Шли дни; наступил разгар лета, первый черновик машинописного текста на английском и русском языках был готов более чем на три четверти, а мы с Борисом все еще оставались в хороших отношениях.

Развитие этого брака по писанию было непростым, порой горьким, но при этом сохраняло определенный ритм, диктуемый Борисом – независимо от его пассивной «женской» роли при создании сладострастных эскапад Берии или доминирующей мужской ипостаси, когда мы продирались сквозь политические разоблачения.

Затем наступил перелом. Как и во всех браках, где один из партнеров с отчаянным терпением пытается сохранить отношения, наступает момент, когда терпение лопается: неверное слово, впадение в резонерство – и все здание рушится. И как всегда в подобных браках, кризис между мной и Борисом наступил внезапно, без предупреждения.

Было еще рано, когда все началось. Борис уже сидел за столом на террасе, раздевшись до шорт, его плечи и макушка блестели, как свежесваренные креветки. Он услышал стук моих сандалий по ступенькам и поднял на меня взгляд от стопки заметок.

– А, товарищ. Сегодня мы учиним настоящее безобразие!

– Безобразие? – осторожно спросил я.

Как обычно, вся эта масса лежащих перед ним кириллических каракулей, кружочков, подчеркиваний и зачеркиваний мне ничего не говорила. Борис сально мне подмигнул и потянулся за своим обязательным бокалом «Фернет Бранка».

– Это будет настоящее крупное безобразие, – сказал он, кивая, и опрокинул в себя бокал, даже не поморщившись.

– Что за безобразие? – спросил я, садясь на небольшую стенку перед ним.

– А! – Он громко хлопнул себя по бедрам. – Мы возьмем все советское руководство, всех ублюдков до единого, поместим их прямо под прожектор бестселлера номер один в мировом списке продаж, а потом мы с этой потрясающей высоты их обосрем! – Он разразился смехом, похожим на собачий лай. – Mon cher, мы будем обсирать их до тех пор, пока они не окажутся по уши в дерьме. Мы уничтожим их!

– Ты имеешь в виду нынешнее руководство?

– Конечно. Уничтожим каждого из них! Мы расправимся с ними очень хитро, понимаешь, не напрямую, поскольку, когда старик Берия находился у власти, большинство из них были мелкими сошками. Но мы их упомянем – словом здесь, словом там, – понимаешь, это будет мастерство высочайшего полета. А когда мы закончим, от каждого из них будет разить, как от старого трупа!

Борис откинулся на спинку кресла, широко улыбаясь. Я устало смотрел на него. День предстоял долгий и жаркий.

– Мы их уже обосрали, – наконец сказал я. – По крайней мере, премьер-министра – в связи с «ленинградским делом».

– А, это был пустяк! Я поразмыслил и решил, что в этой игре подрыва репутации нам не следует забывать, с кем мы связались. «Ленинградское дело» – это старая история. Берия может изложить свою версию событий, но это всего лишь его версия. А он – и все об этом знают – был отъявленный лжец, в чем и заключался его великий гений!

– Но если все об этом знают, ему все равно не поверят.

Однако это странное логическое противоречие не принесло мне облегчения, я чувствовал, что оно скрывает какой-то дьявольский внутренний подвох.

– Это верно, – медленно произнес он, – но лишь отчасти. Видишь ли, если мы действительно хотим притянуть нынешнее руководство к обвинению в преступлениях Берии и Сталина, подходить к этому нужно не только с политической точки зрения. В политическом плане нынешнее руководство знает все скелеты в шкафу друг у друга – все преступления и слабости. Они знают, например, действительно ли Алексей Косыгин замешан в «ленинградском деле», и если да, то насколько глубоко. Когда это появится в нашей книге, ему, безусловно, будет крайне неловко, но это его не скомпрометирует. И даже если книга попадет в самиздат, в России ее прочтут всего несколько тысяч человек. Кроме того, что-то вроде «ленинградского дела» уже давно в прошлом.

– Несколько недель назад ты говорил совсем другое.

– Может, и так. Но у меня было время подумать. И я решил, что нет смысла просто очернять руководство старыми политическими историями. Нам нужно что-то более тонкое, более личное – что-то, что пробьет их броню и пристанет, как деготь!

Я ничего не сказал. Борис поерзал задницей, хрустнув плетеной лозой, и продолжал:

– Понимаешь, mon cher, чтобы действительно хорошо очернить систему, нам надо найти нечто неизвестное остальному руководству. Не то, что они сразу же назовут очередной пропагандистской ложью из архивов ЦРУ, и что, как они знают, не соответствует действительности а то, во что они поверят – нечто одновременно простое и шокирующее. Нечто такое, что людям нелегко опровергнуть, даже если это исходит от самого Берии, по той простой причине, что это вполне может быть правдой! – Он откинулся на спинку стула и улыбнулся мне, сияя от восторга. – Представляешь, к чему я клоню, mon cher?

– Ярко.

Он потер руки и усмехнулся:

– В России говорят: «Лучший обман – как маргарин, в нем должно быть минимум десять процентов масла». Масло – это правда, и вся наша ложь будет содержать минимум десять процентов правды. Ясно?

– Нет. Ты говоришь, что нам нужно хорошенько заняться очернительством. Я думал, что мы занимаемся надувательством – надувательством широкой читающей публики на Западе и советологов в частности. Верно?

– Верно. Но какой смысл в надувательстве, если мы немного не подтасуем факты?

– С какой стати нам вообще нужно заниматься клеветой?

– Какого черта мы вообще пишем эту чертову книгу? – заорал он. – Скажи мне, в чем, черт возьми, смысл?

– Деньги, Борис.

Я встал и повернулся к ступенькам.

– Деньги и безопасность. Чтобы погасить долг в банке, купить новую машину и валяться на безлюдном пляже с красоткой, не думать каждый месяц о зарплате и не потеть всякий раз, открывая газету или регистрируясь в отеле, готовый собрать вещи и лететь в полночь на край света на самом быстром самолете от полудюжины висящих на хвосте агентов Интерпола.

Я остановился на верхней ступеньке лестницы.

– В этом, черт возьми, смысл, Борис.

Он заорал:

– При чем тут Интерпол?

Но я не ответил. Не ответил по той простой причине, что ответ был только один, и он со всеми его омерзительными вариациями Борису был известен даже лучше, чем мне. Он просто провоцировал меня на бессмысленный спор. Его голос донесся до меня в дом, эхом отражаясь от каменной кухни:

– Ты просто напуган, как чертов школьник!

Я сварил в кастрюльке крепкого черного кофе, перелил его в глиняный кувшин, поставил на поднос с двумя пиалами и вынес на улицу. Борис замолчал и снова склонился над своими заметками, что-то быстро записывая. Он подождал, пока я поставлю поднос, а затем со своей хитрой ухмылкой посмотрел на меня.

– Что ты знаешь об Александре Шелепине?

– О Шелепине? – Я пожал плечами. – Ничего особенного, если не считать его фотографий. Красивый, холодный, жесткий. Раньше возглавлял КГБ, а теперь председатель того, что они в шутку называют своими профсоюзами. – Я отпил кофе, держа пиалу обеими руками. – А почему ты спрашиваешь? Мы его еще не трогали, – осторожно добавил я, видя, как лицо Бориса расплывается в широкой улыбке.

– Пока нет, mon cher. Но время еще есть. – И он обвел жирным кружком одно из имен в своей тетради. – Шелепин – настоящий злодей номер один, неосталинист чистейшей воды. По возрасту участвовал в чистках, но был не настолько важен, чтобы самому попасть под удар. С 1952 года – в разгар второго сталинского террора – он возглавлял комсомол, а также был членом Всемирной федерации демократической молодежи, где отвечал за противодействие буржуазной пропаганде. В 1958 году он возглавил КГБ, пока старина Никита не сбил с него спесь в 1961 году. Сейчас считается одним из самых честолюбивых и опасных младотурок Кремля – и, несомненно, планирует возвращение.

Он замолчал, покусывая костяшки больших пальцев.

– Думаю, мы сыграем несколько партий с товарищем Шелепиным. Берия мог его видеть в деле во главе комсомола. Предположим, молодой Александр Шелепин очень любил своих молодых комсомольцев? Даже юных мальчиков?

Он наклонился вперед, вдыхая горькие испарения «Фернета Бранка».

– Тебе нравится эта идея?

– Нет.

Я отстранился и налил себе еще кофе. Я понял, что следующие несколько минут будут решающими.

– Идея забавная, – наконец произнес я, – но она не пройдет.

– Почему нет? Потому что никто не поверит? Ха! Как только они поверят в подлинность книги, они поверят чему угодно, в особенности подробностям о сексуальной жизни руководства.

– Ты снова сам себе противоречишь, – сказал я. – Ты только что говорил, будто люди не поверят Берии, потому что он – отъявленный лжец и все об этом знают.

– Да, но только в политической сфере, mon cher. В сплетни о сексуальной жизни люди верят охотнее, в особенности пуритане. А русские в душе пуритане, и в первую очередь высшее коммунистическое руководство.

– Кого мы пытаемся убедить, Борис, – читающую публику свободного мира или кремлевских начальников?

– Если коротко, отвечу вашей поговоркой: шесть одного и полдюжины другого. Но ты, кажется, недоволен?

– Борис, боюсь, что ты угробишь все наше предприятие.

– Угроблю?

– Угробишь. Полностью.

Я поставил пустую кофейную чашку и, подавшись вперед, принялся по пунктам перечислять причины:

– Пункт первый. Не станешь спорить, что тот, кому мы предъявим книгу, с самого начала будет склонен считать ее подделкой? Верно. Поэтому очернять нынешнее руководство грязными сплетнями об их сексуальной жизни – это грубая подделка, достойная какого-нибудь второразрядного сотрудника ЦРУ или, что более вероятно, какой-нибудь чокнутой эмигрантской организации. Нет, Борис. Это дешево, это элементарно, и это чертовски очевидно.

