Этот день начался как обычно. В восемь часов меня разбудили новости «Русской службы Би-би-си», слова были практически не слышны из-за рева и завывания советских глушилок, добивавших даже до Мюнхена.

Борис Дробнов, мой русский сосед по квартире, уже возился на крошечной кухне, готовя себе завтрак: черный чай, ливерную колбасу и два сырых яйца, взбитых в стакане с добавлением вустерского соуса и глотка перцовки.

Лежа в задней комнате размером с большой буфет и примерно такой же темной, я чувствовал себя как с похмелья, хотя прошло уже больше двадцати недель с тех пор, как я в последний раз прикасался к алкоголю. А еще мне оставалось две недели до окончания временного шестимесячного контракта с «Радио Свободная Европа».

Меня зовут Томас Мэллори. На момент описываемых событий мне было тридцать семь лет, я окончил Королевский колледж Кембриджа по специальности «современные языки», за плечами у меня было пять опубликованных романов, короткий бурный брак и довольно успешная карьера независимого журналиста. Я мог похвастать четырьмястами пятьюде-стью долларами, накопленными за время работы на «Радио Свободная Европа», давнишним долгом в лондонском банке, пятилетним «Ситроеном DS-21» с «рыбьими глазами» и отсутствием постоянного жилья, за вычетом каморки, в которой сейчас лежал, высокопарно прозванной Борисом «гостевой комнатой Иосифа Сталина».

Сегодня утром он припозднился с моим кофе. Когда закончился выпуск новостей, я услышал, как он выругался по-русски, а затем гул его кофейной машины «Оливетти». Наконец появился он сам, держа в руках два листка бумаги и гневно сверкая глазами.

– Том, прочти-ка. Этот ублюдок снова выкинул номер! – И он сунул мне один из листков.

Это было напечатанное на немецком письмо от «Мансхольдт Пропертис, Мюнхен». Я прочитал:

«Уважаемый герр Дробнов!

Вчера, пока Вы были на работе, я осмотрел квартиру С, Элизабетштрассе, 25, арендатором которой Вы являетесь. Я обнаружил, что помещения находятся в отвратительном состоянии. Кроме того, количество хранящейся в квартире бумаги представляет серьезную пожарную опасность.

Если эти обстоятельства не будут устранены, Вы будете вынуждены подыскать другое жилье без дополнительного уведомления.

Искренне Ваш,

Когда я прочел первый листок, Борис протянул мне второй, с написанным им по-немецки ответом:

«Герр Штольц!

Когда ты решишь обратиться ко мне цивилизованно, я соглашусь ответить аналогично.

– Я бы уступил его требованию, – сонно проговорил я. – Перевозить вещи – ужасно муторно.

– Мои вещи! – взревел Борис. – То, что этот ублюдочный немец называет «бумаги», – это моя система хранения, моя библиотека, весь мой чертов источник дохода!

На собственном горьком опыте я убедился, что спорить с Борисом – занятие бесполезное. К тому же я герру Штольцу сочувствовал. Квартира Бориса была, пожалуй, уникальна – воссоздавая в миниатюре космический хаос России. Мебели было мало, поскольку в собственность он не верил; зато каждый сантиметр пространства стен, шкафы и большую часть пола, включая ванную и кухню, заполняли книги, журналы и истлевающие газеты. Половину моей каморки занимали старые номера «Правды» за последние десять лет, а с каждой полки, словно странная желтеющая растительность, свисали тысячи газетных вырезок. Кроме радиоприемника и «Оливетти», единственными ценными вещами в квартире были икона и старинная, величиной с кассовый аппарат и смахивающая на птичий скелет русская пишущая машинка казненного советского вождя Льва Каменева, подаренная им отцу Бориса, а еще мраморный, в пятнах чая шахматный стол.

Борис все еще стоял у кровати, сердито глядя на меня. Он был невысок, с широким мясистым лицом и густой, несмотря на залысины, совершенно не поддающейся расчесыванию шевелюрой. Его больше навыкате глаза под тяжелыми, словно помятые фрукты, веками в моменты возбуждения теряли закатывающиеся внутрь зрачки, пугая одними белками, напоминающими пару яиц ржанки.

Несмотря на полноту, он был невероятно силен – плечи шахтера и бедра борца. Он носил костюмы массового производства из искусственного волокна, постоянно мятые под мышками и в паху, но пузырящиеся под коленями и на массивных ягодицах. Он легко потел и, хотя тщательно следил за собой, никогда не выглядел свежевыбритым или совершенно чистым.

Помимо изучения советской политики, в которой он был признанным экспертом, его тремя главными страстями были еда, выпивка и азартные игры. В первом хобби он был одновременно обжорой и знатоком – неплохим поваром и опытным гурманом, держал у кровати гид «Мишлен», никогда без него не путешествовал и часто подолгу его изучал, планируя гастрономические приключения. Он также регулярно посещал винные аукционы, где покупал кларет, который «складировал» под кроватью, храня как золотые слитки.

Его третье увлечение, азартные игры, не приносило радости. После того как он сбежал в Западный Берлин незадолго до возведения в 1961 году Стены, приехав в Восточную Германию в составе советской студенческой делегации, он отправился в Западную Германию, где, по его словам, зарабатывал значительные суммы, читая лекции, публикуя статьи и консультируя ЦРУ. Однако за последние три года работы на «Радио Свободная Европа» в Мюнхене все сбережения он спустил в крупных казино Западной Европы. К счастью, из ближайшего к Мюнхену казино в Гармише его выгнали за то, что он заблевал рулетку – инцидент, по его словам, спровоцированный не невоздержанностью в еде или алкоголе, а «тошнотой от непристойного вероломства судьбы».

Именно такое поведение привело Бориса к конфликту с американским куратором «Радио Свободная Европа», которому он пригрозил судебным иском за клевету, услышав, что тот назвал его «неотесанным бабуином».

Описание было точным. Я жил и работал бок о бок с Борисом пять месяцев и знал, что он догматичен, бестактен и непримирим в спорах. «Если бы в Варшаве росли пальмы, а по Праге гуляли негры, вы, американцы, загнали бы Красную армию за Урал!» – заорал он однажды на хозяина вашингтонского обеда, сенатора с ярко выраженными либеральными взглядами. Такие вспышки вызывали тем большее замешательство еще и потому, что часто было трудно понять, пьян Борис или трезв. Хотя он и был заядлый выпивоха, но головой крепок, и я никогда не видел у него похмелья.

И эта несдержанность распространялась не только на незнакомцев, хотя я, наверное, знал и понимал его лучше, чем кто-либо другой, иногда он и меня доводил до отчаяния. Если Борис представлял собой один процент хорошо образованных, хорошо информированных и много путешествовавших русских, лишь одному Богу известно, какими должны быть остальные девяносто девять процентов. За пять месяцев, которые с ним провел, я терпел его истерики и вспышки гнева, его отвратительные привычки в еде, ужасные запахи в туалете, пьянство, крик, бесконечные споры и жалобы; и все же под всей этой славянской несносностью скрывается нечто большее.

За грубостью скрывался интеллигентный, добрый, даже мягкий человек и невероятно преданный друг, которого я полюбил как эксцентричного старшего брата, и, хотя страсть к азартным играм порой ставила его на грань банкротства, я бы отдал ему последний пенни.

В течение этих пяти месяцев мы работали вместе в одном кабинете на «Радио Свободная Европа» – якобы «независимой» организации со штаб-квартирой здесь, в Мюнхене, которая вещала на восточноевропейские страны – сателлиты СССР. Мы с Борисом работали «оценщиками информации». В моем случае это означало чтение всех серьезных западных газет и журналов и составление ежедневного обзора их содержания. Борис проделывал то же самое с советской прессой, что было гораздо сложнее, поскольку требовало и чтения между строк, и проницательного выявления и сопоставления случайных фактов, прежде чем ему удавалось составить подробный анализ какого-либо важного события, получившего лишь скудное освещение в официальной советской прессе.

Хотя нам обоим платили по расценкам американских газет, Борис был недоволен. Он чувствовал, что растрачивает талант впустую. Людей с меньшими знаниями и опытом продвигали на руководящие должности, включая нашего непосредственного начальника, главного оценщика – веселого глуповатого эстонца, который в 1939 году совершил ошибку, сбежав на Восток, и получил в награду десять лет сталинских лагерей.

Частично проблемы Бориса были вызваны им самим: особой способностью раздражать людей, в первую очередь коллег-американцев – серьезных мужчин с припудренными тальком челюстями и рубашками на пуговицах, не понимавших славянского характера. Но существовало и более коварное препятствие. Его отец был ведущим ученым во времена сталинского режима, и с детства Бориса готовили к высоким должностям, что в глазах наиболее фанатичных сотрудников «Радио Свобода» сразу же вызвало подозрения. Ведь Борису было нелегко объяснить, почему он отказался от гарантированного преуспевания и власти ради более шаткого положения в западном обществе. Еще студентом Московского университета он был возмущен нечестностью, глупостью и интеллектуальной замкнутостью коммунистической системы, а его глубокие и энциклопедические знания советских дел давали ему явное преимущество перед советологами – их зависть и злоба усугублялись тем фактом, что большинство из них в коммунистической стране никогда не были.

В то мартовское утро и Борис, и я, сами того не осознавая, оказались на перепутье – в период мужского климакса, который требует принятия радикальных, даже революционных решений.

В 8:30 он принес мне кофе – все еще переживая из-за герра Штольца.

Я встал и побрился перед тусклым, в разводах, зеркалом, умылся теплой водой из кастрюли ввиду отсутствия душа; натянул то, что могло сойти за офисную одежду – старую замшевую куртку, водолазку и коричневые джинсы «Левайс», – проглотил пару таблеток антидепрессанта, которые принимал с момента нервного срыва восемь месяцев назад; затем мы с Борисом отправились в гараж в глубине квартала, где стоял мой «ситроен», и через Энглишер-Гартен поехали к длинному серому зданию, представлявшему собой нечто среднее между частной клиникой и сверхсекретным военным объектом и служившему штаб-квартирой «Радио Свободная Европа».

В тот вечер мы начали выбрасывать газеты. Сначала Борис распорядился не трогать книги и вырезки, но западные журналы более чем годичной давности выбросить разрешалось. Возникли споры по поводу последних номеров «Правды», высившихся в моей спальне тремя наклонными колоннами до самого потолка, а фундамент четвертой как раз находился в процессе закладки. В конце концов решили выбросить все, кроме одного номера от 23 ноября 1963 года, с наспех переделанной первой полосой, на которой красовалась фотография покойного президента Джона Ф. Кеннеди в черной рамке и нецензурированная статья Ассошиэйтед Пресс с пометкой «Даллас».

