Москва, январь 1950 года

Еще один неприятный день: Влодзимирский[15] жаловался мне на план работы по пневмонии и опять умолял убедить Хозяина вернуть смертную казнь – по крайней мере, за самые распространенные виды преступлений[16]. Но я знаю, что в этом вопросе Старик непреклонен. Он утверждает, что западную социалистическую интеллигенцию нельзя будить ото сна!

Но лично я с В. согласен. Эта постоянная осторожность, на которой настаивает Министерство юстиции (опять же, чтобы произвести впечатление на глупых иностранцев, без сомнения!), только еще больше усугубляет бюрократическую волокиту. Один из заместителей В. даже звонил на прошлой неделе и предложил составлять акты о фиктивных работах, чтобы оправдать наши дополнительные расходы – оплату палачей, захоронение трупов и т. д. Такая бюрократия превращается в фарс!

И вдобавок ко всему, в пятницу вечером у меня был крайне досадный инцидент, и, хотя последнее слово осталось за мной, все это происшествие испортило мне неделю.

В четверг вечером я был на большом приеме в Музее революции, посвященном выходу какого-то паршивого фильма «Кубанские казаки». (Очевидно, этим киношникам нужна моя защита, или им просто не терпится всем продемонстрировать, что у них есть могущественный покровитель!)

Эти киношники очень утомляют своими постоянными попытками произвести на меня впечатление и привлечь мое внимание, а сносно их общество исключительно благодаря актрисам второго плана, которые, по моему опыту, обычно хороши. В четверг вечером присутствовала одна особенно яркая девушка – молодая блондинка Наташа З., москвичка, сыгравшая в фильме небольшую роль, но, как сказал мне Рафик, весьма многообещающая. Помимо длинных светлых волос, которые она скромно собрала в пучок, у нее безупречный цвет лица и пышные формы.

Я представился, и у нас завязалась приятная беседа – хотя я был разочарован, увидев, что она пьет только фруктовый сок. Я попытался угостить ее кавказским вином, но она категорически отказалась. (Она явно из хорошей, но, видимо, не влиятельной семьи, и я велел Рафику навести обычные справки.)

Мы продолжали очень мило беседовать, и я снова был поражен ее скромностью. Чтобы немного привлечь ее внимание, я сказал ей, что располагаю некоторым влиянием в киноиндустрии! В то же время, видя ее манеры, я решил действовать осторожно и прямо перед уходом (организованным Рафиком с большой помпой) пригласил ее на званый ужин завтра вечером. Принимая приглашение, она покраснела до ушей, а ее большие голубые глаза засияли от волнения.

В пятницу вечером ровно в 7:30 мой шофер забрал ее из дома на окраине, где она живет с родителями. (Рафик доложил мне, что ее отец – мелкий чиновник в Министерстве транспорта.) Но как только она приехала ко мне на Малую Никитскую, я увидел, что она почувствовала себя неловко, явно смущенная тем, что я один. Она явно ожидала какого-то грандиозного банкета – без сомнения, еще одной возможности познакомиться с влиятельными людьми!

Однако я был с ней очень корректен, и, когда мы сели ужинать за стол, накрытый только на двоих, я с облегчением заметил, что она не отказалась от бокала французского шампанского, хотя и пила его так, будто в нем мог быть яд. Разговор показался мне гораздо более натянутым, чем накануне вечером, и я начал терять терпение. Я спросил ее о семье, но она, похоже, не хотела о ней говорить, и я подумал, что ей, возможно, стыдно за свое положение, – а зря, ведь я мог быть очень полезен скромному железнодорожнику!

Мы дошли до кофе и десерта – свежей африканской клубники, – и мне пришлось едва ли не силой заставить ее выпить глоток зеленого шартреза. Вдруг у меня лопнуло терпение. Я отпустил игривое замечание о ее платье (действительно шикарное вечернее платье, подтвердившее мои самые оптимистические ожидания относительно ее фигуры), но, хотя мое замечание и не было неуместным, она, казалось, восприняла его почти как оскорбление. Я понял, что мне придется действовать осторожно. Я встал, освежил свой бокал с ликером и пригласил ее пересесть на диван. Она явно не хотела вставать из-за стола, а когда встала, я схватил ее сзади. Я почувствовал восхитительные изгибы ее тела под платьем и настолько возбудился, что не сразу поверил тому, что произошло дальше. Эта стерва ударила меня по лицу!