Пункт второй. Предположим, кто-то на это поведется – тогда мы поднимем против себя целую кучу ведомств. Во-первых, Государственный департамент. Начнем с того, что там не любят, когда кто-то – кто-то другой, разумеется, – раскачивает лодку. И когда какой-нибудь полный ноль или группа таких полных нолей примется распространять клеветнические измышления о действующем советском правительстве, их привлекут к ответу. Правительства в подобных ситуациях, как правило, объединяются, не говоря уж об издателях. В конце концов, в следующий раз анонимная помощница или секретарша придаст огласке свои постельные разговоры с какой-нибудь шишкой из Белого дома или английского правительства. Говорю тебе, Борис, мы, возможно, начинаем совершенно новый вид политического убийства – ты вправду этого хочешь?

И к моему отчаянию, я увидел, как по его лицу снова расплылась эта наглая ухмылка.

– Пункт третий, – продолжал я. – Сами советские власти проявят интерес. Очень большой интерес, Борис, что означает КГБ. И когда за нами примется охотиться самая оснащенная разведывательная служба в мире, нам не поздоровится. Потому что, если будет оказано давление – а оно обязательно будет оказано! – нам будет трудно переводить наши деньги. Даже швейцарские банки больше не неприкосновенны, как обнаружили Клиффорд Ирвинг и его жена. В результате нам с тобой, Борис, придется пуститься в бега по каким-нибудь южноамериканским болотам, подмасливая долларовыми купюрами каждый вооруженный патруль, который спросит у нас документы. Никакого пустынного пляжа, Борис, никаких прекрасных блондинок или ледяного шампанского, – и я видел, как он сглотнул, представив себе эту картину, – на самом деле ни мира, ни безопасности до конца наших дней, пока нас либо не ликвидируют, как принято выражаться в ЦРУ, либо не прикончат из пистолета с глушителем пулей с цианидом, на чем собаку съели твои соотечественники.

Он сидел, печально глядя на меня, и на мгновение мне показалось, что я до него достучался. Я встал, чтобы долить кофе, и услышал, как он усмехнулся:

– Бедный старина Том! Вот что бывает, когда пишешь художественную литературу, – становишься жертвой собственных фантазий.

– Думаешь, КГБ – это фантазия? – спросил я.

Борис покачал головой:

– Mon cher, если хочешь писать художественную литературу, пиши. Но пиши со мной. А если какие-то детали не соответствуют твоему тонкому английскому вкусу, то можешь просто убираться. Пиши свою книгу. А я напишу нашу.

Он вернулся к своим записям, а затем сказал, как будто между нами не было ни спора, ни даже разногласия:

– Думаю, начнем с Шелепина. На первый взгляд – ничего особенного. Просто небольшой отрывок тут, небольшой отрывок там: неодобрительное замечание Берии, считающего с позиций высоких стандартов грузинской мужественности пристрастия молодого Шелепина отвратительными. Ведь нужно помнить, что за вычетом возраста согласия старый ублюдок Берия был абсолютно гетеросексуален. Он, безусловно, не одобрил бы любые шалости со здоровыми молодыми комсомольцами.

А потом у нас Брежнев – этот тщеславный, высокомерный насильник Чехословакии! Мы возьмем его и хорошенько пригвоздим. Молодой аппаратчик тридцатых годов, обучавшийся своему ремеслу у Берии и его «банды» и пробивающий себе дорогу наверх, оказывая им небольшие услуги. Ведь в последние дни правления Сталина молодой Брежнев прибыл в Москву, где его принял Георгий Александров, сталинский прихвостень, впоследствии назначенный министром культуры. Сейчас он работает в Институте философии в Минске, но думаю, что он не доставит нам проблем!

– Почему он?

Борис потер руки, тихонько хмыкнув от удовольствия.

– Александров устраивал в своем доме в Москве знаменитые оргии – оргии, специально организованные для Берии и его друзей. Приглашали молодых актрис, после хорошего ужина их раздевали догола и обмазывали сливками, которые гости слизывали! И, помимо Берии, среди этих гостей были очень известные деятели советской культуры. Например, Сергей Михалков, знаменитый детский писатель и автор басен, чьи произведения до сих пор продаются миллионными тиражами и который сегодня является секретарем Московского отделения Союза писателей. А еще Вадим Кожевников, автор низкопробных военных романов, и Борис Чирков, великая звезда довоенного советского кино, чья жена Степанида была одной из любовниц Берии. Оба были не только большими друзьями Александрова, но и знали молодого Брежнева в годы его становления. – Он кивнул, и капли пота брызнули на лежащие перед ним записи. – Да, mon cher, думаю, мы можем неплохо повеселиться с этими мальчишками! – Он оперся обеими руками на стол и с трудом поднялся на ноги. – Заставим попотеть все Политбюро – каждого, черт возьми!

– Борис, откуда ты все это знаешь?

– А! – улыбнулся он и направился к кухне. – У меня есть источники, товарищ. Мой отец, как я тебе уже говорил, когда-то был очень близок к руководству. Хотя, разумеется, – быстро добавил он, – ни на одной из оргий Александрова он никогда не присутствовал.

– Разумеется, нет.

Теперь пришел мой черед улыбаться, хотя ситуация по-прежнему казалась мне совсем не смешной.

Борис остановился на ступеньках.

– Мой отец был ученым, – нахмурившись, произнес он. – Он был далек от политики. Вел себя безупречно.

Я кивнул.

– А помощь Дядюшке Джо в создании атомных бомб не политика?

Я увидел, как у него на скулах заиграли желваки, а пот заструился по лицу, как вода по ветровому стеклу, не смахиваемая дворниками.

– Это клевета, – пробормотал он, – чертова клевета! – и сжал кулаки размером с два кокоса. – Повтори, и я подам на тебя в суд.

– Лучше позови в свидетели синьора Гоки, – сказал я.

Борис сделал шаг вперед. Его глаза закатились, живот затрясся; он рыгнул, а затем внезапно расхохотался:

– Том, старый мерзавец. Пойду возьму бутылку вина, а потом мы займемся настоящей работой!

Я понял, что это безнадежно. То, что начиналось как шутливый рыцарский поединок, превратилось в рискованную затею. Вскоре Борис сидел под виноградными лозами с большой бутылкой местного вина под рукой и что-то усердно писал – на этот раз по-английски. Моя небольшая проповедь об опасностях международных разведывательных организаций его не обескуражила, напротив, казалось, еще больше вдохновила, и на этот раз его неразборчивые каракули предназначались мне – длинный список советских руководителей, большинство из них были всемирно известны, а остальные занимали важные посты за кулисами дипломатической сцены.

Он принялся зачитывать список, будто делая перекличку, сопровождая каждое имя личными данными, краткой биографией и малейшими деталями, способными хотя бы отдаленно связать его со сталинским террором. Это было впечатляюще профессиональное, даже научное выступление; и, слушая, я задавался вопросом, что бы сказали о нем другие: те элегантные эмансипированные женщины высоко над Мэдисон-авеню и Пятой авеню, красящие ногти и высказывающие свое мнение своим главным редакторам; или те суровые парни в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, звонящие по зашифрованным каналам, просеивающие всех советологов и академических графоманов, сверяющие каждое имя, дату и деталь по множеству архивов и документов, оставляя после себя вытянутые лица и горы напоминающих конфетти розовых записок.

Времени подумать, а что предпримут в том шестиэтажном здании на площади Дзержинского, у меня не было, потому что меня больше беспокоило, как бы не сорваться на Бориса. Все старые уловки – пойти поплавать, поехать прогуляться в город, отвлечь его другими любопытными фактами – явно были бесполезны. Слишком уж он упивался собой.

– Особенно деликатным я считаю момент, – заявил он, – когда товарищ Брежнев усваивает свои ханжеские взгляды на социалистическую литературу у ног Александрова и Михалкова, чтобы сегодня обвинять Солженицына в предательстве, и одновременно сует свой большой нос между бедер некой девицы…

– Ты говоришь о главе государства, – натянуто заметил я.

– Mon cher, глава государства – Подгорный. Брежнев – первый секретарь Коммунистической партии.

Я знал, что в тот момент мне следовало с ним порвать: сказать ему, что это не та книга, которую я хотел помочь ему написать, вернуть долг, собрать вещи и уйти.

Вместо этого я разделся и нырнул в бассейн. Я проплывал свои обычные шесть дорожек и к концу пятой продолжал размышлять, могут ли советские граждане подавать иски за клевету в британских и американских судах, а высунув голову, услышал стук русской пишущей машинки Бориса. Стук продолжался, пока я вытирался и одевался; он даже не поднял глаз, когда я спускался по ступенькам на террасу. Прервался он лишь на глоток вина и вновь застучал по машинке двумя короткими пальцами, склонившись над ней и тяжело дыша. Когда я остановился напротив него, он принялся нараспев произносить имя маршала Гречко, советского министра обороны.

– Еще один насильник Чехословакии, – сказал он. – В 1945 году Гречко служил в подразделении Красной армии в Германии, которое поддерживало связь с британскими и американскими оккупационными силами. Берия проявлял к Германии особый интерес и мог иметь дела с Гречко или, скорее, с его начальством. Я предполагаю, что у будущего министра обороны тоже были личные интересы – может, он хотел нелегально подзаработать немного западной валюты, продавая военные секреты? Берия об этом узнал и заключил с ним сделку. Молодой Гречко частично расплатился западными секретами, которые он лично передал Берии. Мы скажем, что его связным был некто по фамилии Харви, – в американской армии среди офицеров среднего звена всегда есть кто-то по фамилии Харви. В подробности вдаваться не нужно – хватает беглого упоминания. Но если в этом окажется хоть капля правды, человек будет уничтожен.

– Почему Берия не приказал его расстрелять?

Борис отпил вина и на мгновение задумался.

– Он был ему полезен. Полезных приспешников Берия любил – расстреливал он только приспешников с принципами. Или беспринципных за сотрудничество с соперничающей властной группировкой.