Борис налил себе кофе и открыл бутылку «Шато Мутон-Ротшильд» 1967 года, которую выпил из чайной чашки, – ведь он не верил в буржуазные безделушки вроде бокалов и все подаренные ему вскоре разбивал. Действовал он по своему собственному методу, и вскоре в квартире воцарился еще больший беспорядок, чем до начала нашей уборки.

Меня отправили заниматься менее важными «досье» в спальню, ванную и шкафы, но все, что я выбрасывал, прежде чем отнести в мусорные баки, нужно было сначала сложить в коридоре и спросить дозволения у Бориса. И, работая, я думал о своих зыбких перспективах на будущее. Я планировал потратить свои накопленные за время работы на «Радио Свободная Европа» сбережения, чтобы провести весну и лето в недоремонтированном крестьянском доме в дикой части Тосканы – купленном моим единственным по-настоящему богатым другом, сколотившим состояние на австралийском никелевом буме и потратившимся на бассейн и современную сантехнику для дома, но потерявшим к нему интерес, оставив его разрушаться на заросшем виноградниками склоне холма, лишь изредка в нем останавливались друзья по дороге на более роскошные курорты юга.

Здесь, в монашеском уединении, я собирался написать свою шестую книгу. Но с одним отличием. К тому времени реалии английской литературной профессии меня окончательно разочаровали: вежливые похвалы в воскресных газетах, за которыми следовали скудные доходы и застой в продажах. Рынок был перенасыщен и истощен. Даже порнография стала слишком распространенной, чтобы приносить прибыль. Поэтому я решил сменить тактику. Я напишу ультимативный универсальный советский пропагандистский роман, со всеми клише коммунистического катехизиса – гарантированные массовые продажи и восторженные отзывы. У меня будут банковские счета в рублях, злотых, форинтах, чешских кронах, леях и динах. Зимы я буду проводить на Черном море, лето – в Варшаве и Ленинграде, выходные – в Будапеште и Праге. Я буду жить как принц, а поскольку деньги будут за железным занавесом, мне не придется платить налоги.

Я решил пригласить Бориса провести месяц в Италии, во время отпуска я бы воспользовался его знаниями, а также мастерством кулинара. О книге я намеренно говорил уклончиво.

Было уже почти девять часов, и я ужасно проголодался. Я убрал гостевую комнату Иосифа Сталина, привел в порядок кухню, прочесал ванную, в которой под кучей «Крокодилов» за унитазом обнаружил баночку контрацептивов с надписью «Не использовать после июня 1964 года» (сексуальная жизнь Бориса была одним из немногих его действительно тщательно охраняемых секретов). Внезапно я вернулся в гостевую комнату и отодвинул кровать. Под ней лежала заплесневелая разбитая чашка, коробка разложившихся русских конфет, несколько неоплаченных счетов и два толстых пакета, обернутых в коричневую бумагу, скрепленную скотчем. Я выбросил остальной мусор и отнес два пакета в гостиную, где Борис допивал последнюю чашку кларета. Я положил один из пакетов на стол и принялся разрывать второй. Внутри была пачка чистой машинописной бумаги, толстой и грубой, как упаковочная, и, несмотря обертку, пожелтевшей по краям.

– Мы же не собираемся это хранить? – спросил я.

Борис подошел и, внимательно разглядывая бумагу, встал.

– Боже мой, – пробормотал он, – должно быть, я ее прихватил. Собираясь, я кидал в чемодан все подряд.

Он любовно погладил своими короткими пальцами верхний лист.

– Старая добрая советская машинописная бумага! Мы пользовались ею в сортире. Лучше, чем «Правда», – радостно усмехнулся он, – чистая!

– Ну, можешь с ней попрощаться, – сказал я, взяв оба пакета и направившись к двери.

– Хотя бы один, – крикнул он мне вслед, – нам надо оставить на память!

– Боже, в этой квартире все оставлено на память!

Я бросил оба пакета в кучу мусора в коридоре. Вернувшись, я увидел Бориса, стоящего посреди комнаты, заложив руки за голову, и хитро глядящего на меня.

– Знаешь, mon cher[12], эту бумагу не стоит выбрасывать. С ее помощью можно устроить хороший розыгрыш.

– Не понимаю.

– Нет?

Он опустил руки и взглянул на пишущую машинку Каменева на столе.

– Интересно, – медленно произнес он. – Интересно, сколько времени понадобится экспертам, чтобы его разоблачить.

Борис встряхнулся, как большая собака, и сказал:

– Ну же, хватит работать! Пойдем-ка куда-нибудь хорошо пообедаем.

Даже сейчас я не могу решить, родилась ли эта мысль именно в тот момент и додумались ли мы до нее одновременно.

Вновь о машинописной бумаге мы заговорили только за обедом. Борис повел меня в один из своих любимых ресторанов, грузинское заведение в Швабинге, оформленное в стиле железнодорожного вагона-ресторана XIX века с обитыми бордовым плюшем диванами и трио в грузинских национальных костюмах, игравшим проникновенную музыку на лире, флейте и балалайке. Борис заказал блины со сметаной, шашлык и бутылку дорогого грузинского вина.

Выбор ресторана был случайным, пойди мы куда-нибудь еще, все могло бы сложиться совсем иначе для нас обоих. Как бы то ни было, решающим фактором стало вино.

– Прекрасное «Мукузани», – проговорил Борис, осматривая только что принесенную официантом бутылку. На этикетке красовалась странная грузинская вязь, похожая на стенографию, нечто среднее между санскритом и арабским. – Одно из любимых вин старика Сталина, – добавил он. – Иногда он выпивал по три-четыре бутылки за вечер.

– Откуда ты знаешь?

Борис величественно пожал плечами:

– Мой отец иногда обедал с ним на его даче.

Он покатал вино во рту и энергично кивнул. Это всегда был напряженный момент, потому что я знал: он мог вернуть вино в ресторанах два, а иногда и три раза без всякой разумной причины.

– Все они были чертовыми пьянчугами, – продолжил Борис, беря горсть сладкого печенья. – Худшим был шеф госбезопасности Берия, он был просто отъявленным пьянчугой, а еще убийцей и насильником. Особенно он любил совсем юных девочек – от двенадцати до четырнадцати лет. Его окружение называло их «зелеными фруктами». – Он громко хихикнул. – Берия был очень либерален в отношении возраста согласия! Девушек выслеживали его личные охранники, иногда останавливали на улице и отвозили в особняк Берии в Москве, где он их держал. Если они сопротивлялись, он давал им снотворное в вине, после чего их родителей допрашивала госбезопасность. Тем, кто проявлял благоразумие, давали деньги и новую квартиру, иногда даже дачу или дом на Черном море, и, если они вели себя тихо, их оставляли в покое. В противном случае всю семью отправляли в лагерь.

– Об этом тебе тоже отец рассказывал?

– Отец и другие. Об этом упоминает в мемуарах Хрущев. По его словам, именно в этом Берию изначально обвинили при аресте – более ста случаев изнасилования.

Когда принесли блины, Борис с нетерпением поднял на них глаза, несколько мгновений в благоговейном молчании наблюдал, как блины снимали с раскаленной сковородки и щедро поливали сметаной. Едва официант поставил тарелку, Борис накинулся на них, как зверь.

– Берия был грузин, как и Сталин, – продолжал он, пока я наблюдал, как капля сметаны стекает по его подбородку. – Удивительно, что такой прекрасный народ породил двух таких чудовищ. И все же в Грузии их любили. Грузины действительно любили этих двух мясников! – Борис стукнул свободной рукой по столу и сделал еще глоток вина. – Знаешь, в столице Грузии, Тбилиси, были ужасные беспорядки, когда Никита осудил Сталина на двадцатом съезде. И из-за Берии они устроили почти такие же беспорядки. Так случилось, что я был в отпуске в Грузии, когда объявили, что старого насильника наконец-то убрали. Это было 11 июля 1953 года. И знаешь, как отреагировал таксист, когда это передали по радио? Он повернулся к нам и закричал: «Берия! Берия! Пала последняя опора нашего народа!»

– Ты много знаешь о Берии? – спросил я, положил вилку и внимательно наблюдал за Борисом.

– Возможно, не меньше, чем кто-либо другой, – сказал он с присущей ему скромностью. – Мой отец некоторое время работал над проектом атомной бомбы под началом Берии. С тех пор его запретили даже упоминать. Знаешь историю с «Советской энциклопедией» 1953 года издания? Через месяц после публикации редакторы разослали всем подписчикам – как внутри страны, так и за рубежом – письмо с вложенным в них бритвенным лезвием и указанием вырезать посвященные Берии четыре страницы и вставить четыре новые о Беринговом проливе.

– Ты когда-нибудь думал написать книгу о Берии? – спросил я.

– О, я думал об этом, но материала недостаточно. Знаешь, даже в России никогда не выходило официальной его биографии. Он был очень скрытным – настоящий византийский интриган. Дочь Сталина говорит, что в конце отец был полностью в его власти. Боже мой, напиши он книгу – или дневник – это была бы настоящая сенсация!

– Настоящая сенсация! – пробормотал я и глотнул минералки. – А ты слышал о трех белогвардейцах в Париже, которые после смерти Сталина подделали его «застольные беседы»? В один прекрасный день просто сели, напечатали на своей русской пишущей машинке книгу и продали французскому издателю за пятьдесят тысяч долларов.

– Пятьдесят тысяч долларов за застольные беседы со Сталиным? – покачал головой Борис. – Это до смешного мало!

– Это был всего лишь аванс. Но, пусть и белогвардейцы, они прежде всего были русские, поэтому напились и все разболтали.

– Их арестовали?

– Нет. Но деньги или то, что от них осталось, им пришлось вернуть. Как белогвардейцы, они, скорее всего, банкнотами раскуривали сигары.

Борис кивнул.

– Но Берия… это уже совсем другая история. Воплощение зла. Что-то среднее между Борджиа и испанской инквизицией, только его власть опиралась на танки и телефоны.

– Разве он был хуже своих предшественников? – спросил я.

Борис задумчиво пожевал губами.

– Это вопрос не степени, а личных качеств. Нужно понимать контекст, mon cher. Отцом всей современной тайной полиции был наполеоновский Фуше, который был либералом. Именно русские довели эту профессию до совершенства – сначала при царях, затем при Ленине и ЧК. Даже гестапо создавалось по советскому образцу. Первым был Феликс Дзержинский, польский дворянин, ставший коммунистом – страстным идеалистом и садистом. И всякий раз, когда кто-то тебе скажет, что Ленин был социалистическим святым, просто вспомни, что Дзержинский был креатурой Ленина, и плюнь этому идиоту в глаза.

