступления Хозяин состряпает против меня!

Барвиха, январь 1953 года

«Правда» продолжает восхвалять презренную Тимашук[35], недавно награжденную орденом Ленина. А перо Хозяина повсюду, извергая яд и ненависть на всю страну, обрушиваясь с гневными тирадами на «треклятых врачей-убийц».

Но что еще хуже – теперь ежедневно появляются обличительные статьи против «гнусных шпионов и убийц, а также скрытых врагов, которых необходимо раздавить, как отвратительных паразитов», и эти статьи всегда заканчиваются призывом «покончить с отсутствием бдительности в наших рядах». Только полный идиот не прочтет между строк!

Тем временем травля несчастных евреев продолжается. Их изгоняют из министерств, университетов и школ, Академии наук – даже выбрасывают их из кафе и танцевальных залов[36]. Даже Георгий Максимилианович[37], который, кажется, единственный пользуется благосклонностью Хозяина, теряет самообладание. Он умный человек, холодный как рыба, но проявляет себя как верный союзник, которому я очень доверяю. Он настойчиво предлагает мне нарушить молчание и появиться в Кунцеве – показать свой характер, поболтав с Хозяином за несколькими бутылками вина. Георгий даже заходит так далеко, что утверждает, будто Старик одинок и тоскует по честной компании.

Но вчера, когда я ему позвонил – по обычному вопросу, касающемуся нового плана работы ГУЛАГа, – услышал лишь тихий насмешливый голос Поскребышева, злорадствующего по телефону: мол, Хозяин занят, слишком занят, чтобы поговорить со своим старым земляком и стражем социалистической безопасности, как он меня часто называл в прошлом.

Что ж, мне нужно продолжать держаться в тени и выжидать. Мой момент обязательно настанет – я в этом уверен, так же уверен, как и в том, что за этой долгой и мучительной зимой последует весна.

Барвиха, февраль 1953 года

Страх и паника охватили страну, словно раковая опухоль.

Москва, покрытая глубоким снегом, погрузилась в мертвую тишину. Половина министерств погружена во тьму, а ворота Кремля похожи на входы в гробницу. Даже старый лис, кажется, залег в Кунцеве, – он почти никогда не покидает свою нору, разве что изредка появляется в кинозале[38].

Георгий, который в последнее время постоянно к нам заглядывает, вчера вечером меня разозлил, сказав, что я боюсь Хозяина. Как будто мы все его не боимся! – почти вся толпа завороженно смотрит на него, как кролики на удава.

Он также сказал мне, что этот тупоголовый Молотов и злополучный Ворошилов почти мертвы. Хозяин, по-видимому, совершенно убежден, что они действительно – и уже много лет – являются агентами западных держав. В конце концов, он уверовал даже в собственные фантазии! – самой большой и второй по могуществу страной на Земле правит дряхлый маньяк.

В имении я утроил охрану и отправил Нину и Сергея обратно в Гагру. Лучше им держаться подальше от Москвы.

У меня снова потливость и дрожат руки. Без сомнения, мне следует сократить употребление алкоголя; но что касается медицинской помощи, то раньше было проще сделать тысячу абортов[39], чем сейчас вызвать к нам одного из этих несчастных московских врачей. (Шутят даже, что у тех врачей, кто до сих пор на свободе, настолько неловкие руки, что они стетоскоп не могут удержать неподвижно! А Георгий говорит, что ему с трудом удалось найти стоматолога для дочери, у которой разболелись зубы.)

И пока все это происходит, ко мне является этот несчастный Деканозов[40], жалуясь, что его больше часа продержали охранники у Спасских ворот[41]. Этот идиот оказался еще глупее, чем я думал! Ведь он не смеет приблизиться к Кремлю, пока там Хозяин, – но как только тот уходит, этот дурак думает только о своей ничтожной гордости! Иногда мне хочется, чтобы рядом со мной были люди покрепче, с которыми можно было бы разделить эти трудные времена. Слава богу за Надараю и его верных грузинских парней!