– В конце концов, он бы его расстрелял, – сказал я, потягивая сигару, пока Борис смотрел на холмы, окутанные маревом от жары. Даже высокие кипарисы сливались с пепельно-серыми оливковыми деревьями.

– Будем считать, что будущему министру повезло. Или, быть может, Берия просто его любил? – сказал он и, наконец, повернулся, улыбаясь. – Быть любимцем Берии – это величайшее проклятие!

Я неспешно обошел дом, где на заднем дворе стоял мой «ситроен», припаркованный рядом с сараем для инструментов Гоки, сел и захлопнул дверь. Гидравлическая подвеска как раз закончила поднимать машину достаточно высоко, чтобы преодолеть крутой участок дороги, когда я заметил в зеркале заднего вида, как ко мне несется Борис.

– У нас хватит еды на обед! – пропыхтел он, просовывая лицо в пассажирское окно. – Но купи хорошей телятины. Сегодня вечером у нас будет эскалоп а-ля крем!

Я убрал ногу с тормоза, и машина покатилась вперед. Позади меня взметнулось облако пыли, вьющееся по склону холма, словно желтая дымовая завеса; а за пылью – твердолобый, много пьющий русский фанатик, казавшийся невосприимчивым к доводам разума и здравого смысла. Но, пожалуй, самой серьезной проблемой, с которой я столкнулся после нескольких недель сотрудничества с Борисом, было отсутствие четких критериев, по которым можно было бы определить ценность нашей работы. В отличие от романа она не зависела от темпа или сюжета, элегантности стиля или точности изображения персонажей; это произведение не было и простым исследованием, основанным на тщательном изучении и точной оценке фактов. Вместо этого наш труд до сих пор сводился к нагромождению правд, полуправд, фантазий, лжи и неуловимых подробностей, каждая вроде отдельной детали космической ракеты, и отказ одной приведет к мгновенной катастрофе остальных.

Мы с Борисом занимались литературной подделкой, предназначенной ввести в заблуждение, но относительно редкой формой искусства, чьи правила до сих пор оставались весьма расплывчатыми. Я задавался вопросом: в какой именно момент авторство поддельного дневника мертвого убийцы становится уголовным преступлением? А если само это произведение даже после разоблачения окажется литературной удачей? Или по закону успех лишь усугубляет преступление? Но как этот закон выглядит с точки зрения норм международного права?

По дороге в Гайоле я пытался вспомнить подробности судебного разбирательства по делу Хьюза и Ирвинга. На главной улице было очень тихо и жарко. Даже летом в этот уголок Тосканы редко заезжали туристы. Я сел на стул у единственного кафе, в тени стены, и заказал кофе у небритого старика в белом фартуке. Вышла кошка, покосилась на меня, а затем тихо удалилась, едва не задевая дорожную пыль своим тощим брюшком. Я подумал о нашем громоздком машинописном тексте на английском и русском и о Борисе, стучащем по пишущей машинке, потеющем, пьющем и разрушающем все наше совместное творение. Или даже если он его не разрушал, то превращал в нечто настолько опасное, что оно взорвется у нас перед носом, прежде чем мы успеем обналичить хотя бы один швейцарский чек.

Я понял, что в этой новой игре по политическому очернительству я беспомощен: у Бориса были не только все козыри – обширный «банк данных», который я с трудом понимал, не говоря уже о том, чтобы оспаривать, – но и джокер: язык. Ибо, когда дело дойдет до печатания окончательного варианта, он вставит в свои русские фрагменты все ядовитые подробности, какие только его душе угодны, – сутенерство, растление малолетних, содомию, государственную измену, – вводя их в плоть произведения, как смертельную инъекцию, а я, не зная не то что языка, а толком русского алфавита, не замечу даже повреждения кожи от укола.

Если бы Бориса просто интересовали деньги. Но, несмотря на всю его безудержную расточительность, жадность, одержимость азартными играми и сумбурную щедрость, он, казалось, полностью отошел от главной цели нашей работы. Он писал уже не для широкой публики, а назло небольшой группе ученых и еще меньшей компании аппаратчиков, правившей второй по могуществу державой на земле. Я уже представлял его девиз, когда он закончит работу над книгой: «Я построил часы – теперь я хочу услышать, как они тикают!»

В пыльной жаре меня пробрал озноб. Я выпил слишком много кофе, и у меня дрожали руки.

* * *

Когда я вернулся, Борис ел на кухне. Он ел стоя, руками, а его босые ноги оставили мокрые следы на каменном полу. Я заметил, что кутикулы его указательных пальцев огрубели от стальных клавиш пишущей машинки Каменева.

Я взял вилку, насадил на нее кусок дыни и сказал:

– Знаешь, что британцы до сих пор хранят досье на каждого англичанина, воевавшего в Испании? А ведь мы даже не полицейское государство.

Борис рассмеялся с набитым пармской ветчиной ртом.

– Те же самые идиоты, которые наняли Филби и отправили Гая Бёрджесса в Вашингтон?

– Американцы хранят свои архивы в огнеупорных туннелях, – продолжал я, – длиной несколько миль, глубиной шестьсот футов и за пределами радиуса поражения атомной бомбы средней мощности, сброшенной на центр Вашингтона. Когда ты заходишь в лифт, тебя фотографирует камера полароида, снимок вводится в компьютер, распознающий лицо еще до того, как ты успеваешь спуститься. В Сайгоне я встретил побывавшего в туннеле американца, и он сказал, что там даже охраны не было. Если компьютеру не нравится твое лицо, стальные двери просто не открываются, срабатывает сигнализация, и лифт резко возвращает тебя обратно на поверхность.

Борис отправил в рот кусочек ветчины, вытер пальцы о бермуды и повернулся к двери. На уличном столе лежала стопка напечатанных листов, раскиданных, как сломанный веер. Он сел, посмотрел на торчавший в пишущей машинке полунапечатанный лист, напечатал пару кириллических букв и с грохотом, похожим на звук плохо смазанной трещотки, вернул каретку назад.

– Mon cher, позволь мне кое-что тебе сказать. Вы, англичане и американцы, судите об эффективности ваших секретных служб в основном по шпионским романам. Ваш герой пьет польскую водку, а злодей заказывает к рыбе красное вино? Чистая фантазия! О реальных деталях вы ничего не знаете, что бы вам ни рассказал ваш друг в Сайгоне.

– Но ты-то знаешь? Например, о КГБ?

Я снова сел на террасный парапет напротив него.

– Борис, расскажи мне про КГБ.

Он бросил на меня быстрый подозрительный взгляд, затем налил себе остатки вина, мутно-желтого, как моча.

– Я не эксперт, у меня нет личного опыта, – сказал он, защищаясь. – Но могу сказать тебе, что они не так уж чертовски эффективны, как думает большинство западных обывателей. Типичный пример, скажем, произошел сразу после советского вторжения в Чехословакию в 1968 году. Министром иностранных дел Чехии в то время был Иржи Гаек, который в момент вторжения случайно оказался в Югославии и вылетел прямо в Нью-Йорк, где в ООН обрушился с критикой на русских. Москва смутилась, КГБ судорожно пытался найти компромат на министра. Они подумали, что им повезло, потому что в их досье говорилось, что Иржи Гаек – это псевдоним чешского еврейского писателя, настоящая фамилия Карпелес, который прославился в Пражскую весну Дубчека 1968 года так называемыми «либеральными» взглядами. Советская пресса немедленно осудила его как сионистского самозванца и подкрепила обвинения цитатами из его «антисоветских заявлений». Казалось, все шло хорошо – особенно антисемитский аспект, который всегда идет в России на ура, – пока министр иностранных дел не указал, что Карпелес – совсем другой человек, который на самом деле эмигрировал в Израиль до вторжения русских. Сотрудники КГБ просто перепутали свои досье. И они действительно извинились перед министром – нечто неслыханное во времена Берии.

– Ты хочешь сказать, что сотрудники КГБ не только некомпетентны, но и вежливы?

– Я просто говорю тебе, что, как и все крупные организации, они становятся жертвами собственной бюрократии. Они считают, что если чего-то нет в их досье, то этого не существует. А если что-то в их досье есть, то это считается истиной в последней инстанции. Они не способны на гибкость или воображение – они все больше напоминают не секретных агентов, а клерков. С ЦРУ – та же история. Ты ведь встречал агентов ЦРУ во Вьетнаме?

Я кивнул.

– Обычно они носили либо бороды, как у Че Гевары, либо белые носки с коричневыми туфлями. Но что вдруг сделало КГБ таким цивилизованным?

– Не цивилизованным, mon cher. Осторожным. Здесь есть важное отличие. При Берии КГБ функционировал как отдельное правительство – своего рода мафия, подотчетная только своему боссу. Иногда палачей казнили, мучителей пытали, но, по сути, они ни перед кем не отчитывались вне организации. Затем появляется Никита на XX съезде со своей знаменитой атакой на «отклонения от норм социалистической законности», и после этого все уже никогда не было прежним. Советский уголовный кодекс – всеобъемлющий документ, и как минимум одна статья – семидесятая, о распространении антисоветской пропаганды, – может быть истолкована практически как угодно режиму. Но в то же время ребятам нужно быть осторожными. Если они допустят ошибку в деле, больше нет никакой гарантии, что в какой-то момент в будущем это не вменят им в вину. Что сильно портит им веселье.

– Держу пари, так оно и есть. Полагаю, сейчас ты скажешь мне, что они не разобрались в своих досье на товарищей Шелепина, Гречко и Брежнева? Или ты просто надеешься на то, что они посчитают свои досье неполными? Что в комсомоле никогда не вели досье на гомосексуалистов и педофилов? Что разведка Красной армии или Смерш упустили какие-либо подробности о деятельности Гречко в Германии в 1945 году? Что у них нет целых архивов фильмов, снятых на вечеринках Александрова, – вероятно, по указанию самого Берии? А как насчет бедного старика Алексея Косыгина? Ты сам сказал, что они знают все подробности о его участии в «ленинградском деле». Так почему не рассказать остальным? Попытать счастья? Надеясь, что какой-нибудь американский издатель просто не сможет устоять перед искушением или слишком испугается, что кто-то его опередит? – Я замер, задыхаясь от жары. – Да ладно, Борис, ты же знаешь, что к чему. Мы пишем серьезную книгу. Давай продолжим!