Затем был Ягода, который пришел к власти в 1934 году, – химик с крысиным лицом и убийца по образу и подобию Сталина, начавший массовые посадки и сам расстрелянный в 1937 году. Следующим был Ежов. Ростом всего сто пятьдесят сантиметров, прозванный «кровавым карликом». Говорят, Сталин назначил его в шутку, потому что этот Ежов был действительно безумен. Он буквально исходил слюной, как бешеная собака! Именно он возглавил Большой террор, именуемый «ежовщина», в котором погибло десять миллионов человек. Поверь мне, Гитлер и Гиммлер были дилетантами по сравнению со Сталиным и его безумным карликом.

– Что с ним случилось?

– О! Ходят разные истории. Официально считается, что он умер в психиатрической лечебнице. Но я, еще до отъезда из России, слышал, что в 1952 году его видели работающим паромщиком на Дону. Только представь – этот сумасшедший, исходящий слюной убийца, гребущий туда и обратно по реке, как какой-то адский лодочник!

Борис допил вино, а я закурил сигару.

– Поэтому ты должен понимать, – продолжил он, – что, когда в конце 1938 года Ежова сменил Берия, его фактически приветствовали как либерала. И в каком-то смысле так оно и было. Ведь Берия был человеком странных парадоксов. Как я уже сказал, он положил конец худшим эксцессам террора, а когда возглавил НКВД, даже провел реформы в лагерях – разрешил заключенным играть в карты и шахматы. К тому же этот мерзавец был довольно культурным, очень любил классическую музыку. Мне рассказывали, что он заплакал, слушая, как великий московский пианист исполняет Вторую прелюдию Рахманинова!

– Гитлер, говорят, был без ума от «Веселой вдовы», – сказал я.

Борис заказал водку с ликером и шоколад, пока я, откинувшись на спинку кресла, наслаждался сигарой – одно из последних доступных мне удовольствий с тех пор, как после приступа панкреатита пришлось отказаться от алкоголя.

– Слушай, Борис. Как насчет того, чтобы мы с тобой, как те белогвардейцы в Париже, сели и написали несколько страниц личных «дневников» Берии? Ты их переведешь и, взяв старую советскую машинописную бумагу, отстучишь на русской пишущей машинке Каменева, а потом мы покажем их какому-нибудь американскому издателю – разумеется, просто чтобы посмотреть на его реакцию.

– Боже мой! – Борис закатил глаза и широко открыл рот, набитый недожеванным шоколадом. – Я тебе скажу его реакцию: он сойдет с ума от восторга. Из ботинок выпрыгнет! Какой это был бы розыгрыш… – медленно добавил он. – Настоящий розыгрыш. Ужасный розыгрыш.

– Но как ты думаешь, у нас есть шанс, что нам это сойдет с рук? Я имею в виду, насколько сложно будет убедить экспертов-советологов?

– Этих идиотов! – Борис плюнул шоколадом и поджал нижнюю губу. – Клоуны и шарлатаны, они ничего не смыслят! Они кинутся за этот дневник в драку, как собаки за кость, и если один скажет, что это подделка, то остальные наверняка заявят, что это подлинник. Так уж устроены эти люди. Кроме того, я знаю кое-какие интересные личные подробности о товарище Берии, которые экспертам было бы очень трудно оспорить. Например, мой отец был большим другом известной московской актрисы, уже в возрасте, но очень красивой и элегантной дамы, с которой Берия время от времени спал и всегда посылал ей цветы на день рождения. Но это только начало, как говорят американцы. Я знаю много других историй – фантастических, ужасных, но, скорее всего, правдивых. Просто великолепно! – Он хлопнул меня по руке через стол. – Это прекрасная идея, mon cher, гениальная идея.

– И ты думаешь, мы могли бы это провернуть? – Я сомневался, серьезно Борис говорит или шутит, но его следующие слова меня почему-то – а я по натуре человек осторожный – не встревожили.

– Разумеется, мы могли бы это провернуть, mon cher! Надо будет провести исследовательскую работу, но здесь, в Мюнхене, в архивах «Радио Свобода» у нас все есть. Там хранятся отчеты обо всех публичных выступлениях каждого советского лидера и члена Политбюро. Все, что нам потребуется, – просмотреть досье Берии и позаботиться, чтобы записи в его дневнике совпадали с этими событиями. Для всего остального нужна лишь богатая фантазия. Самое забавное, что все это вполне может быть правдой. Ходили же слухи о дневнике Берии. Я слышал их в Москве примерно в то время, когда его арестовали. Конечно, официально все его бумаги были уничтожены. Тем не менее с советской бюрократией никогда не знаешь наверняка. Они любят все хранить, как белки, они могли просто спрятать их в какой-нибудь подвал и забыть о них.

– Но ведь такой человек, как Берия, вряд ли стал бы вести дневник?

Борис сделал паузу.

– Не знаю. Согласен, такой человек, глава тайной полиции, вряд ли стал бы записывать что-то, кроме абсолютно необходимого. Но Берия был забавным парнем. Он был не только скрытен, но и ужасно тщеславен, особенно в своих похождениях с женщинами. Ими он хвастался перед всеми, даже перед иностранцами. Он страшно шокировал приезжих государственных деятелей с Запада. Сталин это поощрял, просто чтобы посмеяться над их смущением. В то же время Берия был большой циник, с хорошим, как и у Сталина, черным юмором. Однажды отец рассказал мне о нем историю, которую услышал от другого грузина, который при этом присутствовал. Об одной ночи в Кунцеве, когда Сталин и Берия были сильно пьяны, особенно Берия, который внезапно повернулся к Сталину и сказал по-грузински: «Знаете, Хозяин… – Он никогда не обращался к нему «товарищ Сталин», всегда только «Хозяин». – Знаете, Хозяин, в Советском Союзе есть только одна проблема». И когда Сталин спросил, в чем она заключается, Берия ответил: «В том, что такой человек, как я, смог достичь здесь столь высокого положения!» Сталин долго смеялся. Он посчитал это хорошей шуткой.

– От кого до тебя дошли все эти слухи? – спросил я.

Борис пожал плечами.

– Люди в университете – высокопоставленные члены партии. Но это были не слухи, а просто сплетни. Говорили, что, если бы Берия вел дневник, это была бы чистая порнография. Он был как раз из тех людей, которые с удовольствием записывают все, что делали, каждую грязную, мерзкую деталь, как те извращенцы, которые любят смотреть видео, где они занимаются сексом. Берия был таким. Не знаю, снимал ли он это на видео, но у него была такая же склонность к эксгибиционизму. Только он был не просто вуайерист. Он лично допрашивал своих жертв, часто пытал их и наблюдал, как они умирают. Таким же он был со своими женщинами и «зелеными фруктами».

Борис наклонился вперед и потер руки.

– Том, у меня есть для тебя идея. Почему бы тебе не отказаться от замысла своего романа и не написать другой, о парочке таких, как мы, подделывающих дневники Берии? Из этого выйдет потрясающее произведение художественной литературы!

– Зачем художественная литература? Почему бы не написать сами дневники?

– Борис, нам не понадобятся сообщники. Только ты и я.

– Только ты и я, – повторил Борис. – Да, это хорошо. Чертовски хорошо! Но если мы хоть словом обмолвимся!.. – Он еще ниже опустил голову, и я не расслышал, что он сказал дальше.

Мы уже переместились в переполненный ночной клуб в Швабинге, забитый студентами, извивающимися под немецкую поп-музыку, и нам приходилось наклоняться через стол и кричать, чтобы слышать друг друга.

– Мы уедем в кое-нибудь в тихое место – в ту твою дыру в Тоскане, – где нас полгода никто не увидит, и напишем личные дневники Лаврентия Павловича Берии, кровавого подручного Сталина.

Он больно хлопнул меня по плечу.

– Боже мой, это будет отличный розыгрыш!

– Как ты думаешь, сколько мы заработаем?

– Миллионы долларов, mon cher. Миллионы.

– Нет, серьезно.

– Миллионы. – Борис икнул. – Мемуары Никиты принесли два миллиона. Мемуары Берии принесут больше, намного больше. Особенно если это будет что-то хорошее и горячее – много «зеленых фруктов».

Я глядел на окутанный дымкой танцпол, на котором, как волчки, кружились танцовщицы. Очень симпатичная девушка в обтягивающей мини-юбке и широком кожаном поясе извивалась спиной к нам, полоски ее белых трусиков мелькали в нескольких сантиметрах от лица Бориса. Он посмотрел и с размаху шлепнул ее по голой ягодице. Девушка вскрикнула от боли. Из темноты вынырнул ее партнер, крупный молодой человек с черной бородой и в фуражке-«кастровке» и стал кричать. Еще несколько человек остановились и тоже стали кричать. Борис откинулся на спинку стула, закатывая глаза, как чудовищная механическая кукла. Я поднялся на ноги, когда появилось еще больше бородатых мужчин в военных мундирах с нашивками «Запретить бомбу» на плечах; затем, внезапно, они исчезли. Девушки и мужчины в «кастровке» нигде не было видно. Я снова сел.

– Это место следовало бы назвать «Chez Guevara»[13], – пробормотал я, когда к нашему столику подошел блондин в деловом костюме.

– Пожалуйста, уходите, – произнес он, казалось не повышая голоса, даже несмотря на оглушительную музыку.

Борис на мгновение сфокусировал на нем взгляд, а затем заорал:

– Где управляющий?

– Я управляющий, – спокойно сказал мужчина. – Уходите.

– А я журналист! – крикнул Борис, хватаясь за бумажник. – Тише, тише! Видите, журналист! – воскликнул он, размахивая своим журналистским удостоверением, словно потрепанным сезонным абонементом.

Мужчина сделал движение рукой, и из дыма, словно по волшебству, появились два официанта. Я быстро встал и протянул одному из них немного денег.

– Пошли, Борис.

Светловолосый был очень спортивен.

Борис продолжал на них орать, пока я, спотыкаясь, вел его к двери и забирал наши пальто.

– Это возмутительно! Чертовски возмутительно! По выходным куча мелкобуржуазных свиней изображает латиноамериканских повстанцев. Это не настоящий ночной клуб – никто не носит галстуки.

Он продолжал кричать, когда мы вышли на улицу и сели в «ситроен».

На время дневники Лаврентия Павловича Берии были забыты.

На следующее утро я проснулся, ощущая странную эйфорию – подобного не испытывал с момента нервного срыва, – и выскочил из постели, даже не дожидаясь, пока Борис принесет мне кофе. Он уже позавтракал, и я заподозрил, что он не спит уже давно, потому что в гостиной опять появились признаки беспорядка: на полу выросла новая стопка книг, окруженная грудой газетных вырезок, разбросанных наподобие безумной мозаики. А когда мы уходили, я заметил, что два пакета русской машинописной бумаги исчезли из мусора, все еще стоявшего в коридоре.

Только когда мы сели в машину, он нарушил молчание.