Барвиха, февраль 1953 года

Ситуация улучшается. Сегодня утром Рафик доложил, что подразделение Сил специального назначения проникло в Кремль и застрелило Косынкина[42] – якобы за сопротивление при задержании – и разоружило всех его людей. Это означает, что Московская область, за исключением Кунцева, относительно безопасна. Я только хотел бы иметь возможность положиться на некоторых этих маршалов и Генеральный штаб и напомнить им о 1938 годе – по крайней мере, настолько, чтобы они не теряли голову от любви и восхищения Стариком. Но эти солдаты – тупицы: у них плохая память и нет воображения, и они повинуются слепо, как бараны. Тем не менее я еще могу взять над ними верх, и тогда я буду обращаться с ними как с баранами!

Тем временем газетная кампания за последние сорок восемь часов затихла. (Возможно, эти послушные журналисты учуяли запах крови и смотрят, куда ветер дует!) Хозяин тоже не пошевелился в своем кабинете. Иногда я спрашиваю себя, не стал ли он на старости лет беспечен после более чем тридцати лет раболепного выписывания его задницы. Но нет! Подозрительность стала его второй натурой – и, как и все мы, он ждет момента, чтобы нанести удар.

Однако эта внезапная тишина после стольких недель безумия действительно жуткая. Нина и Сергей остаются в Гагре, и иногда я думаю, увижу ли я их когда-нибудь снова. Я пытаюсь поднять себе настроение, поручая Рафику регулярно снабжать меня девушками, но это обычные грубые, чересчур ретивые шлюхи из министерства. Честное слово, не осталось никакой утонченности!

В имении я держу мальчиков в постоянной готовности: даже свободное время они посвящают стрельбе из пистолета. (Я уже достаточно поднаторел, чтобы с пятидесяти метров попасть в голову из тульского пистолета 32-го калибра – даже дрожащими руками!) У меня также есть новая коллекция долгоиграющих пластинок с прелюдиями Шопена в исполнении Дину Липатти, помогающие, скоротать долгие вечера.

Возможность побега на Запад по-прежнему привлекательна: было бы, конечно, интересно посмотреть, как эти самодовольные американские буржуа отреагируют на появление самого ужасного архитектора коммунистического террора! И конечно, даже эти случайные заметки, несомненно, обеспечили бы мне приличное состояние – а кто станет отрицать, что небольшие сбережения в долларах помешают в старости? По крайней мере, лучше, чем закончить свои дни в бараке в Воркуте!

Тем не менее это было бы опасно – и я думаю не столько о повторении дела Троцкого, сколько о нацистском Гессе. Ведь кто мне гарантирует, что этим мягкотелым буржуазным лидерам не взбредет в голову обращаться со мной как с чудовищным преступником? Ведь пока многие западные люди по-прежнему считают Хозяина героическим соратником в Великой Отечественной войне против фашизма, а я всего лишь полицейский, у которого руки в крови. Я прямо представляю, как эти так называемые социал-демократы взбираются на свои моральные кафедры, чтобы произнести благочестивую проповедь о правах человека, памятуя, что я убийца их покойного ненаглядного Яна Масарика, не говоря уже о Катынском деле.

Также бессмысленно будет пытаться переложить вину на плечи Хозяина – всем нам этот урок преподал Нюрнберг! В любом случае я прямо слышу, как Старик бархатным голосом, используя всю свою хитрость, подольщается к ним, склоняя на свою сторону, предлагая обменять меня на какой-нибудь хитрый дипломатический ход – возможно, фальшивое предложение урегулировать корейскую проблему? Он заставит их есть конфеты с его рук, а меня они возьмут, выжмут из меня всю имеющуюся информацию, а потом выбросят, как высосанный апельсин.

И все же это приятное времяпрепровождение, даже просто представлять, о чем я мог бы заставить задуматься этих западных людей!