Он улыбнулся.

– Чего ты так боишься, mon cher?

– Боюсь?

Я слышал, как повторяю это слово – насмехаясь, дразня, доводя сам себя до потери самообладания. Но я должен был держать себя в руках. Спокойный, но непреклонный. Никогда не показывать страх или гнев – как с ребенком или опасным животным. Я пытался смотреть на него пустым взглядом, но солнце палило слишком сильно, и мои веки слипались от пота. Слишком жарко, чтобы спорить; слишком жарко, чтобы думать.

– Чего, черт возьми, ты боишься? – закричал Борис.

Я попытался ответить, но во рту пересохло, а когда я моргнул, глаза защипало от пота.

– Иди к черту, – пробормотал я. – Ты хочешь сорвать весь проект и подвести нас под обвинение в мошенничестве…

Но я сомневался, что Борис меня услышал, независимо от того, прокричал я эти слова или просто беззвучно пробормотал в бессильной ярости. Все, что он сделал, это рассмеялся.

– Ты просто боишься расстроить этих кровожадных гангстеров в Кремле. Думаешь, раз они носят костюмы и галстуки и поднимают тосты с вашими западными дипломатами под люстрами, значит, они хорошие парни? Ха! Или ты думаешь, что у кого-то из этих тварей, переживших Сталина и находящихся сегодня у власти, нет литров крови на руках!

Я снова понял, что это бесполезно. У Бориса был такой вид, словно он наслаждался своей грандиозной шуткой.

– Беда твоя, mon cher, в том, что в душе ты плейбой. Все, чего ты хочешь, – это большой скучный чек. Чтобы покупать девочек, шампанское и «феррари».

– «Мазерати», – поправил его я. – А чего хочешь ты? – добавил, недовольный, что он назвал меня плейбоем.

– Поиметь этих кремлевских ублюдков, – сказал он. – Поиметь их, устроив крупнейший политический скандал, который когда-либо видел мир!

– Никто тебе не поверит. Ты же это знаешь. Ты сам сказал, что у КГБ, скорее всего, есть образцы того, что писал Берия, – возможно, какие-то его секретные архивы, даже подлинный дневник. Так какой смысл сосредотачиваться на грубой клевете?

Борис усмехнулся:

– Ты забываешь про десять процентов масла. Старая поговорка диктаторов: «Большая ложь эффективнее всей правды».

Я устало отвернулся и, спотыкаясь, поднялся по ступенькам к дому.

– Борис, я тебе больше не нужен. Я закончил свою порнокарьеру. Можешь вставлять сколько угодно политической чепухи. Только тебе придется нанять нового шофера для покупок.

Подойдя к двери, я услышал, как со скрипом откинулся его стул, а его голос с необычно сильным акцентом проревел:

– Ты никуда не убежишь! Мы заключили соглашение – пятьдесят на пятьдесят! В любом случае я готовлю всю еду. Без меня ты умер бы с голоду.

Я поспешил в ванную и встал под теплый душ, пытаясь рассуждать спокойно. Спор с Борисом только укрепит его упрямство. Пришло время свалить. Еще мокрый после душа, я зашел в спальню и начал собираться. Я бросал свои вещи как попало, слишком разгоряченный и утомленный, чтобы думать о чем-то, кроме скорейшего отъезда.

Я почти закончил, когда явился Борис. Я до сих пор не знаю, что беспокоило его больше всего: перспектива потерять машину? Моя доля расходов? Мое соавторство? Или просто унижение от того, что не удалось выиграть спор?

Он стоял в дверях, сжав кулаки, его дряблое лицо посерело…

– Бежишь домой? К своему врачу? К своему чертовому психотерапевту? Чтобы он привел тебя в порядок? Вправил мозги!

И тут я его ударил. Его лицо расплылось, мягкое и влажное под моими костяшками. Он вскрикнул, а я снова бросился и ударил его в плечо. На несколько секунд воцарился хаос. Он подскочил и толкнул меня, все еще голого, назад, на кровать. Я инстинктивно отбивался сначала одной ногой, потом другой, и одна ступня угодила в цель. Вставая, я услышал его стон и увидел у него на лице кровь. Он что-то сказал по-русски, а я быстро обошел его, схватил с кровати уже сложенные вещи и потянулся за чемоданом, когда что-то твердое ударило меня по затылку.

Я лежал лицом вниз в луже воды, на плитке валялись полевые ромашки и осколки глиняного кувшина, подаренного Борисом, дабы скрасить суровость моей комнаты.

Я поднялся и дотронулся до большой шишки на макушке. У меня закружилась голова, и меня затошнило. Бориса нигде не было. Я вернулся в ванную, умылся, оделся и отнес чемодан в машину. Шишка болезненно пульсировала. Я завел мотор и, тихонько хрустя гравием, поехал к грунтовой дороге. Бориса все еще нигде не было видно. На последнем повороте, прежде чем дом скрылся из виду, мне показалось, что я заметил в зеркале заднего вида мелькание его полосатых шорт, и не без удовольствия вспомнил, что сегодня днем я собирался съездить в Гайоле, поскольку еды оставалось от силы на перекус. Теперь он был один, и ему предстояла пятикилометровая прогулка до городка.

Эта мысль подбадривала меня до самой автострады, где я свернул на север, в сторону Флоренции. Я ехал медленно, без всякого плана. В городе было душно, он был забит автобусами и туристами с обнаженными руками и ногами цвета вяленой ветчины. На мгновение они мучительно напомнили мне Бориса, и я проклял всех русских.

Я припарковался у отеля «Эксельсиор». Внутри было прохладно и тихо, я сел в глубокое кожаное кресло и заказал коктейль под названием «Монсеньор», самым слабым ингредиентом которого было шампанское. Это был первый алкоголь, который я пил за восемь месяцев, и я испытал извращенное греховное наслаждение. На вкус он был восхитительно невинен. Я допил его и заказал еще один, он убаюкал меня и лишил сил. День проходил мирно. Мне было уже все равно: прошлое расплылось, будущее стало пустым, я заказал третий «Монсеньор», и пошло-поехало… Позже я оплатил дорожным чеком сумму, которой мне хватило бы на неделю проживания во Фрабекки. Не доверяя себе с «ситроеном», я взял такси до ресторана «Сабатини».

Там было очень многолюдно, и мне пришлось ждать несколько минут. Затем метрдотель провел меня через отделанный панелями зал в дальний угол. За соседним столиком Борис с аппетитом уплетал оссобуко.

– Садись, товарищ.

Он кивнул в сторону стула напротив, одновременно подавая знак, чтобы ему принесли новую бутылку «Фраскати». Он выглядел спокойным и довольным; единственными следами дневной драки были небольшая ссадина на левой щеке и порез на верхней губе, который он неуклюже залепил кусочком ваты.

– Как ты сюда попал? – наконец спросил я.

– На такси: в Гайоле меня отвез Гоки на своем мотороллере.

Он явно знал, что я выпил, и вылил остатки вина из бутылки мне в бокал.

– Итак, mon cher, настроение улучшилось? Достаточно хорошее, чтобы поговорить серьезно.

– О чем?

Борис позвал проходившего мимо официанта и, не посоветовавшись со мной, заказал коктейль из креветок и оссобуко.

Он наклонился ко мне через стол.

– Об убийстве Сталина.

– Убийстве?

– Верно. Это прямой результат «дела врачей».

– Кто его убил?

– Конечно, Берия, чтобы спасти свою шкуру. Ты помнишь великий девиз Сталина: «Членов Политбюро надо часто менять»? Что ж, настала очередь Берии, и он отреагировал соответствующим образом.

– Откуда тебе известно?

– От самого Берии. Из его дневников – откуда еще? – Он усмехнулся и ткнул ножом в мой бокал. – Выпей вина, mon cher. Это сделает тебя более восприимчивым к изяществу моего плана.

Он доел остатки с тарелки, достал пачку машинописных листов на русском.

– Прежде всего ты должен понять все детали «дела врачей». Это был последний спазм второго сталинского террора, прерванный его смертью 5 марта 1953 года. Всю свою жизнь он не доверял врачам, особенно евреям, и – подобно Гитлеру – предпочитал самолечение и патентованные лекарства. Фактически, в последние дни он был безумен, как собака Гитлер, только, возможно, умнее.

Он откинулся на спинку кресла и начал переводить с машинописного листа:

– Сценарий «дела врачей» был следующим: осенью 1952 года женщина-врач в открытом письме властям донесла на пятнадцать своих самых уважаемых коллег. Среди прочих преступлений она обвинила их в отравлении Щербакова и Жданова, которые, как известно, умерли от сердечных приступов, вызванных алкоголизмом. Все пятнадцать врачей признались, что работали на британские, американские и израильские разведки.

После того как они признались под пытками, Сталин развязал полномасштабную кампанию против евреев, заявив в неподписанной передовице «Правды», что сионистские агенты подрывают страну и «уничтожают руководящие кадры государства». Это был первый шаг к тому, что Сталин задумал как массовую антисемитскую чистку, в ходе которой евреев должны были депортировать в Северный Казахстан – якобы по их собственной просьбе для защиты от «гнева народа».

Но фабрикация «дела врачей» преследовала более тонкие цели. Например, бросалось в глаза, что среди тех руководителей, в убийстве которых обвиняли врачей, отсутствовал ряд высокопоставленных членов Политбюро: Молотов, Микоян, Ворошилов – и Берия. Подразумевалось, что обвиняемые врачи получили приказ от своих иностранных хозяев пощадить этих людей, чтобы сам Сталин в конечном итоге мог обвинить их в том, что они агенты империализма. Сталин также подчеркнул, что заговорщики пытались подорвать здоровье ведущих советских военачальников, что свидетельствует о том, что заговор не был направлен против Красной армии, а фактически был ей выгоден за счет устранения некоторых наиболее влиятельных партийных руководителей.