– Помнишь, о чем мы говорили вчера вечером? – небрежно спросил он. – Ну, я еще немного об этом поразмыслил. О проблеме языка – о мингрельском диалекте, на котором говорил Берия. Что ж, думаю, у меня есть решение. Я знаю группу пожилых грузин в Париже, которые держат очень хороший ресторан. Как минимум один из них должен быть мингрелом, а у большинства есть пишущие машинки с грузинским шрифтом – все грузины любят писать в свободное время. Преимущественно стихи. Ты знаешь, что в молодости Берия писал стихи, хотя они никогда не публиковались? Даже Сталин, когда учился в семинарии в Тифлисе, говорят, баловался стихами.

– Подожди! – воскликнул я. – На каком диалекте, по-твоему, говорил Берия?

– На мингрельском.

– Боже мой. Одна русская, вернее, грузинская девушка только что получила временное место в Королевском колледже Кембриджа. Помню, я читал о ней в газетах. Тогда это вызвало большой резонанс, ведь мой старый добрый колледж сдался под натиском женского движения, хотя она, похоже, девушка умная. По словам одного моего приятеля, всех старых преподавателей в колледже она дразнит, цитируя слова Сталина: «Нет такой крепости, которую не могли бы взять большевики!»

– Значит, она чертова коммунистка?

– Совсем наоборот. Пару лет назад она эмигрировала из России в Израиль, выйдя замуж за врача-еврея. Но муж погиб в Шестидневной войне, и теперь она одна, пишет диссертацию о русской диссидентской литературе.

– И ты говоришь, что она мингрелка?

– Конечно. Я этого слова никогда раньше не слышал, и поэтому оно врезалось мне в память.

– Боже мой, если ты прав! Как ее зовут?

– Бернштейн, Татьяна Бернштейн.

– По-грузински будет Татана. Ты с ней знаком?

– Нет.

– Похоже, ты много о ней знаешь, – подозрительно заметил Борис.

– Я был заинтригован. Она утверждает, у нее романтическое прошлое – в юности она училась в одном из лучших балетных училищ Москвы. И она очень даже симпатичная, судя по фотографиям.

Борис усмехнулся:

– Значит, ты предлагаешь вместо девяностолетнего ресторатора нанять симпатичную молодую студентку Кембриджа?

– Она аспирантка. И во время летних каникул будет работать над диссертацией. Но мы можем попробовать.

Борис наклонился вперед, уперев руки в колени, пока мы пробирались сквозь пробку на Леопольдштрассе.

– Ты мог бы ей написать и предложить очень выгодную, но строго конфиденциальную переводческую работу, – медленно произнес Борис. – Но она не имела бы большого преимущества перед одним из моих парижских друзей и была бы в меньшей безопасности, если только… – Он замолчал, широко раскрыв рот. – Если только… – И он издал пронзительный возглас по-русски. – Том, я придумал! Идеальное, неоспоримое решение! Деталь, которая станет неопровержимым доказательством, и даже самый подозрительный издатель или советолог не подкопаются! Слушай. Мы вписываем в дневник Берии эпизод, в котором он насилует молодую девушку из младших классов балетного училища (того самого, в которое ходила эта девушка). Мы подгоним все детали, а затем, за процент, может быть, пять, даже десять процентов, попросим эту девушку публично заявить, что ее тогда изнасиловал Берия!

Борис был так взволнован своим планом, что начал подпрыгивать на поролоновом сиденье.

– Боже мой, это великолепно! Абсолютная подлинность – бесспорная, – просто блестяще, mon cher!

Теперь он подпрыгивал, скрестив руки за головой, и что-то бормотал себе под нос по-русски.

– Ты должен немедленно ей написать, – добавил он. – Представься как выпускник Королевского колледжа и заинтересуй ее этой переводческой работой. Она наверняка бедна как церковная мышь!

– Нам бы не переусердствовать, – сказал я. – В любом случае мы идем на риск ввести третьего, совершенно незнакомого человека. Разве тебе не проще написать окончательный вариант на русском? Берия, полагаю, свободно писал по-русски?

Борис опустил руки и покачал головой.

– Гораздо менее убедительно – и слишком рискованно. Такие тайные дневники Берия мог писать только на родном языке. Если мы предъявим издателю дневник по-русски, это означало бы его перевод, что подразумевало бы участие других людей, возможно, распространение копий, даже в самиздате, что немедленно снизило бы рыночную стоимость. Кроме того, мингрельский – такой редкий диалект, что любой, кому мы его покажем, мгновенно попадется на крючок! А эта старая советская машинописная бумага сразу даст нам огромное преимущество.

– А что насчет самой машинописи? Будут криминалистические экспертизы, чтобы определить ее возраст.

– Мы возьмем старые, сильно выцветшие ленты. У меня в столе таких целая стопка.

– А при чем тут я?

– Ах, ты просто незаменим, mon cher! Я представлю факты, а ты подвергнешь их художественной обработке. Ты когда-нибудь писал порнографию?

– Собственно порнографию, как таковую, нет. Только эротику, позволяющую им поместить на обложку обнаженную девушку.

– Ну, в этих дневниках ты расскажешь нам нечто действительно горячее! Дай волю воображению. Просто поставь себя на место Берии: ты второй по влиятельности человек в России и можешь по щелчку пальцев заполучить любую девушку, какую захочешь! А когда ты их заполучил, включая эту маленькую мингрельскую балерину Татану, можешь делать с ними все, что захочешь. Все, что угодно. – Борис удовлетворенно хмыкнул. – А потом мы пойдем к какому-нибудь крупному американскому издателю и попросим пару миллионов долларов, которые без лишних вопросов переведут на счет в швейцарском банке. Ясно?

– Хорошо, – сказал я, – только они захотят узнать, как, черт возьми, мы это раздобыли.

– Все просто. Ты сам вывез из-за железного занавеса, из одной из восточноевропейских стран. Именно так на Запад попадают все нелегальные русские рукописи. Но, разумеется, твой контакт не подлежит разглашению. В этом-то и вся прелесть! Чем больше секретности, тем убедительнее подделка. И поверь, если этот материал действительно динамит, американские издатели сами не будут слишком стремиться доказать, что он ненастоящий. Но помни, – добавил он, когда я подъехал к зданию штаб-квартиры «Радио Свободная Европа», – ни единой душе ни слова!

– Ни слова, – ответил я. – Тайну я унесу с собой в могилу.

– Могилу Берии! – воскликнул Борис, и он продолжал смеяться, когда мы вошли и расписались в журнале регистрации за стойкой.

– Сначала нам нужно тщательно спланировать наши действия на случай непредвиденных обстоятельств, – говорил Борис, шумно прихлебывая свой бульон с яйцом. В последние пару дней мы ходили обедать в уютный ресторанчик посреди Энглишер-Гартен, который в это время года был почти пуст.

– Например, – продолжил Борис, – есть чертово ЦРУ. Об издателях нам беспокоиться не стоит – они будут первыми лохами. Другое дело – ребята из ЦРУ. Конечно, они могут выйти на нас, но, если повезет, они подумают, что мы всего лишь доставщики оригинала. В любом случае важно не только то, чтобы люди из ЦРУ поверили в подлинность книги. Они также должны быть уверены, что знают, – или думают, что знают, – как и откуда она взялась. Но если они хоть на мгновение заподозрят, что это подделка, то могут начать создавать нам серьезные проблемы! Возможно, они не смогут добиться нашей экстрадиции и судебного преследования, но эти ребята очень хорошо умеют давить – они смогут добиться запрета на наш въезд во многие страны, возможно, даже заключить сделку со Швейцарией и затруднить нам перевод наших денег.

– Почему это должно так заинтересовать ЦРУ?

– ЦРУ интересуется всем. И личные мемуары Берии могли бы рассказать этим шпионам в их штаб-квартире в Лэнгли, штат Вирджиния, много полезного. В особенности, – добавил он с хитрой ухмылкой, – если в них содержатся пикантные подробности о нынешних лидерах Кремля!

– О нет. Борис, мы не должны ввязываться в подобный скандал. Это чисто для пропагандистов – работа для ЦРУ. Личные мемуары – соблазнение и изнасилование – это нормально. Но мы не собираемся клеветать на советское правительство. В конце концов, ты говоришь о ЦРУ. А как насчет КГБ? Какова будет их реакция?

– Думаю, их реакция не имеет значения, – произнес Борис, как мне показалось, слишком поспешно. – Всякий раз, когда на Западе публикуется что-то подобное, вызывающее споры, их реакция всегда одна и та же: это контрреволюционный заговор ЦРУ. Помнишь «Дневники Пеньковского»?

– Я думал, что их сфабриковало ЦРУ.

Борис пожал плечами.

– Кто знает? В том-то и дело – кто вообще что-либо знает в этих делах? То же самое было и со старым Никитой – никто никогда не узнает, какая часть его мемуаров действительно принадлежит ему, а сколько было добавлено ЦРУ, или КГБ, или, возможно, и теми и другими. Но в случае с Берией большинство людей, которые могли бы доказать, что это подделка, уже мертвы. А те, кто жив, вероятно, предпочли бы залечь на дно! Поэтому, что бы ни сказал КГБ, кто, черт возьми, будет слушать?

– Борис, меня волнует не столько то, что они скажут, а то, что они сделают.

Борис красноречиво пожал плечами.

– И что они сделают? Убьют нескольких американских редакторов на Пятой авеню?

– Возможно, не редакторов, а нас.

– Ба! Ну и что они с нами сделают? Выследят и убьют, как Троцкого? Во времена Берии, возможно, но сейчас это уже не в их стиле.

Я ждал, что Борис продолжит, но его, казалось, больше интересовал его бефстроганов. И я подумал, что для человека, бежавшего от советского режима и заочно приговоренного к десяти годам тюремного заключения, он удивительно оптимистичен. Я никак не мог представить, что советское правительство и его разведывательная служба смиренно примут публикацию, возможно, самых горячих политических «мемуаров» современности, ограничившись – оправдывая мой растущий энтузиазм – изданием обычных клишированных обличений и не пойдя дальше.

Я попробовал зайти с другой стороны.

– Ты говоришь, нас обязательно выследит ЦРУ? Как?

Борис поднял голову и вытер рот рукой.

– Через издателей. Видишь ли, я тут немного подумал. О происхождении книги. Как я уже сказал, ты совершишь короткую поездку в одну из стран Восточной Европы. Я предлагаю Венгрию. – Он поднял сальную ладонь. – Нет, не беспокойся! Венгрия сегодня – самая либеральная из всех этих стран, несмотря на твой опыт событий 1956 года. На самом деле это даст тебе хорошее прикрытие, когда американцы начнут задавать вопросы. О венграх тревожиться не стоит. К ним ежегодно приезжает почти миллион туристов с Запада, и они не могут проверить всех. Кроме того, тогда, студентом, ты не сделал там ничего ужасного, – просто ввез несколько флаконов пенициллина.