Но нет. Я принял решение. И оно единственное. Хозяин – старый плод, перезревший и прогоркший на верхушке дерева. Пришло время его стряхнуть.

В припаркованной машине сидело трое мужчин. За рулем – молодой человек в ветровке, рядом с ним – мужчина постарше с приплюснутым носом, у которого на коленях лежала брезентовая сумка. Оба в кожаных перчатках. Мужчина на заднем сиденье был одет в темный костюм и курил сигарету через мундштук цвета слоновой кости.

Это был старый «бьюик» с крадеными номерными знаками штата Нью-Йорк. Под приборной панелью был коротковолновый радиоприемник, настроенный на волну патрульной службы местной полиции.

Ночь была темная, и начинался летний дождь. Патрульная машина сообщила о своем местоположении на Восточной Сорок второй улице, направляясь на запад. Мужчина на заднем сиденье посмотрел на золотые часы и сказал:

– Пора. У вас сорок минут.

Он говорил с легким центральноевропейским акцентом.

Двое других вышли из машины и пошли по тротуару мимо рядов темных домов коричневого камня. Они посчитали номера, а затем остановились. Молодой человек в ветровке подбежал по ступенькам к двери с латунной панелью, на которой была выгравирована надпись «Берн, Хирш, инк.». Дверь была из темного полированного дерева с тройным замком и сигнализацией. За его спиной стоял мужчина постарше, наблюдая за улицей.

Юноша достал из-под ветровки сложенный полиэтиленовый пакет с чем-то похожим на набор хирургических инструментов; он выбрал короткий стальной штифт с двумя вертикальными крючками и вставил его в первый замок. Через сорок секунд дверь открылась. Сигнализация не сработала.

Юноша вошел в дом, за ним последовал пожилой мужчина, бесшумно закрыв за собой дверь. У обоих были карманные фонарики. Мужчина постарше первым пошел к лестнице. Лифта не было. На первом этаже они остановились у двери с надписью «Редакция». Она была не заперта. За ней находилась большая комната, со столами, пишущими машинками в чехлах, заваленными бумагами лотками для входящих и исходящих документов, и картотечным шкафом. Пожилой ткнул большим пальцем в потолок, и юноша вернулся к лестнице.

Старший подошел к картотечному шкафу. Тот был не заперт. Он выдвинул ящик с пометкой «В» и принялся перебирать стопку документов, писем, газетных вырезок, фотографий писателей, но единственное, что он вытащил, была телеграмма со словами: «^{СООБЩАЮ О БЕРИИ ВЫПЛАТА}ТРИСТА ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ ГРЕГОРИ ФОЛЬКСКАНТОНАЛЕ БАНК ЦЮРИХ. ДЕТТВАЙЛЕР».

Телеграмма была датирована одиннадцатью днями ранее. Он достал блокнот и старательно переписал слова, затем положил телеграмму на место и закрыл папку.

В этот момент сверху появился молодой человек.

– В столах ничего нет. Только сейф – с виду столетней давности. Ты взломаешь его перочинным ножом.

Пожилой мужчина последовал за ним на третий этаж, где была открыта дверь с надписью «С. Мискин, главный редактор. Личный кабинет». За ней серый ковер, черные кожаные кресла, шторы цвета красного апельсина, абстрактная обнаженная фигура, отделанные панелями холодильник и барный шкаф, диктофон, три телефона, 24-дюймовый цветной телевизор и миниатюрное дерево жакаранда. За деревом стоял сейф, похожий на викторианский сундук, с латунной ручкой и циферблатом с римскими цифрами.

Пожилой мужчина открыл свою брезентовую сумку, достал стетоскоп, приложил его к дверце сейфа и начал осторожно поворачивать циферблат. Минуты шли. По потолку скользил свет фар проезжающих машин; где-то на отдаленной улице взвыла и затихла полицейская сирена.