Что касается товарища Берии, то все чиновники, которым было поручено сфабриковать этот заговор, были марионетками, лично выбранными Сталиным не из НКВД Берии. Всего через несколько дней после смерти Сталина тринадцать из оставшихся в живых врачей – двое умерли во время допроса – были освобождены, и все это дело было публично осуждено как «нарушение социалистической законности».

Он настороженно огляделся и заправил бумажные простыни обратно в карман пиджака.

– Видишь, как удобно, что Старик Кожаное Лицо умер именно тогда, когда умер? О других членах Политбюро можно забыть. Как только Сталин выступил бы против них, они оказались бы совершенно беспомощны. Но с Берией все было иначе. На момент смерти Сталина он держал под своим личным командованием более миллиона вооруженных людей, и семьдесят пять тысяч из них находились в одной только Москве, оснащенные всем, от танков до огнеметов. Я сам их помню, в особой синей форме, несущих караул на каждом перекрестке с автоматами наперевес. Частная армия Берии.

– Так почему же он их не задействовал? Вместо того чтобы четыре месяца ждать, а потом в результате покончили с ним самим?

Борис наклонил голову с задумчивой улыбкой.

– Ах, mon cher, это одна из загадок современной истории! Возможно, мы дадим несколько подсказок – предположим, что, скорее всего, в последний момент вмешалась Красная армия, боявшаяся Берии не меньше, чем любая другая группировка, и убила его в кремлевском кабинете.

Он сделал паузу, чтобы подлить в мой бокал из только что принесенной бутылки «Фраскати». Я на это не отреагировал.

– И как же Берия убил Сталина?

Борис несколько секунд молчал, словно актер, держащий паузу перед ударной репликой.

– Как романист, ты оценишь изящество. Это будет неожиданная развязка всей книги! – Он наклонился через стол. – Я собираюсь заявить, что «дело врачей» было правдой! Не то, что сфабриковал Сталин, а другое – на сей раз инспирированное самим Берией. В конце концов, из нескольких источников, включая Хрущева и Светлану, мы знаем, что старый Сталин страдал от высокого кровяного давления и флебита. И мы знаем от Светланы, что на смертном одре он был окружен странными врачами, которые сажали пиявок ему на шею и делали всевозможные инъекции, пока он, наконец, не перестал дышать. Также мы знаем, что, когда он умер, Берия был единственным, кто нисколько не опечалился, а, наоборот, рассмеялся, вызвал свою машину и уехал.

Итак. Мы знаем, что в это время каждый представитель медицинской профессии, обслуживавший руководство, дрожал от страха. И что же делает Берия? Он вызывает одного из этих врачей и прямо говорит ему: «Доктор, или вы работаете на меня, или люди Сталина сотрут вас в порошок!» А что могло быть проще, чем уговорить его ввести Старику Кожаное Лицо дозу яда – возможно, даже через одну из пиявок у него на шее?

Он щелкнул пальцем и заказал глазированные каштаны и два ликера «Стрега».

– Думаешь, нам удастся внедрить эту идею? – спросил я.

– Внедрить! Она присосется, как пиявка, mon cher, и принесет нам обоим состояние. Я полагаю, три миллиона. Это будет вполне оправданная цена.

– Чертовски оправданная цена, – повторил я.

Я был пьян и поверил ему. А почему бы и нет? Ведь, как он постоянно подчеркивал, все доказанные факты совпадали, а остальное, хотя и было лишь предположением, складывалось в настолько правдоподобную теорию, что историкам пришлось бы отнестись к ней серьезно. В конце концов, она было не нелепее модных теорий заговора об убийстве президента Кеннеди.

К концу обеда я пришел в восторг от того, что Борис продолжал называть своей неожиданной развязкой. Вместе мы допили вино, я выпил свою «Стрегу» и позволил ему расплатиться. Я безоговорочно капитулировал.

Пятнадцать дней спустя был закончен первый черновик, а еще через неделю – окончательная редакция. Затем пришло второе письмо из Королевского колледжа, на этот раз адресованное нам обоим, подтверждающее нашу встречу с миссис Татаной Бернштейн в Кембридже через десять дней.

После нашей драки мы с Борисом пребывали в состоянии непрочного мира. Он был в приподнятом настроении, с рассвета до поздней ночи стуча по машине Каменева, а мне оставалось лишь заниматься кропотливой редактурой, подправляя или смягчая непристойные и отвратительные сексуальные выходки в послевоенной карьере Берии. О политической клеветнической кампании больше не упоминалось: она была благополучно напечатана на русском языке, предназначаясь единственно для глаз миссис Бернштейн. Кроме того, у меня не было особого желания возобновлять дискуссию. Казалось, что похмелье после нашей ночи во Флоренции преследовало меня следующие две недели с навязчивым ощущением обреченности. Я все еще сильно тревожился. Однажды даже проснулся ночью, весь в поту, представив себе этого лысеющего мужчину с рыбьими глазами и пенсне, поднимающегося из безымянной могилы, чтобы объявить нас с Борисом своей последней жертвой.

В наше последнее утро, когда два объемистых машинописных текста были уложены в багажник «ситроена» и мы в последний раз отправились в путь по дороге в Гайоле, я не испытал того душевного подъема, который обычно чувствовал, завершив роман. Борис настоял на том, чтобы отпраздновать это событие в баре «Гарри» во Флоренции, и я неохотно к нему присоединился, попивая апельсиновый сок.

Нам потребовалось пять дней, чтобы добраться до Булони, по пути мы остановились в шести ресторанах с двумя звездами «Мишлен» и в паре ресторанов с тремя звездами. Каждый раз, когда мы выходили из машины, Борис вытаскивал чемодан с машинописными текстами и хранил его между коленями под столом или под кроватью в каждом отеле, опасаясь, что его украдут или потеряют.

Кембридж встретил моросящим летним дождем. Неделя гребных гонок закончилась, шатры были разобраны, промокшие плоскодонки стояли на якоре у мельницы, словно ряды барж. Наша встреча с миссис Бернштейн была назначена на пять часов. Я припарковал «ситроен» у одних из боковых ворот Королевского колледжа, ведущих в Уэббс-Корт.

– Если бы не шел дождь, – сказал Борис, – мы могли бы провести переговоры на плоскодонке – где-нибудь, где нас не увидят.

– Ради бога, кто вообще нас увидит? И не напугай девушку, – добавил я, когда мы вошли во двор и направились к входам на лестницы, обозначенным в алфавитном порядке. – Возможно, ей больше понравится быть почетной гостьей Королевского колледжа, чем нарушать закон.

Мы дошли до лестницы «E», где «МИСС Т. ШУМАРА» значилась третьей в списке из шести имен.

– Это она! – воскликнул Борис. – Шумара – грузинская фамилия, ее девичья фамилия.

И пока он шел передо мной по знакомому темному коридору, я поймал себя на том, как администрация колледжа, столкнувшись с этим внезапным вторжением женщин, справилась с проблемой разнополых омовений.

Миссис Бернштейн пригласила нас войти. Она лежала, свернувшись калачиком, на неубранной кровати, занимавшей почти всю стену, курила и читала французскую книгу в мягкой обложке.

– Мистер Мэллори? Мистер Дробнов? Ах да.

Она лишь потушила сигарету и закурила новую из лежавшей на подушке пачки «Капрал».

– Чай или кофе вам не предлагаю – плита на кухне сломана. Хотите виски? Или херес?

Ее английский был неторопливым и уверенным, акцент скорее французский, чем русский.

Борис выбрал виски, и она указала на полупустую бутылку на полке у газового камина. Я сел в кресло. Борис налил себе и остался стоять. Наша хозяйка по-прежнему не двигалась.

Хотя она лежала на кровати, я мог видеть, что это высокая, крупного телосложения женщина, скорее эффектная, чем красивая, в джинсах и черном свитере, не скрывавшем отсутствие лифчика. Она была боса, ногти на пальцах ног кроваво-красные; черты лица резкие и выразительные, прямой нос, густые волосы цвета полированных каштанов. На вид ей было где-то от тридцати до тридцати пяти.

– Если хотите воды, – сказала она Борису, – на кухне есть кран.

Он кивнул.

– Можете и мне налить, – добавила она.

Пока он наливал, я оглядел комнату. Это была крошечная студия окнами на двор, настолько темная, что горел свет. В ней не было ничего даже отдаленно женственного, и мне пришло в голову, что это уменьшенная копия мюнхенской квартиры Бориса: заваленный бумагами стол, книжные полки, забитые изданиями на французском и русском.

– Итак, вы вместе написали книгу, – сказала она, закидывая руки за голову. – Половина на английском, половина на русском, и хотите, чтобы я перевела ее на грузинский?

– На мингрельский диалект, – уточнил Борис.

– Так вы знаете, что я мингрелка?

– Об этом писали в газетах, – сказал я.

Миссис Бернштейн посмотрела на меня черными с поволокой глазами.

– Это собеседование? Официальное собеседование?

Но прежде чем я успел ответить, она что-то сказала по-русски Борису, мечущемуся, как беспокойное животное в клетке. Он ответил чем-то, что звучало как поток русских ругательств.

Она пожала плечами и повернулась ко мне.

– Мистер Мэллори, давайте разберемся. Вы, как говорится, старый выпускник Королевского колледжа, и пишете мне – совершенно незнакомому человеку – из Западной Германии, предлагая выполнить для вас специальную переводческую работу. А теперь вы хотите, чтобы книгу перевели не на грузинский, а на мингрельский диалект. Верно?

Я кивнул. Борис сделал глоток виски.

– Очень хорошо. Сейчас за пределами Советского Союза живет от силы несколько тысяч грузин, большинство из них в Париже. Из них мало кто говорит на мингрельском языке. Поэтому я задаюсь вопросом: что все это значит? Если, конечно, вы не собираетесь тайно переправить эту книгу в Советский Союз?