Но есть еще одна причина выбрать Венгрию. Помнишь, я говорил, что чем больше секретности вокруг источника книги, тем лучше? Что ж, я думаю, нам стоит добавить в эту секретность несколько подсказок. Просто чтобы помочь шпионам разобраться. Дать им конфиденциальное письменное показание под присягой какого-нибудь венгра, в котором он подробно поведает, как книга попала к нему в руки. И я думаю, что знаю нужного человека. Старый венгерский коммунист, ветеран войны в Испании, воевал против Гитлера в Красной армии – получил звание полковника и орден Ленина – и занимал довольно высокое положение при режиме Ракоши, прежде чем в 1952 году ушел в отставку и отсидел пару лет в тюрьме. Он очень храбрый человек – и хороший шутник! Он, кстати, в 1950 году по ошибке арестовал вашего бывшего настоятеля Кентерберийского собора, Хьюлетта Джонсона, во время его государственного визита в Венгрию. Ты должен заставить его рассказать тебе всю эту историю – она действительно очень занятная.

– Ты хочешь, чтобы с ним встретился я?

Борис кивнул.

– Ты с ним прекрасно поладишь – он был одним из руководителей восстания и на шесть лет депортирован в СССР. Сейчас он живет в Будапеште на советскую военную пенсию и пишет на досуге стихи.

– Как ты с ним познакомился?

Борис сделал паузу, ковыряя в зубах.

– Он подружился с моим отцом во время войны. Я был еще школьником, когда впервые его увидел. Но после побега на Запад мы поддерживали связь – через третье лицо. А потом в прошлом году… – Он снова сделал паузу, прикрыв тяжелые веки. – Должен предупредить тебя, Том, я никогда ни с кем об этом не говорил. Это строжайшая тайна. Если ты хоть словом…

Внезапно он повернулся и попросил пива. Я ждал.

– В прошлом году со мной связался один венгр. Ему удалось очень хитрым окольным путем попасть в Россию, и он неожиданно завладел одной рукописью.

Он понизил голос и произнес фамилию русского писателя, который был на свободе, но на грани посадки, в Советском Союзе его произведения были запрещены, однако опубликованы на Западе и получили всемирную известность.

– Этот венгр привез его последний роман, который должен выйти осенью. Нам интересно то, как ему удалось вывезти рукопись. Метод очень хитроумный, и, если будешь с ним тактичен, он, возможно, согласится описать его в аффидевите для американцев. И именно так, по нашим словам, контрабандой вывезли дневник Берии.

– Как зовут этого венгра?

– Ласло Ласло. Это имя не по паспорту, но друзья зовут его именно так. Мы шутим, что он родился в 1919 году в Баден-Бадене! – хохотнул он.

Я подождал, когда Борис отсмеется, и сказал:

– Борис, а не слишком многое ты принимаешь как должное? Во-первых, если этот человек не маньяк, он не станет писать официально заверенное признание в том, что контрабандой вывез из России мирового значения рукопись и передал ее совершенно незнакомому человеку.

– Я с ним свяжусь и дам необходимые заверения. Не волнуйся. Он доверится любому, кому доверяю я. Он человек чести. Мы, конечно, предложим ему немного денег, но он, скорее всего, откажется.

– Хорошо. Но что, если его имя станет известно? Мы можем запросто подставить беднягу, если коммунисты узнают, чем он занимался.

На мгновение Борис показался почти обеспокоенным, его глаза быстро забегали по ресторану.

– Нет, – произнес он с большей уверенностью, чем читалась на его лице. – Аффидевит будет подан американскому адвокату в строжайшей тайне. И даже если пойдут слухи, мы опорочим адвоката и издательство по всему миру!

– А ЦРУ?

Борис фыркнул.

– Ты слышал, чтобы ЦРУ кому-нибудь что-нибудь передавало? Они даже в Министерство юстиции не передали аудиозапись по делу о документах Пентагона. Эти парни прижимисты, как бурундуки.

– Надеюсь на это, – сказал я. – Значит, издатели довольны и ЦРУ тоже. И что это нам дает?

– Чертову кучу денег! – сказал Борис с довольной улыбкой.

– А как сама сделка? Мы ведем переговоры через агента?

– Никакого агента! – воскликнул Борис. – Мы не можем себе позволить привлекать посторонних, кроме грузинского переводчика. Я в любом случае не собираюсь платить никаких чертовых комиссионных какому-то литературному паразиту. Мы работаем напрямую: я – с издателями, ты – с Ласло Ласло.

– Агент не помешает, – настаивал я, – тогда мы вообще не засветимся. Ты сам говорил, что они могут на нас выйти. Не поставит ли нас наша работа на «Радио Свободная Европа» под двойное подозрение – тебя из-за твоего прошлого, а меня как писателя? Они довольно быстро сложат дважды два и сообразят, что к чему.

Борис откинулся на спинку кресла и похлопал себя по животу.

– Не совсем. Видишь ли, у этой медали две стороны. Подозрения у них возникнут, кто бы мы ни были. Но потом они будут рассуждать так: кто и как мог вообще докопаться до чего-то подобного? Далеко не каждый. И именно «Радио Свободная Европа» – это та среда, где кто-то мог бы прознать о подобном деле. Равным образом русский или гражданин любой восточноевропейской страны, плохо знакомый с Западом, скорее всего, будет искать контакт с кем-то из сотрудников «Радио Свободная Европа». Однако в действительности этой проблемы не возникнет вообще.

Он отхлебнул пива и наклонился через стол, дыхнув на меня кровяной колбасой, которую ел на завтрак.

– Когда я сказал, что они могут выйти на нас, я имел в виду ЦРУ, а не издателей. Издателям незачем что-либо знать, пока деньги не будут выплачены. И если все пойдет так, как я думаю, сделка должна быть заключена довольно быстро – через несколько дней, возможно, через неделю. Они поймут, что конкуренция очень сильна, и, как только примут решение, не захотят тянуть.

Я кивнул, но ничего не сказал. Все это звучало пугающе просто, но разве не просты все великие аферы в истории – мошенник продал Эйфелеву башню на металлолом, а спустя две недели вернулся и продал ее снова? И я должен признать, что на первый взгляд не нашел в рассуждениях Бориса очевидных изъянов. Но с тем фактом, что вся эта идея перестала быть какой-то дикой абстракцией – ночной фантазией за бутылкой хорошего грузинского вина – и превратилась в серьезный заговор, с каждым часом обраставший деталями и становящийся все более логичным, мне все еще не удавалось окончательно смириться. В чем Борис, несомненно, обвинил бы мое буржуазное воспитание, и был бы, несомненно, прав.

Когда мы возвращались на работу, он настоял на том, чтобы войти после меня, сначала заглянув в столовую.

– Лучше нам не появляться все время вместе, – пробормотал он, словно чрезмерно осторожный любовник.

Борис уже в полной мере воплощал этот заговор в жизнь.

* * *

Пять дней спустя Борис принял первое необратимое решение: за месяц уведомил «Радио Свободная Европа» об уходе. Для человека в его положении, без гражданства и доходов, это был радикальный шаг, однако самонадеянный Борис уже настолько уверился в успехе нашего безумного проекта, что отбросил малейшую осмотрительность.

Его решение было продиктовано получением в то утро быстрого ответа от мадам Татаны Бернштейн, чьи безупречные английские фразы были аккуратно напечатаны на листе почтовой бумаги Королевского колледжа. В ответе она благодарила меня за письмо и, как я и ожидал, сообщала, что во время летних каникул планирует писать диссертацию, но тем не менее заинтересована в моем предложении по выполнению специальной переводческой работы. Она предложила встретиться ближе к лету, чтобы обговорить подробности.

Это письмо вызвало у Бориса прилив бурного энтузиазма. Вернувшись домой, он принялся за работу, собирая то, что называл «мобильной базой данных». Несколько сотен книг, журналов и стопок выписок из газет вновь оказались на полу гостиной, практически перекрыв вход в комнату, в которой он в течение следующих четырех недель изучал, переписывал, ставил отметки, сортировал и пересортировывал по папкам и делал заметки объемом в тысячи слов, а я чувствовал себя удручающе лишним. Мало того, что я мало чем мог помочь, поскольку большая часть работы выполнялась на русском, так я еще и до сих пор толком ничего не сделал, кроме абстрактного отказа от идеи собственного нового романа.

Борис дал мне почитать несколько книг о сталинской эпохе на английском и немецком и время от времени вручал пачку коряво напечатанных заметок на английском. Я тоже делал собственные записи, и недели через две считал себя достаточно хорошо осведомленным об основных событиях в Советском Союзе в период с конца войны до июня 1953 года, даты падения Берии – периода, который мы решили охватить в «дневнике». Его записи должны были идти в хронологической последовательности, но нерегулярно, и быть наполнены случайными размышлениями, заметками с аббревиатурами и саморазоблачениями, перемежающимися пикантными интимными историями, часто написанными в состоянии опьянения. О том, чтобы вставить компрометирующие подробности о нынешнем советском руководстве, Борис больше не заикался.

Теперь вечерами он практически безвылазно торчал на окраине Мюнхена, сидя в библиотеке «Радио Свобода», дочерней станции «Радио Свободная Европа», но вещавшей исключительно на Советский Союз. Эта библиотека – одна из самых обширных в своем роде в мире, в ней хранятся актуальные ежедневные сводки по всем аспектам послевоенной жизни СССР. Система хранения настолько эффективна, что Борису не составляло труда отбирать только то, что он считал важным. Раздел, посвященный Берии, был одним из наименее обширных среди всех разделов, касающихся бывших советских руководителей, даже гораздо менее высокопоставленных. Тем не менее это не только сильно облегчило задачу Борису, но и затруднило бы поиск доказательств экспертам, которые впоследствии попытались бы опровергнуть подлинность «дневников». Единственная неприятная мелочь состояла в том, что все посетители библиотеки сначала предъявляли документы, а потом заполняли анкету. За соблюдением этой совершенно рутинной меры предосторожности от покушения какого-нибудь фанатика взорвать учреждение следил молодой сержант армии США, и к концу первой недели Борис настолько ему примелькался, что он относиться к нему как к завсегдатаю и пропускал без обычных формальностей.

В то время никто из нас не придал этому значения.

В наш последний вечер перед отъездом в Италию, в дом моего богатого друга в Тоскане, Борис угостил меня ужином в одном из самых дорогих ресторанов Мюнхена. Во время ужина в его голосе зазвучали снисходительные нотки щедрого покровителя.