Пожилой мужчина остановился, чтобы посмотреть на часы.

– Черт возьми, чугун, – пробормотал он. – В те времена умели делать вещи из чугуна! Возможно, придется использовать горелку, – добавил он, – но это займет добрых двадцать минут.

– Спуститься вниз и предупредить его? – спросил молодой человек.

– Попробую еще раз, – сказал его напарник. – Три комбинации я уже угадал. И он сказал, чтобы это не выглядело как взлом.

Три минуты спустя раздался щелчок, латунная ручка опустилась, и железная дверь распахнулась. Внутри было три полки. На первой лежала стопка запечатанных документов; на второй – несколько стопок долларовых купюр в банковской упаковке. Две стопки стодолларовых, остальные – двадцатки и десятки. Мужчина их не тронул и обратился к верхней полке. Там лежало несколько книг в переплете простой серой бумаги и пять машинописных рукописей в синих пластиковых обложках с надписью печатными буквами «БЕРИЯ» и аккуратной пометкой под ним красной шариковой ручкой: «Из офиса не выносить». Он взял верхний экземпляр, закрыл дверцу сейфа и сказал:

– Хорошо, пошли!

Две минуты спустя они уже сидели в «бьюике». Пожилой мужчина передал машинописный текст и копию телеграммы человеку на заднем сиденье, который незаметно положил оба документа в толстый конверт с пометкой «Герр Дитрих Рош. Экспресс-авиаперевозки. Авиакомпания „Пан Америкен“ – Копенгаген».

– Аэропорт имени Кеннеди, – сказал он, – и быстро – у нас мало времени.

Они добрались до аэропорта за тридцать пять минут. У здания «Пан Америкен» мужчина с заднего сиденья вышел и поспешил через автоматические двери, а «бьюик» направился обратно в сторону Манхэттена.

Он подошел к стойке грузовых авиаперевозок, заполнил копию бланка, заплатил тридцать пять долларов и передал посылку девушке за стойкой. На улице он остановил такси, назвав адрес на Лонг-Айленде.

Рейс 427 авиакомпании «Пан Америкен» вылетел через пятьдесят минут. В 10:00 по местному времени самолет приземлился в аэропорту Каструп, Копенгаген, где светловолосый мужчина со швейцарским паспортом, в котором он был указан как герр Рош, забрал посылку и отнес ее к стойке «Аэрофлота». Он коротко поговорил с человеком за стойкой, который открыл выход и проводил его в подсобное помещение.

Через два часа посылка вылетела рейсом 099 авиакомпании «Аэрофлот» в Москву. Она прибыла через три часа и пятьдесят минут, и ее забрали прямо с борта самолета двое мужчин, подъехавших к самолету на лимузине ЗИС. Менее чем через полчаса посылка лежала на письменном столе в здании на площади Дзержинского, на котором значилось «КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

Вся эта цепочка событий начала раскручиваться менее чем за тридцать шесть часов до этого, когда мистер Сай Ми-скин, главный редактор издательства «Берн, Хирш», созвал пресс-конференцию в нью-йоркском отеле «Плаза». На ней присутствовало около дюжины журналистов, большинство из международных информационных агентств, а также литературные редакторы серьезных журналов.

Конференция продолжалась менее пяти минут, когда стало ясно, что сообщение Сая Мискина обещает стать мировой политической сенсацией.

– Но определенно не для слабонервных, – сказал Ми-скин, покачивая головой, пока журналисты что-то яростно записывали в свои блокноты.

Он продолжил объяснять, что оригинал рукописи был написан на мингрельском диалекте грузинского языка и что «Берн, Хирш» в условиях строжайшей секретности наняли трех ведущих лингвистов страны для перевода работы на английский язык. Оригинал на мингрельском языке уже был передан экспертам-криминалистам, которые смогли подтвердить, что и бумага, и марка пишущей машинки советского производства и им от двадцати до тридцати лет. До сих пор не было представлено никаких доказательств, опровергающих подлинность машинописного текста.