Борис, расхаживавший по тесной комнате, встал и открыл рот, но она подняла руку.

– Пожалуйста, дайте мне закончить. Все мингрелы в Советском Союзе говорят на грузинском, и большинство из них знают русский. Так зачем переводить на мингрельский?

Борис допил виски и, не спрашивая, налил себе еще. Лицо его сильно покраснело.

– Вы задаете слишком много вопросов! – воскликнул он. – Мы еще даже условия не обсуждали!

И он снова разразился потоком слов на русском.

Миссис Бернштейн сказала что-то, от чего он покраснел еще сильнее, и повернулась ко мне.

– Мистер Мэллори, ваш друг не очень-то помогает. Я не сотрудница какой-либо разведывательной службы, но предположение, что могу ею быть, меня не слишком оскорбляет. При этом я понятия не имею, кто вы такие. В конце концов, когда речь идет о контрабанде рукописей в Советский Союз, это происходит постоянно. Меня эта мысль не беспокоит. Но мне нужно закончить докторскую диссертацию, и, если вы хотите, чтобы я помогла вам с какой-то секретной переводческой работой, связанной с мингрельским диалектом, вы должны, по крайней мере, с самого начала быть честными. А также заплатить мне по приличной ставке, а не жалкие три фунта за тысячу слов.

– Дело не столько в честности, – сказал я, – сколько в осмотрительности. Как для вашего, так и для нашего блага. Могу лишь сразу сказать, что это не будет ввезено контрабандой в Советский Союз. Во всяком случае, не нами. Нами написано сто тысяч слов, и мы хотим, чтобы вы перевели их на мингрельский язык, а затем мы попытаемся продать их американскому издателю.

Миссис Бернштейн сидела совершенно неподвижно, уставившись на пальцы собственных ног; затем закурила еще одну сигарету, медленно распрямила колени, подошла к полке у газового камина, налила стакан, вернулась на кровать и некоторое время лежала, куря и потягивая виски. Наконец она села и кивнула. Говоря, она не смотрела ни на кого из нас.

– Мы, грузины, не сыграли большой роли в русской истории – в основном прятались под юбкой матушки России, спасаясь от персов. Лишь около пятидесяти лет назад мы начали обретать себя, породив целую банду правителей, которыми мог бы гордиться Иван Грозный. Худшим был сын пьяного сапожника Иосиф Джугашвили, более известный как Сталин. Но он не был мингрелом, хотя таких в его окружении было несколько. Самый одиозный из них в 1953 году стал, как говорится, «фигурой умолчания». – Она улыбнулась. – Я угадала?

Никто из нас не произнес ни слова. Борис даже перестал расхаживать по комнате.

– Сколько вы рассчитываете за это получить? – спросила она.

– Три миллиона долларов, – сказал Борис. – Вы получите процент, если проект окажется успешным.

Она приоткрыла губы, и дым рассеялся по комнате.

– Три миллиона долларов, – тихо повторила она. – Разумеется, мне нужно, чтобы это было зафиксировано в письменном виде.

– Разумеется, – сказал я. – При условии, что вы вообще никогда никому не передадите ни слова из этого разговора, даже о факте нашего с вами знакомства, ни сейчас, ни позже.

Миссис Бернштейн тихо рассмеялась.

– Вы думаете, я пойду в холл и примусь сплетничать с кучей длинноволосых аспирантов и дряхлых преподавателей? Они – большинство из них – вообще не поймут, о ком я говорю, если это тот, о ком я думаю: «Берии-я».

Она произнесла это на мингрельском диалекте, с долгим «и».

– Они, наверное, решат, что это цветок или, быть может, какая-нибудь тропическая болезнь.

Миссис Бернштейн снова рассмеялась, а потом серьезно добавила:

– Я же не дура, знаете ли.

– Я это понимаю, – сказал я, пока Борис допивал виски.

– У Берии есть живые родственники, – продолжила она, – которые живут в России. Кого из них вы выбрали?

– Самого Берию, – сказал я. – Его дневники с 1945 года до самой смерти.

– Вы специалист по Берии?

– Борис. Я просто помогал с написанием текста.

Она кивнула.

– Я только потому спросила, что очень немногие что-либо о нем знают. Он очень интересная тема, если, конечно, удастся убедить американского издателя поверить в это. Но, похоже, в наши дни они верят практически всему.

Миссис Бернштейн посмотрела на часы.

– Нам лучше встретиться позже, за ужином. Мне нужно пойти повидаться со своим научным руководителем – старым дураком, который называет себя профессором русской литературы. Он очень милый, но я обнаружила, что я поневоле учу его больше, чем он меня.

Она встала.

– Я уже заказал столик, – сказал ей я.

– Мы встретимся с вами в каком-нибудь укромном месте в семь тридцать, – предложил Борис.

– Заходите в бар в «Синем кабане». И купите мне еще полбутылки виски. – Улыбаясь, она открыла дверь. – Должна сказать, вы оба очень доверчивы. Или, быть может, просто оптимисты? Тем не менее за три миллиона долларов…

Последние ее слова разнеслись по коридору. Она закрыла за собой дверь и пожала нам обоим руки.

– Увидимся в семь тридцать.

Миссис Бернштейн помахала рукой и скрылась в главном дворе.

– Хорошая, волевая грузинская женщина, – сказал Борис, кивнув самому себе. – И умная.

– Умная – это еще мягко сказано. Но если она так быстро нас разоблачила, одному Богу известно, сколько времени потребуется профессионалам!

– Не волнуйся, mon cher, – успокоил меня Борис, когда мы садились в машину. – Говорю тебе, с ней все в порядке.

– Ну, даже если и нет, то все равно сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Мы повернули в сторону Кингс-парад.

Ресторан располагался на лужайке с видом на Кембридж. Первые пятнадцать минут Борис изучал меню, а Татана – как я теперь ее называл – рассказывала мне о своей жизни в Париже, где она преподавала русский язык в лицее, и о том, как она в детстве три года училась в балетном училище при Большом театре.

Борис вернул бутылку бургундского, сославшись на то, что она испорчена пробкой; заказал вино для всех нас, потом передумал, снова передумал и заказал то же самое, – и все это громогласно, на весь зал. Татана не выказала удивления его поведением и, куря одну французскую сигарету за другой, пила вино наравне с Борисом.

За ужином все шло хорошо. Борис вскоре взял инициативу в свои руки, рассказав все – или столько, сколько возможно, не давая ей прочитать весь текст. Что касается контракта, было решено, что мой лондонский адвокат – компетентный юрист без особого воображения – составит официальный договор, гарантирующий нашему переводчику десять процентов от всего, что мы заработаем.

По зрелом размышлении такое соглашение показалось мне сомнительным, даже бесполезным, поскольку судебное преследование за мошенничество наверняка затронет всех соучастников, но Татана смотрела на это дело иначе, а именно крайне приземленно и трезво. Ее единственной целью было в случае успеха мошенничества иметь хоть какой-то юридический документ, которым она могла бы нам угрожать при невыполнении нами своих обязательств. Более того, в разговоре с нами она безо всякого стыда, если не с гордостью употребила слово «шантаж». Бориса ее угроза нисколько не обеспокоила, подобные криминальные намеки с ее стороны он воспринял просто как еще одно доказательство серьезности нашего заговора.

Лишь ближе к концу трапезы мы затронули вопрос о предоставлении ею доказательств, подтверждающих подлинность книги.

– Небольшой инцидент в младших классах балетного училища Большого театра, – начал он.

– Не говорите мне про это училище. Меня оттуда выгнали, потому что я выросла слишком высокая и у меня были слишком большие ступни!

– Прежде чем вы прочитаете машинопись, – сказал я, – думаю, мне следует кое-что объяснить. Книга, по сути, состоит из двух разделов – политического, в основном написанного Борисом на русском, и английской части, написанной мной.

– Английская часть – отвратительна, чистая порнография! – взвизгнул Борис.

Я проигнорировал его.

– На самом деле, Татана, от вас нам потребуются веские доказательства для американских издателей, что эти документы действительно подлинные.

– Американским издателям не нужны доказательства, – сказала она. – Им нужна лишь надежда на большую прибыль от продаж.

– Сомневаюсь, что с этой книгой будет то же самое. Борис включил в нее компромат на нынешнее кремлевское руководство, который может иметь серьезные политические последствия. В России, я имею в виду.

– Отлично, Борис. Чем больше проблем вы им создадите, тем лучше. Ну, разумеется, только в том случае, если вы не сводите все к тому, что Берию неправильно поняли, а во всем на самом деле виноват Сталин?

– Ни за что, – сказал я. – Берия предельно откровенен во всем, в особенности в том, что касается его пристрастия к очень молоденьким девушкам.

– Насколько молоденьким?

– Лет двенадцати.

– Ах да. Это не такая уж и редкость среди представителей южных народов в Советском Союзе. Но какое отношение это имеет ко мне?

– Вы были одной из его жертв.

– Я?

– Берия видит вас идущей по улице, и один из его помощников сажает вас в машину. И отвозит в московский особняк Берии, где тот вас насилует.

– Когда мне было двенадцать?

Я кивнул, и она на мгновение задумалась, выражение ее лица стало серьезным.

– Да, полагаю, я была примерно подходящего возраста. Мне это понравилось? – добавила она совершенно серьезно.

– Конечно нет.

– А будем ли мы вдаваться во все подробности?

– Да. А позже – либо до выхода книги, если издатели будут создавать проблемы, либо позже, если возникнет много юридических споров, я, преодолевая ваше сопротивление, уговорю вас выступить и дать интервью прессе, подтвердив, что как минимум этот эпизод в книге – подлинный.

Вмешался Борис:

– Мы пишем, что вашего отца застрелил лично Берия, потому что он отказался молчать, даже после того, как ему предложили пять тысяч рублей в год и дачу у моря.

Татана посмотрела на него с любопытством.

– Откуда вы знаете, что моего отца убил Берия?

– Вашего отца убил… Берия? – повторил, уставившись на нее, Борис.