– Ты скверный писатель, mon cher! Расходы на это небольшое начинание лягут на мои плечи, и их, разумеется, нужно будет возместить, когда поступят наши швейцарские деньги!

Я не возражал. Финансы Бориса, как и его сексуальная жизнь, всегда были для меня загадкой; я знал о его лукавом космополитизме, доходы, преимущественно от переводческих работ, он хранил на банковских счетах в разных странах, однако подробности никогда никому не раскрывал, а менее всего баварским налоговым органам. Однако сегодня вечером мне была оказана особая честь, он достал три тысячи долларов дорожными чеками «Америкэн экспресс», заверив меня, что в запасе, если понадобится, еще три. Затем он передал мне незапечатанный конверт с десятью новыми стодолларовыми купюрами.

– Это для Ласло Ласло. Я говорил, он может их не принять, но всегда лучше быть готовым ко всему. Что касается мингрельской девушки – или того, кого мы наймем для перевода, – мы заплатим еще тысячу.

На фоне такого богатства мои сбережения в размере четырехсот пятидесяти долларов казались жалкими.

Вернувшись в квартиру, мы завершили последние сборы. Для человека, совершенно не интересующегося материальным, у Бориса было огромное количество багажа. Главным предметом был огромный чемодан «Ревелэйшн», до отказа забитый его «мобильной базой данных». Его нам пришлось вдвоем медленно нести до машины. Кроме него, было несколько потрепанных портфелей, три наши пишущие машинки и холщовая сумка с его летним гардеробом, состоявшим из нескольких рубашек большого размера и бермуд цвета итальянского мороженого. В последний момент он всунул еще две бутылки перцовки и банку польских маринованных грибов.

На следующее утро, как только закончились новости «Русской службы Би-би-си», мы отправились в Гармиш-Партер-кирхен и к австрийской границе. У Бориса, упорно не отказывавшегося от советского гражданства, был лишь немецкий Фремденпасс, паспорт иностранца, поэтому ему требовалось получать визы в каждую страну посещения, даже транзитную. И на немецкой, и на австрийской стороне границы пограничники уделяли нам больше внимания, чем обычным туристам, но, сколько мы везем денег, не спрашивали.

Мы пообедали в Инсбруке и через перевал Бреннер въехали в Италию. Поздним вечером мы добрались до Вероны, где Борис настоял на двух утомительных часах разглядывания «пылающего барокко», как он его назвал. Переночевали мы в Болонье, а на следующее утро, когда по автостраде дель Соле проезжали Флоренцию, он снова настоял на остановке для осмотра достопримечательностей. Попутчик он был непростой: беспокойный и капризный, постоянно подгонял меня ехать быстрее, а сам без зазрения совести мог застрять у придорожного ресторана на несколько часов за хорошей трапезой и обильными возлияниями вин и ликеров.

Наконец мы снова направились на юг, по автостраде на Рим. Солнце уже садилось, когда мы добрались до скрещения дорог Вальдарно, ведущего в регион Кьянти, где располагался наш крестьянский дом. Сначала мы остановились в городке Гайоле, где Борис достал список покупок, больше похожий на инвентарную опись имущества интендантского склада, на исполнение которого у нас ушел час и пятьдесят тысяч лир; затем мы начали подъем по извилистой грунтовой дороге, идущей по склону крутого холма, покрытого виноградниками и густым, как джунгли, лесом. Зимние дожди сильно размыли повороты дороги, а единственным попавшимся нам на пути намеком на жилище была верхушка бледно-розовой стены за рядом высоких кипарисов.

Борис потер руки.

– Mon cher, ты гений! Это рай – здесь нас никто никогда не найдет!

С крестьянского подворья, известного как Фрабекки, открывался вид на долину реки Арно. Хуторок состоял из двух зданий неотесанного камня с желтыми черепичными крышами, соединенных внутренним двориком, увитым виноградной лозой. Второй внутренний дворик, расположенный пониже, выходил на бассейн, наполненный серой водой, усеянной мертвыми насекомыми. Я объяснил Борису, что есть дряхлый генератор, который питал фильтр бассейна, но ни горячей воды, ни электрического освещения не было, только керосиновые лампы. Генератор включали по утрам всего на час, делал это подсобный рабочий синьор Гоки, который ухаживал за домом и виноградником.

Весь дом был переоборудован в большую гостиную с арочными дверями, ведущими на верхнюю террасу. Вдоль стен с красивым набором гравюр достопримечательностей Сиены по обе стороны от большого каменного камина стояли два дивана, на каждом куча дорогих вышитых подушек; пара кресел-качалок, несколько деревянных табуретов и стереосистема с тремя колонками, но без электричества.

Кухня, расположенная в бывшей примыкающей хозяйственной постройке, была оборудована плитой, холодильником и морозильной камерой, работающими на баллонном газе. Во втором здании, двухэтажном, были четыре спальни и две ванные комнаты. В спальнях не было ничего, кроме незастеленных двуспальных кроватей; в каждой ванной комнате – мраморная ванна и душ, мраморное биде и пара мраморных раковин.

Быстро темнело. Я зажег пару ламп, дававших ровный желтый свет, и, пока Борис возился на кухне, откупоривая себе плетеную литровую бутыль кьянти, я нашел простыни и одеяла в шкафу под ступеньками, заправил две кровати, затем принял холодную ванну и спустился вниз, чтобы дождаться Бориса. Я решил, что, пока стоит хорошая погода, лучшим местом для работы будет длинный стол из изъеденного мрамора на верхней террасе под виноградными лозами.

Я вынес одну из ламп и два кресла-качалки на улицу, вскоре ко мне вышел Борис со своей огромной плетеной бутылью, и мы сидели, тихонько покачиваясь, и смотрели, как сумерки голубым туманом наползают на темнеющую стену холмов; и впервые за много месяцев я почувствовал себя почти счастливым.

– Том, mon cher, я хочу рассказать тебе кое-что, чего я никогда никому на Западе не рассказывал, – тихо и осторожно произнес Борис. – Ты должен пообещать мне никогда этого не говорить – никому.

Я кивнул, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом наших кресел.

– Однажды я целый вечер провел в компании Берии. Это было в сентябре 1949 года, сразу после первого испытания русской атомной бомбы. Мой отец был одним из почетных гостей на вечере в Кремле в честь этого события. После этого он привез Берию на нашу подмосковную дачу. Берия приехал со своим помощником, полковником Рафиком Саркисовым, красивым армянином, который обычно поставлял Берии женщин. Оба были изрядно выпивши и в хорошем настроении. Берия привез полкило белужьей икры, и, хотя все уже поели, мы ее прикончили. Мне тогда было всего восемнадцать, я только что вернулся с полевых сборов военной кафедры и не привык к крепким напиткам. Берия настаивал, чтобы мы все пили перцовку, от которой, как он сказал, яйца становятся больше. Он показался мне грубым, очень похожим на Сталина. И, как у Сталина, у него был сильный грузинский акцент, который может быть очень привлекательным, но у Берии он звучал визгливо, как у избалованной женщины. Видишь ли, для нас, русских, он и Сталин были полными чужаками – это все равно как если бы в Великобритании на посту премьер-министра и министра внутренних дел были два пакистанца.

– Как он выглядел? – спросил я.

– Омерзительно. Он всегда носил крошечное пенсне, уголки его рта были вечно опущены в брезгливой гримасе. Он напомнил мне моего детского врача. Одет он был очень хорошо – гораздо лучше, чем другие, на нем был итальянский шелковый галстук. И я помню, что у него были очень маленькие руки и ноги, а походка семенящая, как у педика. Только педиком он не был.

В общем, увидев меня, он сказал: «А, я слышал, ты подающий надежды гений!» – потому что до военных сборов я лучше всех на курсе сдал сессию в Московском университете. Потом он спросил, собираюсь ли я стать ученым и помочь создать следующую бомбу, которая сделает Россию мировой державой. Когда я сказал ему, что изучаю языки, он усмехнулся моему отцу: «Значит, твой сопляк хочет выучиться, чтобы быть ближе к этим иностранцам! – как будто сам Берия не был таким же иностранцем, а затем добавил, обращаясь ко мне: – Армия быстро выбьет из тебя эту дурь!» Я не осмелился возразить. Потом он сказал: «Тебя сильно гоняют?» – он употребил русское выражение, означающее «убирать дерьмо». Тут я рассказал ему, что несколько недель назад у меня были проблемы с сержантом из-за того, что я поздно встал, и мне было приказано убрать все шишки в сосновом лесу «Это не наказание, – заметил Берия, – это просто прогулка по лесу». – «Да, – ответил я, – только лес тянулся на три тысячи километров». Должен сказать, тут они все расхохотались, и после этого Берия казался вполне дружелюбным.

Потом он настоял на том, чтобы мы все сыграли в игру. Он положил на стол полную бутылку перцовки, и каждый из нас должен был ее крутить, а тот, на кого указывало горлышко, залпом выпить из нее. Несколько раз Берия вообще не крутил бутылку, а просто поворачивал ее к себе. Он ужасно напился, но не потерял голову. Потом он захотел, чтобы Саркисов привел девушек, – сказал, что игра намного интереснее с дополнительным штрафом в виде необходимости снимать по предмету одежды всякий раз, когда горлышко указывает на тебя.

Мы избавились от них обоих только с рассветом. Берия настоял на том, чтобы сесть за руль – у него был новый бронированный «паккард», – и чуть не врезался в ворота при выезде. Позже мы узнали, что он попал в серьезную аварию на новой скоростной автомагистрали, ведущей в Москву, – чуть не сбил двух человек, ехавших на телеге. А после того как пострадавших выписали из больницы, он приказал их посадить, потому что шоссе предназначалось только для высокопоставленных членов партии, чтобы они добирались до своих дач.

Обеими руками Борис взял плетеную бутыль и снова наполнил свой бокал.

– Ты даже американцам, которые тебя допрашивали, об этом не рассказывал? – спросил я.

– Боже мой, нет! Ты должен понять, что связь с Берией – это смертный приговор, как в России, так и за ее пределами. Даже просто встреча с ним означала бы неприятности. В любом случае Берию убрали – он больше не представляет для американцев интереса.

– Мог бы представлять, если бы стало известно о связях с ним нынешнего руководства, – ляпнул я и тут же об этом пожалел.

– А это совсем другое дело.

Уже стемнело. Поездка меня измотала, но Борис настоял на том, чтобы наш первый ужин в Фрабекки стал незабываемым. Он долго его готовил и, наконец, принес на подносе и поставил передо мной со всей торжественностью художника, представляющего свой последний шедевр.

– Коронационный цыпленок, как его когда-то подавали к столу Англии, – сказал он мне.

Салата было как минимум на четверых, Борис съел три порции, и, когда мы закончили, я был слишком уставшим, даже чтобы выкурить сигару.