Я должен сказать с предельной откровенностью. Не могу припомнить, чтобы с тех пор, как я вступил в грузинскую партию, кто-нибудь – не говоря уж о девушке – меня ударил. Я был настолько ошеломлен, что моя реакция не была спонтанной, иначе я бы непременно расправился с ней на месте. Но что-то меня сдержало. Вместо этого я посмотрел на нее самым холодным, самым властным взглядом – взглядом, от которого трепетали и падали, умоляя, на колени куда более великие смертные, чем она. Но эта стерва была либо очень смелой, либо просто недалекой. Она повернулась ко мне и сказала, что она «приличная девушка» и не принимает ухаживания мужчин в возрасте.

Боюсь, от этих слов я потерял самообладание, всю свою сдержанную суровость. Я мог бы возразить, сказав ей, что мы, грузины, в семьдесят лет в расцвете сил, что грузинские мужчины доживали до ста пятидесяти лет и имели детей! Много детей! Но мне уже не хотелось с ней разговаривать. Вместо этого я просто отпустил ее.

Я последовал за ней к лестнице и наблюдал, как она спускается вниз с возмутительным достоинством. Затем в последний момент я вышел на балкон приемной, выходящий на улицу. (Мне показалось более уместным наблюдать за маленькой дурочкой сверху, а не на уровне улицы, потому что она была довольно высокой.) Я облокотился на балюстраду и наблюдал, как она дошла до машины. Шофер открыл перед ней дверь. Она наклонилась, чтобы сесть, затем заметила розы, которые я оставил ей на сиденье. Она оглянулась на дом и увидела меня.

– Спасибо за букет! – крикнула она.

А я крикнул в ответ:

– Это не букет, девочка, это венок!

Я увидел, как она побледнела, а шофер, тоже слышавший мою шутку, затолкал ее на заднее сиденье и уехал.

Я не стал ждать, пока утихнет моя ярость, а немедленно позвонил в контору и дал указание доставить ее прямо на Лубянку. Утром я принял необходимые меры, чтобы обеспечить ей надлежащий приговор.

Между тем мне следует отнестись к ситуации философски и рассматривать все это происшествие как еще одно подтверждение странностей человеческой натуры!

Москва, ноябрь 1951 года

Неделя выдалась утомительной, поскольку традиционные празднества[17] в этом году приурочены к десятой годовщине битвы за Москву, и Хозяин позаботился о том, чтобы все было организовано не только для простых людей, но и для иностранцев.

Помимо многочисленных банкетов и приемов для военных и подхалимских дипломатических кругов, вчера вечером у госбезопасности было свое празднование в гостинице «Москва». (Должен отметить, что это поистине постыдное сооружение – позорное пятно на нашей столице, архитекторов которого следует немедленно наказать! Отопление работает с перебоями, штукатурка со стен осыпается или покрыта пятнами плесени; из нее, как внутренности, торчат пуки проводов; сантехника шумит, как на железнодорожной станции; половина дверей в туалетах толком не закрывается, а унитазы часто не смывают. И все же считается, что это один из лучших отелей в городе – не только для западных буржуазных гостей, но и для высокопоставленных делегатов из братских стран! Впечатление, которое он на них производит, воистину позорное.)

Вечер проходил в банкетных залах на третьем этаже. Я опоздал и пребывал в дурном расположении духа, поскольку печальная история с двумя британскими перебежчиками вызвала еще больше резонанса[18]. Оба – отвратительные гомосексуалисты, да еще и алкоголики, поэтому я продолжаю относиться к их материалам с величайшей осторожностью. Но до меня дошли известия, что их исчезновение не только усилило настороженность буржуазных властей перед таящимися в их рядах опасностями, тем самым делая их бдительнее, но и привело к увольнению Г. А. Р. Филби с его официального поста – потеря, которую нельзя недооценивать. Но, что еще хуже, это также поставило под угрозу…[19]

Британцы, конечно, настолько законопослушны и неискренни, что не арестовали П. Но его увольнение с британской дипломатической службы – это не только серьезная неудача, но, если расследование проведут с должным усердием, оно может привести к разоблачению, которое будет для меня крайне неприятным. На данный момент я могу лишь благодарить Бога за то, что П. не последовал за этими двумя в Москву.

В общем, когда я приехал в гостиницу вчера вечером, празднование было в самом разгаре – столы ломились от бутылок и сладостей, минимум половина из них уже была съедена. Но для меня был отведен специальный уголок с припасами, и толпа расступилась, освобождая мне проход через середину зала.