После речи Мискина последовал шквал вопросов, в основном касающихся личности человека, который вывез рукопись из России.

– У нас есть подписанное под присягой заявление, – сказал Мискин, – которое в настоящее время хранится в нью-йоркском банке, от гражданина Восточной Европы, подробно описывающее, как произведение было контрабандой вывезено из Советского Союза в некое государство-сателлит СССР, откуда затем было доставлено на Запад третьей стороной.

– Сколько «Берн, Хирш» платят за книгу? – спросил кто-то.

Мискин колебался. Чарльз Уитмор не хотел раскрывать никаких подробностей об опционе или полной цене до публикации работы.

– Сумма превышает миллион долларов, – наконец сказал Мискин, – что дает эксклюзивные мировые права.

Было задано еще несколько вопросов о том, консультировались ли с Госдепартаментом по поводу возможных политических последствий, на что Мискин отвечать отказался, и какие мнения, если таковые были, высказали по поводу книги советологи. На это Мискин ответил, что профессор Отто Круль из Гарвардского центра международных отношений не смог найти никаких веских оснований сомневаться в подлинности работы.

На этом он поблагодарил журналистов и объявил конференцию закрытой.

Агентство Ассошиэйтед Пресс и агентство Юнайтед Пресс Интернэшнл передали первое сообщение по телеграфным каналам сразу после 8:45 по восточному времени. Десять минут спустя одна копия оказалась на столе младшего сотрудника Госдепартамента, а другая – в Центральном разведывательном управлении в Лэнгли, штат Вирджиния.

В 4 часа утра по московскому времени ТАСС пиратски – не заплатив за услугу – скопировал этот репортаж у информационных агентств. Сотрудники агентства немедленно позвонили в американский отдел Министерства иностранных дел, где ночной дежурный решил, что новость заслуживает звонка по секретной линии домой министру иностранных дел Андрею Громыко.

Ответ Громыко последовал незамедлительно. В 7 часов в министерстве состоялось совещание на высшем уровне, которое провел Юрий Андропов как председатель Комитета государственной безопасности. На этом совещании было принято единственное решение: представитель советского посольства в Вашингтоне должен немедленно отправиться в Нью-Йорк и связаться с человеком по фамилии Риттингер, натурализованным литовцем, владельцем небольшого фотоагентства, время от времени выполнявшим поручения посольства, в основном связанные с секретной информацией низкого уровня. Считалось, что он не находится под подозрением у американских властей, и у него также есть связи с нью-йоркским преступным миром. За три тысячи долларов Риттингер должен договориться о найме пары взломщиков для проникновения на второй этаж издательства «Берн, Хирш» и завладения экземпляром английского перевода.

Как только машинописный текст попал в штаб-квартиру КГБ, команда англоязычных экспертов в течение двадцати четырех часов составляла подробный конспект работы (на полный русский перевод не было времени), с приказом, чтобы к полудню следующего дня он был на столе у председателя Андропова.

Тем временем Государственный департамент потребовал, чтобы ему немедленно доставили копии книги, пообещав, что работа будет рассматриваться как секретный документ. Мискин передал эту просьбу Уитмору по телефону, и тот, предвидя ее, дал согласие.

Вместе с тем Мискина серьезно встревожило обнаружение пропажи копии перевода. Он с соблюдением мер предосторожности опросил всех сотрудников, имевших доступ в его кабинет, но безрезультатно. Тогда он приказал обыскать все здание, затем связался с типографией, которая сделала копии машинописного текста, но по-прежнему тщетно. Признаков взлома не было, и Мискин не сообщил об инциденте ни в полицию, ни Уитмору, поскольку знал, что копии следовало немедленно поместить в банк вместе с оригиналом на мингрельском языке.