В ту ночь я заснул спокойным сном без сновидений.

* * *

Борис встал в семь утра, заварил кофе, вместо ливерной колбасы взял салями и выпил стакан отвратительного «Фернет-Бранка».

– Никогда не рано для «Фернета»! – усмехнулся он и выбежал из кухни в большую гостиную, где принялся опустошать «Ревелэйшн» и раскладывать свой «банк данных», заполняя пустые книжные полки и треть пола разнообразными вырезками и заметками.

Тем временем я поставил по обе стороны мраморного стола под виноградными лозами два табурета, вытащил массивную машинку Каменева и водрузил ее между двумя нашими переносными «Оливетти» и стопками листов машинописной бумаги широкого формата, копиркой, папками и фломастерами. Затем я устроился в одном из кресел-качалок с папкой из светло-коричневого картона, которую мне вручил Борис.

– Изучи это, mon cher. Это биографическая справка о Берии. Тут множество секретных фактов о его прошлом, которые мы вставим в его воспоминания. Но я не стал добавлять никаких личных историй, всех этих грязных сексуальных анекдотов и выходок, потому что факты с вымыслом мы смешаем в дневнике. Здесь только факты.

Это были четыре широкоформатных листа плотной машинописи. Первый был озаглавлен:

СЕКРЕТНОЕ ДОСЬЕ Л. П. БЕРИИ

СОБСТВЕННОСТЬ Б. ДРОБНОВА И Т. МЭЛЛОРИ

Звездочками обозначены:

* Второстепенные факты, малоизвестные или совсем неизвестные.

** Важные факты, о которых ходят неподтвержденные слухи.

*** Очень важные факты, известные лишь немногим привилегированным лицам.

Общие биографические данные

Родился в Мерхеули, Грузия, в 1889 году – казнен в Москве в 1953 году. Отец был местным чиновником при «либеральном» царском режиме. Получил хорошее буржуазное образование. Присоединился к большевистскому движению в 1917 году. В войне не участвовал. Занимал высокие должности в ЧК и ОГПУ в Закавказье в 1921–1931 годах. Во время Гражданской войны (1919–1922) подозревается в том, что был британским агентом, работавшим на азербайджанское националистическое движение. (Хрущев обвинил его в этом в своем секретном докладе на XX съезде в 1956 году.) Я случайно узнал, что в этот период Б. имел дела с ирландско-немецким двойным агентом Дитером Райаном (также известным под псевдонимом Рейен), бывшим боевиком ИРА из Дублина, который отправился в Россию в качестве солдата удачи. Говорят, что он и Б. получали крупные денежные суммы от британской военной разведки и белогвардейцев в обмен на информацию, которая привела к аресту высокопоставленных большевиков.

В период с 1928 по 1929 год стал главным агентом Ягоды в Женеве и Париже, отвечая за операцию * по распространению поддельных долларов США с привлечением агентов из числа немецких коммунистов, многие из них были евреями, – тем самым подпитывая антисемитскую кампанию нацистов. (Говорят, что Б. в итоге добился отмены этой операции.)

В период с 1929 по 1938 год отвечал за подрывную деятельность в западных странах, особенно в ведущих университетах. ** В числе завербованных им лиц были Гай Бёрджесс, Дональд Маклин и Гарольд (Ким) Филби.

В период с 1932 по 1938 год занимал пост первого секретаря ЦК Коммунистической партии Грузии и Закавказья. 20 июля, за неделю до июльской резни грузинских коммунистов, Б. был назначен заместителем главы НКВД – вероятно, для того, чтобы, как и Сталин, доказать, что не ставил свой народ выше других.

В декабре 1938 года он взял под полный контроль НКВД, став народным комиссаром внутренних дел.

В августе 1940 года НКВД организовал убийство Троцкого в Мексике – после одного неудачного покушения, которое едва не стоило Б. работы*.

В июне 1941 года, после вторжения Германии в СССР, он стал членом Государственного Комитета Обороны. Там результаты его работы были прискорбны – по упрямству и некомпетентности он уступал только Ворошилову (которого Сталин позже уволил с должности народного комиссара обороны, назвав «специалистом по отступлениям»).

В октябре 1941 года Б. чуть не сдал немцам Москву, когда перехватил донесение советского пилота-разведчика, который утверждал, что видел колонну нацистских танков длиной в двадцать километров, приближающуюся к Москве по Варшавскому шоссе. Б. приказал уничтожить это донесение как «паникерское» и пригрозил летчику военным трибуналом и расстрелом за «упадничество».

Во время войны отвечал за массовую депортацию и «переселение» национальных меньшинств – в основном поволжских немцев и татар, большая часть которых была уничтожена. Также отвечал за военнопленных.

В мае 1940 года он организовал расправу над 10 тысячами польских офицеров в Катынском лесу.** Ходили упорные слухи, что Сталин, узнав о концентрации такого количества польских офицеров в одном лагере, заявил, что это представляет угрозу безопасности и должно быть ликвидировано. (Он употребил грузинское слово, означающее как «рассеять», так и «ликвидировать».) Б. предположил, что Сталин имел в виду не лагерь, а людей, и действовал соответственно. Ему также приписывают умерщвление – казнями, голодом и жестоким обращением – в общей сложности 270 тысяч польских военнопленных, захваченных во время советского вторжения в Восточную Польшу в сентябре 1939 года.

По оценкам, к 1945 году, будучи главой ГУЛАГа (Главное управление трудовых лагерей), он эксплуатировал 15 миллионов рабов.

*** В июле 1943 года через Смерш было организовано убийство генерала Владислава Сикорского, главы польского Временного правительства в Лондоне, который доставлял Сталину все больше хлопот после обнаружения немцами в апреле захоронений в Катынском лесу. Сикорский погиб в авиакатастрофе при взлете из Гибралтара, согласно официальному расследованию названной несчастным случаем. В этот период старшим офицером британской военной разведки в районе Гибралтара был Ким Филби, один из завербованных Б. агентов.

В 1943 году Б. удостоен звания Героя Советского Союза, а в 1945 году ему присвоено звание Маршала Советского Союза. Также был назначен руководителем проекта по созданию советской атомной бомбы, результатом которого стал первый в России ядерный взрыв, предположительно, в августе – хотя объявили о нем только в сентябре 1949 года – и известный на Западе как «Джо Один». (Это был важный триумф Б., поскольку большинство западных экспертов предсказывало, что ядерное оружие у России появится не раньше середины 50-х годов.)

В течение следующих нескольких лет он осуществлял целенаправленную подрывную и террористическую деятельность в «освобожденных» странах Восточной Европы, которые к 1949 году на 100 процентов стали коммунистическими «сателлитами СССР». *** В феврале 1948 года, после коммунистического переворота в Чехословакии, Б., используя изощренный препарат кортизон, организовал «самоубийство» Яна Масарика, чешского либерального министра иностранных дел.

В последующие годы нарастающего сталинского террора Б. либо выступил организатором, либо использовал в своих интересах «ленинградское дело», «крымское дело» (направленное против евреев) и «мингрельское дело», предположительно направленное против самого Б.

В период с 1952 года до смерти Сталина 5 марта 1953 года Б. все больше осознавал, что он – под защитой более чем миллионного контингента солдат и полицейских – является главной мишенью Сталина.

Арестован в июне 1953 года, через четыре месяца после смерти Сталина, и ликвидирован. Существует три версии его смерти:

1. (официальная и наименее вероятная). Арестован в кремлевском кабинете после того, как был осужден на заседании Политбюро 27 июня 1953 года; в декабре предстал перед судом секретного военного трибунала «как агент империализма и изменник Родины», расстрелян вместе с остальными членами его «грузинской банды».

2. **Убит в своем загородном поместье под Москвой, когда он и его грузинская гвардия сражались с красноармейцами под командованием маршала Конева, которые пришли его арестовать.

3 (наиболее вероятная версия). **Застрелен в кремлевском кабинете после заседания Политбюро маршалом Коневым и другими лицами, которые скрывались в задней комнате. (Хрущев изложил эту версию делегации французских социалистов в 1956 году, а затем Гарольду Вильсону и другим в 1964 году.) Б. был единственным членом Политбюро, которому разрешалось проносить в кабинет оружие, оно лежало у него в портфеле, откуда его якобы вытащил Маленков (которому он доверял как союзнику). Вход в кабинет был запрещен всем, кроме членов Политбюро; но Б. содержал собственную элитную преторианскую гвардию из 200 грузин, которые любили его как вождя племени и погибли все до единого, защищая его поместье. На заседании Политбюро 27 июня этим отрядом (около двадцати человек) у дверей кабинета командовал полковник Надарая. Я слышал, *** что Конев стрелял в Б. из пистолета 22-го калибра, как менее шумного, и ему пришлось выпустить пять пуль, прежде чем Б. умер. Затем они объяснили стоявшему снаружи Надарае, что они праздновали (не такое уж редкое событие). Они также сказали, что Б. слишком много выпил, и ему стало плохо (sic!). Но после этого у них возникла проблема, как пронести тело мимо охраны незаметно, иначе преторианская гвардия Надараи убила бы их всех на месте. Говорят, тело пролежало в кабинете два дня и завоняло, прежде чем его удалось под видом секретных документов вынести в ящике.

Личные привычки

Любил роскошную жизнь. Был единственным членом руководства, наслаждавшимся настоящей западной роскошью, включая изготовленный на заказ «паккард», заказанный в конце войны через советское посольство в Вашингтоне. Владел особняком на Малой Никитской в Москве, который позже стал резиденцией тунисского посольства. Ходили слухи, что дом населен привидениями. Также владел загородным имением, принадлежавшим графу Орлову, которое было оборудовано крытыми бассейнами с подогревом, теннисными кортами, бильярдными, волейбольными площадками, тирами и частным кинотеатром. Он гордился собой как спортсмен-любитель, особенно в волейболе. В его распоряжении было несколько дач, включая огромный мраморный дворец под Сочи. Любил классическую музыку, имел все самое современное оборудование, а также одну из лучших коллекций пластинок в России. ^*Также очень увлекался быстрыми автомобилями и скоростными катерами. ^*Владел большим гардеробом и заказывал всю одежду в Лондоне и Риме. ^*Не курил, но был почти алкоголиком: пил в основном водку, французский коньяк и грузинские вина. ^*Очень любил вкусно поесть и особенно предпочитал фрукты. ^*Читал только исторические труды, биографии и романтическую поэзию XIX века.

Работал в хорошо обставленном кабинете на Лубянке – в той части, которая в царские времена была конторой страховой компании, – где часто пытал и убивал людей.

Б. часто говорил со Сталиным по-грузински, что приводило в ярость других членов Политбюро. Когда Молотов попытался выучить язык, Б. приказал арестовать его учителя, и Молотов понял намек.