Вся Старая банда собралась там, чтобы поприветствовать меня: помимо Абакумова, были Деканозов, Гвишиани, Багиров, Меркулов, Бакрадзе[20], также несколько районных начальников из пригородов, они стояли вокруг, все чистые и гладко выбритые, подобострастно глядя на меня. Должен сказать, выражения их лиц вызвали у меня отвращение: вот я смотрю на цвет службы госбезопасности – избранных стражей социализма и советского народа – и вижу сборище подобострастных прихвостней, надушенных и вспотевших, в скрипучих новых туфлях и отглаженных костюмах, как у школьников, подвыпивших на своих первых танцульках.

Как обычно, несколько жен высокопоставленных чиновников ушли после первых тостов, а остальные теперь ждали моего слова. Я взял бокал водки «Особая» и огляделся, наблюдая, как эти преданные борцы за справедливость ежатся и краснеют под моим взглядом, а мечтал только о приятном женском обществе, но это было бы против всех правил.

Вместо этого я неизбежно оказался в обществе Абакумова и круга его приспешников. Он был одним из немногих гостей в парадном мундире – густые черные волосы намазаны бриолином и зачесаны назад, от его грубого смуглого лица разило духами – нафабрился, словно какой-нибудь неотесанный церемониймейстер. Он пил осторожно, как всегда в моей компании, и тут же принялся развлекать меня светской беседой – заговорил о различных уровнях содержания крови в моче, которые можно обнаружить после удара по почкам.

Как любит говорить Хозяин: «Из грязи в князи». Что ж, этот Виктор Семенович, безусловно, именно такой князь! Когда Хозяин говорит об «интеллигентах-вредителях и безродных космополитах», можно быть уверенным, что он не имеет в виду нашего любимого Абакумова!

Я терпеливо сносил его, но он начал вызывать у меня отвращение – ведь я знаю, что, хотя он и кажется таким преданным и искренним, на самом деле он – мародер и хулиган из темной подворотни, который девственность собственной сестры продаст за повышение или медаль. Наконец я оборвал его на полуслове, наблюдая, как он краснеет до ушей, затем повернулся к окружающим и поднял бокал.

– За патриотов-сотрудников Службы государственной безопасности! – воскликнул я, и все они завыли в ответ, как стая гончих. – Итак! – продолжал я, не опуская бокал. – Давайте проверим вашу инициативу, товарищи! Мы сыграем в «Охоту за микрофоном».

(Это знакомая игра – найти спрятанный в комнате микрофон, сигнал к началу настоящего веселья.) Должен сказать, мне всегда доставляет удовольствие наблюдать, как эти энергичные людишки рвут ковры; встают друг другу на плечи, чтобы дотянуться до люстр, которые они разбирают лампочка за лампочкой; простукивают стены; втыкают перочинные ножи за деревянные панели – в общем, разносят комнаты на куски, как банда веселых профессиональных вандалов.

Но вчера вечером у нас была особая шутка. Возможно, мы выпили больше обычного, но мои ребята действительно с энтузиазмом взялись за работу в этой прогнившей гостинице. Там было столько болтающейся проводки, что мы часто натыкались на ложные зацепки, и ребята возвращались, раскрасневшиеся и вспотевшие, чтобы наполнить бокалы перед следующей попыткой.

Вскоре комнаты погрузились в полумрак, воздух наполнился гипсовой пылью, а удача все не улыбалась. (Обычно в таких случаях агент, отвечающий за работу гостиницы, знает это место и ждет подходящего момента, прежде чем сделать открытие; но вчера вечером, я думаю, сотрудники гостиницы либо были слишком пьяны, либо действительно забыли.)

Игра грозила обернуться неприятностями, когда трое дюжих парней начали оттаскивать от стены огромный позолоченный диван – одно из тех настоящих чудовищ в стиле XVIII века, весом, должно быть, килограммов пятьдесят. Внезапно они возбужденно заревели и позвали меня, в то время как несколько других опустились на четвереньки и принялись орудовать ножами.

Я подошел и увидел на пыльном пятачке, где раньше стоял диван, металлическую решетку размером с бумажник. Те, у кого были перочинные ножи, орудовали кончиками лезвий как отвертками, стараясь, чтобы не соскочила рука, и я наблюдал, как выкручивается каждый винтик – всего двенадцать. Когда выкрутили последний, из нижней части решетки что-то выпало, и в следующее мгновение мы услышали, как снизу раздался ужасный грохот.

Ребята на мгновение остолбенели, пока один из них не сбегал вниз и обратно и не объявил, что в комнате под нами с потолка упала люстра и разбилась об пол! (Шутку совсем немного испортило лишь то, что в это время комната была пуста.) Но, должен сказать, я так хохотал, что у меня по щекам потекли слезы!