Она кивнула.

– В ходе так называемого «мингрельского дела» 1951 года. В то время отец был школьным учителем, и его обвинили в связях с националистически настроенной интеллигенцией. Отца арестовали, и я его больше не видела.

Борис захлопал в ладоши.

– Это же отлично – просто замечательно!

Его бестактность ничуть не смутила Татану.

– Полагаю, это входит в сделку? – спросила она.

– Триста тысяч долларов, – сказал Борис, – не та сумма, на которую может рассчитывать девушка всего за шесть недель переводческой работы.

Она снова кивнула.

– Разумеется, если предположить, что вам – даже с моей помощью – это сойдет с рук. Есть сотня способов, которыми вас могут поймать. А как насчет бумаги и печатания текста, например?

Борис рассказал о бумаге и о том, что старую грузинскую пишущую машинку он договорился позаимствовать у своего друга в Париже.

Казалось, это произвело на нее впечатление.

– Мне нравится. Так красиво и просто.

– А что насчет вашей диссертации? – спросил я.

Татана рассмеялась:

– Как вы думаете, какая диссертация стоит триста тысяч долларов?

– И когда вы сможете приступить?

– Сразу – завтра.

– Не здесь, – сказал Борис. – В университете, даже во время каникул, слишком много сплетен. Мы поедем в небольшой знакомый мне отель на севере Франции, недалеко от Аббевиля. У него одна «звезда Мишлен». Но очень тихо, даже летом.

– Тогда мне понадобится несколько дней. Я им здесь скажу, что мне нужно провести кое-какие исследования в Париже.

– Кто-нибудь сможет вас найти, после того как эта история получит огласку? – спросил я.

– Вы предполагаете, что мне придется исчезнуть?

– Если возможно.

– Тогда я могу исчезнуть, – подтвердила Татана. – Мне уже приходилось. Я – тот самый «безродный космополит», как в сталинскую эпоху называли евреев.

– У вас до сих пор израильский паспорт?

– Да. Но это не проблема, за исключением того, что я не могу поехать в арабские или коммунистические страны, но скрываться там мы все равно не будем.

– Значит, все улажено? – спросил я. – За исключением контракта, разумеется.

Она загадочно улыбнулась.

– У меня есть идея получше. Давайте забудем о контракте и станем просто доверять друг другу. В конце концов, чего мы хотим от этих бедных американских издателей, если мы даже самим себе доверять не можем…

Она замолчала и потянулась ко мне через стол. Мы торжественно пожали друг другу руки, затем Борис заказал две большие порции бренди. Я выпил за тост имбирного пива.

Татана прервала учебу, и пять дней спустя мы на автомобильном пароме отправились в Булонь. В городок Ле-Кротуа прибыли как раз к обеду, который Борис организовал со своим обычным безудержным размахом. Хозяйку «Отель де Ла Бэ», мадам Мадо Понселе, огромную увешанную драгоценностями женщину в голубом парике и темных очках, повсюду сопровождала парочка угрюмых немецких овчарок. Даже для Бориса она оказалась грозным противником, однако их гастрономические вкусы совпали, и первая трапеза на новом месте работы удалась на славу.

В тот же день после обеда Борис поехал на поезде в Париж, где договорился встретиться со старым грузинским ресторатором и забрать пишущую машинку. Татана устроилась на балконе под лучами заходящего солнца и начала читать машинописный текст.

Казалось, мы были единственными иностранцами в этом городке – тихом скоплении домов, сгрудившихся вокруг деревянного рыбацкого причала на краю широкого устья Соммы. Большинство других постояльцев отеля были парижанами, приехавшими пострелять уток на илистых отмелях или просто провести тихие выходные вдвоем. В тот вечер в баре сидел молодой человек со своей девушкой, когда мимо них прошла мадам Мадо в сопровождении двух своих немецких овчарок, похлопала мужчину по плечу и сказала: «Ça va, l’amour?»[21] – и, не дожидаясь ответа, вразвалочку поковыляла дальше.

Пока ее клиенты были довольны и сыты, она, казалось, совершенно ими не интересовалась. Сразу по приезде мы заполнили гостиничные регистрационные формуляры, fiches. К паспортам Бориса и Татаны она не проявила никакого интереса – его местом рождения была указана Москва, ее – Зугдиди, Грузия, СССР. Однако я был бы рад, если бы нам вообще не пришлось эти формуляры заполнять, поскольку они каким-то образом представлялись первой настоящей уликой нашего сообщничества, и я задавался вопросом, а что будет с этими регистрационными гостиничными формулярами после отправки в местную префектуру. Только за лето число этих регистрационных формуляров во Франции перевалит за миллион. В конце сезона их все уничтожат? Или оставят плесневеть в какой-нибудь чудовищной картотеке, чтобы месяцы спустя извлечь и положить на стол инспектора?

В семь часов я поднялся в комнату Татаны. Она лежала на кровати, дочитывая первую часть машинописи. Пепельница на прикроватной тумбочке была полна окурков, в воздухе висел туман от табачного дыма.

– Не принесете мне выпить? – спросила она. – Большой перно и много льда.

Когда я вернулся с напитком, она отложила машинопись, и я с облегчением заметил, что она была на середине одного из русских отрывков. Я поинтересовался, как ей.

– Мне очень нравится, – наконец сказала Татана. – Единственное критическое замечание состоит в том, что Берия у вас временами едва ли не забавный – этакий жизнерадостный старый негодяй-сладострастник, пользующийся своим положением просто ради получения удовольствия, выпивающий, развлекающийся, развратничающий и время от времени расстреливающий людей, а потом этим бахвалящийся. Но самое интересное, разумеется, что в этом может быть доля правды. Атмосферу вы, безусловно, передали отлично. Боже мой, и вы правы, утверждая, что многие нынешние начальники не обрадуются, прочитав это. Я лишь надеюсь, что Борис верно изложил факты.

– Как вы думаете, издатель поверит?

Она закурила еще одну сигарету.

– Я предвзята. Я знаю правду. Но, судя по прочитанному, не вижу причин, почему бы и нет, при условии, что вы придумаете достаточно убедительную историю о том, откуда взялись эти материалы.

Тут я рассказал ей о нашем плане: я поеду в Будапешт и свяжусь с курьером. Сначала она отнеслась к этому скептически.

– У вас только слово Бориса, что этот человек согласится?

– Борис обычно говорит правду, – сказал я.

Татана не стала настаивать.

– Вам надо быть очень осторожными, – наконец сказала она. – Нам всем надо быть осторожными. Если мы оставим хотя бы малейший след, малейшую зацепку… – Она отпила перно. – Это не просто мошенничество, – добавила, кивая на пишущую машинку на кровати. – В глазах Советов это государственная измена.

– По-вашему, нам следует бояться русских?

– Ну, разумеется, следует. Думаете, они простят эту клевету? Они не могут себе этого позволить. Под угрозой окажется репутация половины руководства. Впрочем, сначала им придется нас найти.

Я сидел и слушал рев прилива, набегающего на илистые отмели. Самое забавное, что, поднимаясь к ней в номер, я волновался лишь о том, как Татана отреагирует на порнографические отрывки книги, а она ни словом о них не обмолвилась. Зато пробудила все мои первоначальные страхи, подтвердив, что я проиграл битву с Борисом и его дикими мстительными поползновениями. Она тоже была советской гражданкой и понимала, что к чему, но больше всего меня беспокоило отсутствие у нее тревоги, опасность она воспринимала просто как одну из деталей общей картины. Ведь, как сказал Борис, женщине не платят триста тысяч долларов за шесть недель обычной переводческой работы.

За ужином в тот вечер она рассказала о своей жизни в России и Израиле. После отчисления из балетного училища она некоторое время подвизалась киноактрисой, хотя «играла лишь официанток и буфетчиц в дешевых пропагандистских поделках», как она выразилась. В двадцать лет вышла замуж за офицера Красной армии, а три года спустя развелась.

– Он был самодовольным идиотом – обожал разгуливать в своей форме. Он настолько ею гордился, что я удивлялась, как он вообще ее снимал в постели.

Детей у них не было. Потом она преподавала, сначала в школе, затем в Политехническом институте в Москве, где познакомилась с пожилым евреем, которому удалось получить разрешение на эмиграцию в Израиль в более либеральные годы правления Хрущева.

– В России я чувствовала себя совершенно подавленной. Мне хотелось вырваться куда угодно, поэтому я за него вышла. Он был для меня слишком стар. Единственное, что меня в нем забавляло, так это то, что он открыл ресторан на озере Тивериада, где продавал туристам свинину, выдавая ее за стейк шароле!

– Я слышал, он погиб в Шестидневной войне?

Татана пронзительно рассмеялась:

– Погиб… и знаете как? На своей армейской автолавке въехал в танк. Весь его экипаж – пять человек – состоял из врачей. Но они ничего не могли сделать. Он умер на месте.

Рассказывая, она курила одну сигарету за другой и пила вино и черный кофе. Аппетит у нее тоже был отменный. Она показалась мне забавной и привлекательной, но не непосредственной. Было трудно определить, волнуется она, задумалась или просто скучает. Я ее совершенно не понимал.

Когда трапеза закончилась, мы остались за столом, пока она выпила коньяк и еще немного вина, и мы заговорили о Кембридже. Ее комментарии были, как обычно, лаконичны.

– Это очаровательный захолустный уголок, но все либо слишком стары, либо слишком молоды. Большинство студентов просто идеалистически настроенные подростки. Они считают революционным дымить как паровозы и вешать в своих комнатах плакаты с Джейн Фондой и этой сталинистской сучкой Анджелой Дэвис. Но в глубине души все они такие наивные буржуа.

Татана заказала еще один коньяк, а затем предложила мне посидеть с ней наверху, на балконе, пока она будет его пить. Я последовал за ней, и, как только закрылась дверь, она поставила бокал на прикроватный столик, обхватила мою голову и поцеловала в губы. Я расплескал половину своего кофе.

– Раздевайся, – сказала она и мгновение спустя сама уже была без всего.