В тот же день машинопись на английском языке была передана в типографию с условием, что работу будут выполнять только самые надежные люди, а корректурные экземпляры будут доставлены в течение десяти дней. Мискину также пришлось отбиваться от требований ряда академических соперников профессора Круля, чтобы им тоже разрешили изучить работу и высказать свое мнение о ее подлинности.

К вечеру Мискин проглотил три таблетки транквилизатора и выпил четыре двойных мартини, после чего отключил личный телефон и в изнеможении заснул, молясь о том, чтобы в ближайшие несколько недель не случилось какого-нибудь ужасного открытия, которое разрушит величайший проект в его карьере.

Александр Димитров, для друзей и коллег просто Саша, был заместителем главного редактора московского журнала с самым большим в мире тиражом – около тридцати миллионов читателей, преимущественно молодежи со всего Советского Союза.

На следующий день после совещания на высшем уровне в КГБ он вышел из своего кабинета, сел в «Мерседес-280» с шофером, закинул ноги на переднее сиденье и закурил сигару «Romeo y Julieta» из обтянутой свиной кожей коробки.

Шофер, не выключавший двигатель, сердито посмотрев на Димитрова в зеркало заднего вида, резко рванул с места. Саша опоздал на встречу на площади Дзержинского почти на двадцать минут, но не волновался. Он производил впечатление человека, которого мало что волновало. Его положение в советской иерархии было одновременно уникальным и парадоксальным. Помимо работы в журнале, он был официальным советником Министерства культуры и неофициальным советником КГБ. В период наступившей после 1956 года «оттепели» он приобрел репутацию одной из самых ярких молодых «либеральных» звезд в начале правления Хрущева, когда он отвечал за появление в России многих противоречивых западных книг и фильмов. Он также много путешествовал по Западу; свободно говорил по-французски, по-немецки, по-итальянски и по-английски с трансатлантическим акцентом и поддерживал тесные связи с ведущими представителями интеллигенции этих стран. Также он хорошо знал не только западную культуру, но и работу, и психологию различных западных средств массовой информации. Именно поэтому Комитет государственной безопасности обратился к нему в связи с этим угрожающим кризисом, связанным с предполагаемыми «дневниками Берии».

Саше было чуть за сорок, хотя выглядел он моложе, был высок и привлекателен: очень смуглый для русского, с низкими бровями, черными и блестящими, как конский волос. В Париже его окрестили «ковбоем» – образ, который он с удовольствием культивировал. Сегодня на нем был серовато-коричневый пиджак и расстегнутая у горла рубашка в цветочек, узел галстука свободно сдвинут, а также ему не помешало бы побриться.

В Москве стояла сильная жара, шофер закрыл все окна и включил кондиционер. До Лубянки было пять минут езды, и через мгновение Саша взял с полки под задним окном электробритву на батарейках и принялся тереть ею свою смуглую челюсть.

Он знал, что его связь с Комитетом была зыбкой. Многие высокопоставленные чиновники и аппаратчики его ненавидели и не доверяли ему, но более проницательные партийные руководители понимали его ценность. Помимо своих специальных знаний и опыта, Саша был душой компании. Важные западные гости, подавленные мрачностью и жесткостью режима, находили в нем радость и ободрение; он подтверждал их самые радужные иллюзии относительно русских: он пил, распутничал и отпускал непочтительные шутки в адрес властей. Но прежде всего он был верным членом партии. Закоснелая бюрократия системы, полицейский произвол, цензура, репрессии, подавление искусства – все это он считал преходящим. Саша Димитров был амбициозным романтиком, а также бессовестным бонвиваном, жившим на баснословную зарплату в четырехкомнатной квартире с видом на Москву-реку и даче на берегу Черного моря. Хозяева оценивали его правильно: опасность того, что он сбежит, была невелика; ему было что терять.

«Мерседес» подъехал к шестиэтажному зданию на площади Дзержинского. У дверей Саша показал свой пропуск, поправил галстук, однако верхнюю пуговицу так и не застегнул и поднялся на лифте на четвертый этаж.