Ее тело, которое Татана успешно скрывала под невзрачной одеждой, было великолепно, а любила она страстно, но в то же время нежно и умело. Перед кульминацией она впилась зубами в подушку, чтобы не закричать. Потом она нежно поцеловала меня за ухом, встала и пошла в душ. Вернувшись в постель, сказала: «Я немного почитаю, не возражаешь?» – юркнула под одеяло и легла спиной ко мне. Я не возражал, но чувствовал, что должно было быть наоборот. Мне самому читать было нечего, и, заглянув ей через плечо, я увидел, что она начала читать один из моих отрывков машинописи. Она читала спокойно и молча. Вскоре я заснул.

Я проснулся поздно и увидел Татану на балконе, пьющей перно и читающей вторую часть машинописи. О прошлой ночи она ни словом не обмолвилась, даже вскользь не упомянула, однако никак не из смущения или желания забыть – скорее, происшествие было настолько обыденным, что не требовало комментариев. Она была загадочной женщиной.

Борис вернулся из Парижа лишь поздно вечером, и, когда я встретил его на вокзале в Аббевиле, он пожаловался на похмелье – событие уникальное за все время нашего знакомства.

– Эти старые грузины – просто фантастические люди, – пробормотал он. – Еда была неземная – такой вкуснятины я уже много лет не пробовал. А в конце ужина хозяин подарил мне бутылку водки за счет заведения.

Борис нес что-то похожее на маленький потрепанный чемоданчик, в котором, как он сказал мне, лежала пишущая машинка 1938 года выпуска.

– Владелец не задавал много вопросов? – спросил я.

– Он вообще не задавал никаких вопросов. Он был пьян. Только пел. Он даже сказал, что мне ее дарит. Эти грузины – замечательные люди!

Я молча согласился: замечательные и странные, но меня беспокоило, как Борис отреагирует, когда узнает обо мне и Татане. За ужином они оба много говорили по-русски, чем очень меня раздражали, хотя я старался этого не показывать. Похмелье Бориса быстро прошло, и они с Татаной заказали по бокалу ликера «Крем-брюле», которые выпили на террасе с видом на устье реки. Я чувствовал себя неловко, практически лишним, сидя со своей минералкой, пока они болтали о странностях грузинской общины в Париже. Я встал, чтобы уйти. Татана улыбнулась и пожелала мне спокойной ночи. Борис просто кивнул.

Где-то после полуночи я услышал их голоса, и, проходя мимо моей двери, Татана засмеялась. Я не мог уснуть, и несколько раз мне казалось, что слышу звуки из ее номера. Наконец я встал и попробовал открыть ее дверь. Заперто. Я ее позвал, и мгновение спустя она отозвалась сонным, но раздраженным голосом:

– Чего ты хочешь? Уже поздно.

Скорее растерянный, чем рассерженный, я вернулся в свой номер. На следующее утро Татана появилась почти в полдень, хотя это был наш первый рабочий день. Я ей об этом напомнил, когда она пила кофе на балконе.

– Злишься? – спросила она.

– Почему?

– Ты ведь не ревнуешь?

– Ревную? Что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами:

– Вам, мужчинам, не угодить.

Я тупо уставился на нее и понял, что именно воспоминания о ее теле, а не звуки голосов не давали уснуть, терзая меня до рассвета. Я устал и был раздражен.

– Это не Борис? – наконец спросил я.

– А почему бы не Борис? Он не такой красавец, как ты, но это не значит, что в нем нет страсти. Пожалуйста, будь терпимее. Я никому не принадлежу.

– Где Борис? – наконец спросил я.

– Думаю, пошел прогуляться. Ты ведь не будешь меня доставать?

– Значит, предлагаешь тебя поделить?

– Почему бы и нет? Вы такие разные. И вообще, разве у тебя никогда не было романа с двумя девушками сразу?

Я встал.

– Это совершенно не имеет отношения к тому, зачем мы здесь собрались. Главное, чтобы ты продолжала работать… – Я посмотрел на часы. – Не знаю, как это воспримет Борис.

– Борис очень понимающий.

– Скорее всего, он просто благодарен, – язвительно заметил я и уже собирался уйти, когда Татана схватила меня за руку.

– Пожалуйста, Том, не сердись. Это все испортит, а ведь все было так здорово.

– Лучше займись своей работой, – сказал я и быстро пошел мимо рыбацкого порта вдоль морской дамбы.

Возможно, мне следовало принять ситуацию, как Борис принял подаренную в грузинском ресторане бутылку водки. Грузины породили Сталина и Берию, а еще Татану Шумару, приглашенную аспирантку Королевского колледжа, чье тело я желал.

В ту ночь я снова любил ее, несколько раз и жестко. Она сказала, что ей нравится, когда ее щиплют и шлепают. Я шлепал ее, пока у меня не заболела рука и она не завизжала, и тут услышал, как Борис стучит в дверь. Татана тотчас что-то крикнула по-русски, и он ушел.

– Он думает, ты причиняешь мне боль! – хихикнув, сказала она, притянула меня к себе и снова принялась извиваться, стонать и кусать подушку.

Потом, лежа и слушая треск выстрелов на илистой отмели, я понял, что лучше потеряю лицо, чем ее. Проблема была в том, что такое же решение, очевидно, принял Борис.

Следующие несколько недель были непростыми. Неорганизованностью Татана, пожалуй, превосходила Бориса, а оба они требовали от меня терпения и такта, утомляя сильнее самой работы. Она в основном состояла из второй редакции машинописного текста по мере его перевода, при этом Борис отстаивал детали, а Татана спорила о языковых нюансах. Она работала медленно, в свободное время, и не терпела малейшего намека на спешку. В обсуждениях они часто переходили на русский, сильно меня раздражая, а я изо всех сил старался удержать Бориса от добавления еще более провокационных материалов.

Он стал совсем другим человеком. Раз в неделю ходил к парикмахеру, каждое утро, а иногда и вечером, тщательно брился, всегда благоухал дорогим одеколоном, а ногти были подстрижены под корень и напоминали розовые зубы. В конце первой недели я между делом спросил его, что он думает о Татане.

– Я люблю ее, – сказал Борис, – как сестру. А еще я обожаю ее тело – идеальный инструмент любви. – Затем он беззлобно добавил: – Но я должен тебя предупредить, mon cher, не преследуй ее. Грузины – народ очень страстный, но очень независимый. Если ты попытаешься их преследовать и выследить, они убегут в горы и исчезнут. Знаешь, Тбилиси перестраивали чаще, чем любую другую столицу мира.

Я не понимал, как эта последняя деталь может объяснить привычки Татаны, разве что Борис заверил меня, что никому никогда не удавалось подчинить Грузию более чем на одно поколение.

Мы занимались с ней любовью поочередно каждую ночь, и, казалось, ее страсть и мастерство никогда не ослабевали и не менялись.

И я в нее влюбился. Это было одинокая, неудовлетворенная любовь, о которой я не мог сказать ни ей, ни Борису, она превратилась в тайную боль, периодически сменяющуюся приступами наслаждения, за которыми следовали горькие часы ожидания моей очереди.

Тем временем, медленно и мучительно, личные дневники Лаврентия Павловича Берии переводились на его родной диалект, столь же далекий и чуждый, как и сама Татана.

Семь недель спустя перевод был завершен – отредактирован, исправлен, сокращен и отполирован – два тома на грубой желтой бумаге были аккуратно упакованы и запечатаны в безликие картонные папки.

Борис и Татана выпили на двоих три бутылки лучшего шампанского мадам Мадо, а затем уговорили меня отвезти их в «Казино де ла Форе» в Ле-Туке, где я опасался худшего: Борис настаивал на ставках только на красное – «любимый цвет Берии», а Татана в шутку играла на черное; однако всего через полчаса они оба выиграли. Я проиграл двести франков, играя по сложной системе, павшей жертвой зеро.

Они вдвоем продолжили празднование «Дом Периньоном», уговорив и меня выпить с ними бокал, но меня снова охватило неприятное чувство одиночества и неловкости. По дороге обратно Татана учила нас грузинским песням, которые Борис пел оглушительным басом, ужасно фальшивя. Было уже начало четвертого, когда мы добрались до отеля, и нам пришлось разбудить метрдотеля под свирепый лай овчарок. Наверху Татана поцеловала нас обоих в щеки и скрылась в своем номере. Она словно хотела показать, что в этот радостный вечер ни один из нас не стоит в ее любви выше другого. Борис пошел в свой номер, где, как я слышал, он шатался, пытаясь найти выключатель. Он принял то, что ему дали, и не более того. Ему повезло.

На следующую ночь, мою последнюю перед отъездом в Венгрию, Татана пригласила в свой номер меня, хотя, строго говоря, очередь была Бориса. Возможно, из-за моих опасений за будущее наши занятия любовью не увенчались успехом. Пока мы лежали, лаская друг друга, я пытался с ней поговорить, понять ее намерения, но она ничего не сказала.

– Посмотрим, как пройдет с американцами, – сказала она. – Если мы все разбогатеем, тогда, возможно, сможем строить планы.

– Если ты разбогатеешь, то, возможно, захочешь пойти своим путем.

– Если американцы купят эту книгу, – серьезно сказала она, – у нас возникнут проблемы потруднее решения, что нам делать с деньгами.

Она поцеловала меня и отвернулась.

Я вспомнил ту нелепую ссору с Борисом в Тоскане и то, как пытался вразумить его относительно компрометации советской верхушки. Я подумал, не пыталась ли и она его отговорить, но, когда ее об этом спросил, она сонно ответила:

– Том, я всего лишь переводчица. Это уже ваше с Борисом дело.

На рассвете я разбудил ее, и мы занялись любовью, и на этот раз все было так же хорошо, как и всегда. Я рано позавтракал с ними обоими, закончил собирать вещи и отправился в путь, через созревающие виноградники, через Нанси и Страсбург, в Штутгарт, где выехал на автобан в сторону Мюнхена и Вены.