Сексуальные наклонности

Ярко выраженный гетеросексуал, питающий слабость к совсем юным девочкам. Также ему нравились зрелые женщины, особенно актрисы и балерины, с некоторыми из них у него были продолжительные романы. Со своими «жертвами» всегда вел себя «по-рыцарски» – при условии их уступчивости. В противном случае применял либо лекарства, либо силу. Был очень щедр на подарки и особые услуги тем, кто ему нравился. Также очень любил девушек-спортсменок, которых его адъютант, полковник Саркисов, добывал для него через председателя Спортивного комитета СССР. И питал особое пристрастие к рыжеволосым девушкам из Сванетии – сваны, как известно, очень строго относятся к нравственности своих женщин, что создавало адъютанту проблемы.

Женат на Нине, которая, по слухам, была самой красивой женщиной в Грузии и до сих пор жива. У него есть сын Сергей, инженер, женатый на внучке Максима Горького.

Общие замечания

Из всех шефов советской госбезопасности Б. был, наверное, самым умным и, безусловно, обладал наибольшей властью над Сталиным, который в последние годы жизни стал бояться Б. В идеологическом плане он, наверное, был менее фанатичным, чем большинство советских руководителей. Его мотивами были власть и роскошный образ жизни. Великий интриган. Его ненавидели два видных современных сталиниста: Михаил Суслов (ведущий партийный идеолог) и Александр Шелепин, глава КГБ и комсомола, – оба строгие пуритане, которые не одобряли аморальное поведение Б.

Известно, что после смерти Сталина он планировал вывод советских войск из Берлина и Восточной Германии, чтобы предстать перед Западом в качестве «либерала». Этот план был сорван главой ГДР, сталинистом Вальтером Ульбрихтом, спровоцировавшим восстание в Восточном Берлине в июне 1953 года, которое пришлось подавить советскими танками. Этот план Б., вероятно, стоил ему жизни.

* Также ходят слухи, что он хотел помириться с Тито и упразднить колхозы. Другими словами, как утверждает Хрущев, он, возможно, вообще не был настоящим коммунистом – по крайней мере, в идеологическом смысле. (Думаю, мы очень умело это обыграем.)

На этом досье заканчивалось. Я отнес его в гостиную, где Борис почти привел в порядок свой «банк данных».

– Итак! Мы готовы начать.

Борис взял с пола пачку записок на кириллице и повел меня на террасу. Еще не было восьми часов, но солнце уже припекало, а небо было ясным.

– Как ты, наверное, заметил, – сказал он, – в кратком изложении в основном рассматривается биография Берии до конца войны. С тех пор и до его смерти о нем известно очень мало, за исключением того, что мне удалось раскопать в архивах «Радио Свобода».

Он открыл еще одну папку и показал мне что-то похожее на машинописные копии русского железнодорожного справочника, но с колонками дат вместо времени прибытия и отправления.

– Это, mon cher, будет основой всей нашей работы. Это будет скелет, вокруг которого я создам органы и мышцы для книги, а ты нарастишь плоть. – Он ухмыльнулся. – Много хорошей молодой плоти, не так ли, товарищ? – Он хлопнул меня по плечу. – Теперь мы составим план нашей кампании.

– Вся эта история про Сикорского и Филби, – начал я, – и Масарика…

Борис поднял руку.

– Подожди! Всему свое время. Берия будет предаваться вспоминаниям о своих успешных государственных переворотах, в том числе и об этих политических убийствах. Но прежде чем перейдем к сути дела, мы должны сначала проникнуться настроением старого убийцы. Его дневники должны быть спонтанными, литься как размышления опытного развратника и признающего свою вину убийцы. У него не было времени их шлифовать или исправлять, поэтому стиль не так важен – хотя, поскольку он грузин, можно допустить случайные поэтические изыски. Главное, чтобы он был достаточно логичным. За исключением, конечно, случаев, когда он пьян, а пьян Берия бывал довольно часто, – добавил он.

Итак. Мы начнем с нескольких случайных мыслей о его положении у власти после 1945 года. О том, как Россия поглотила половину Европы, и о том, как Берия стремится укрепить свою власть. Ликвидировать остатки буржуазного влияния в Восточной Европе – затянуть петлю на шее старых политиков, которых все еще поддерживает Черчилль. Думаю, он сделает несколько славных провокационных замечаний о Черчилле – таких, от которых твои соотечественники придут в бешенство!

Его мысли прерывает полковник Саркисов, пришедший сказать, что нашел для Берии прекрасную рыжеволосую девушку – из племени тех славных гордых горянок, с кем очень трудно переспать. И Берия от нее без ума!

Мы договорились, что Борис напишет первые дневниковые записи, которые будут сугубо техническими, даже скучными.

– Если мы начнем все слишком сенсационно, у людей возникнут подозрения. Издатели всегда могут сократить текст. Но у нас должна быть какая-то достойная фактическая информация, чтобы прикормить ею этих чертовых советологов, прежде чем мы поймаем их на крючок!

Пока мне предстояло описать, как Берия соблазнил молодую девушку из Сванетии.

Мы упорно трудились все утро, прервавшись только когда появился синьор Гоки – невысокий, первобытный, напоминающий низкорослое оливковое дерево; он бочком пробрался на террасу, улыбаясь одним зубом, похожим на ржавый гвоздь. Я представился, он поклонился и что-то пробормотал, шаркая по полу террасы ногами в ботинках без шнурков. Борис исчез на кухне и вернулся с двумя стаканами граппы. Один он подал синьору Гоки, тот выпил его залпом, поклонился еще раз и обошел дом сбоку, видимо чтобы заняться генератором и уборкой.

На обед Борис принес тарелки с прошутто, дыней и сыром, выпил бутылку местного вина и ликер «Стрега» с кофе, а затем зачитал мне то, что написал. Как он и обещал, дневниковая запись была сугубо технической, изобиловала фамилиями, которых я никогда не слышал, и огромным количеством инициалов. Это, объяснил он, хороший трюк, потому что эксперты никогда не смогут оспорить подобную запись, но она несет достоверность заметки занятого человека на сон грядущий.

Затем я показал ему свою работу. Он прочитал ее с радостным энтузиазмом, а в складках его волосатого живота собирался пот, блестя, словно в спутанных водорослях.

– О, это великолепно, mon cher! Боже правый, если ты продолжишь в том же духе, мне придется срочно бежать наверх мастурбировать!

Я почувствовал огромное облегчение. Сотрудничество с Борисом представилось мне не таким уж сложным.

Следующие несколько дней прошли без происшествий. Погода была прекрасной, настроение хорошим, еда безупречной, и работа над книгой продвигалась со скоростью примерно четырех тысяч слов в день.

Вскоре я решил, что мы не ссорились, поскольку отводили друг другу настолько разные роли, что никогда не возникало прямого конфликта. Действительно, глубже погружаясь в образ Берии, мы также обретали свои собственные отдельные ипостаси. Каждое утро Борис в строгой учительской манере снабжал меня фактами и датами, а потом яростно насыщал свои писания догматической злобой, словно эти «откровения» Берии снимали с него некую жгучую тайную вину, возможно, за более тесную, чем он был готов признать, связь его отца со сталинским режимом.

На этом этапе работа показалась мне на удивление простой. У меня не было проблем с сюжетом, поскольку все факты давал Борис, зачастую даже не обращаясь к своему «банку данных»; не представляло труда и описание персонажей, потому что Борис и здесь приходил на помощь, обычно давая краткую субъективную характеристику одного из приспешников или врагов Берии – например, «гадюка с пухлыми щеками» или «сопливый бюрократ с вечным насморком». В то же время я постепенно, не без усилий, стал проникаться материалом, начиная получать удовольствие от циничной порочности нашего совместного творения. Ни с одним из персонажей моих романов я не отождествлял себя настолько сильно, как с Берией: с его безжалостной беспринципностью, сочетающейся с приземленной похотью; с презрением к окружающим и даже к партии, которой он служил и которая часто служила лишь ему; с целенаправленным стремлением к власти и удовольствию. В конце концов, перечитав написанное, я решил, что Берии эти «дневники» не были бы неприятны: они бы потешили его гордыню.

Вместе с тем, как только я показывал Борису одну из своих последних эротических сцен, он преображался. На смену строгому учителю являлся некто почти по-женски пассивный и заставлял меня зачитывать мой эпизод вслух, сидя, широко расставив бедра в полосатых бермудах и открыв рот, едва не пуская слюни при каждом слове.

Лишь изредка он пытался взять на себя доминирующую «мужскую» роль в том, что мы стали называть «сценами разврата», но и то лишь затем, чтобы что-то предложить.

– Пусть Берия соблазнит толстую цыганскую актрису из московского театра «Ромэн», – сказал он однажды утром за кофе. – Он проник в театр инкогнито, потому что это заведение было довольно авангардное и стало впадать в немилость еще до указов Жданова. Затем посылает одного из своих парней из НКВД забрать ее и трахает в своем кабинете на Лубянке. Сделай ее большой и сочной! – добавил Борис. – Бедра и ягодицы у нее как атласные подушки! И возможно, она обильно надушена дешевым парфюмом из магазина «Мосторг». Закончив с ней, он бросает ее одежду в подсобку и велит ей одеваться и убираться прочь. А если она скажет кому хоть слово, он прикажет посадить всю ее семью.

Иногда мы были на таком подъеме, что продолжали работу даже во время еды, поглощаемой в ералаше из листков бумаги и вина, газировки и кофе, стопок справочников и тарелок с яичницей-болтуньей – планируя, жуя, записывая. Готовые страницы нередко оказывались настолько заляпанными, что вечером приходилось их перепечатывать.

Время от времени Борис переставал отбивать оглушительную дробь на старой пишущей машинке Каменева и принимался размашистыми русскими буквами вносить карандашные правки, растекавшиеся на бумаге от пота, постоянно капавшего на страницы с носа и подбородка. Выправив примерно с десяток таких страниц, он поднимал руку, чтобы я остановился, начинал зачитывать и сразу переводить. Читал он почти без остановок, с сосредоточенностью, одновременно увлекающей и озадачивающей: его мысли неслись по пересекающимся линиям, словно экспресс, соединяющий сеть точек. Часто казалось, что он разговаривает сам с собой, то переходя на возбужденный русский полушепот, то по несколько раз, словно какую-то монотонную церковную панихиду, повторяя одно и то же имя, дату или событие из кажущегося нескончаемым хитросплетения заговоров и контзаговоров, арестов, обвинений, убийств и казней. И самой сложной частью моей работы оказалась необходимость каждую неясную мне деталь обговаривать, поскольку оригинальные заметки Бориса были на русском, а после продолжительного обеда с обилием граппы утром и вина в обед речь Бориса, хотя и оставалась членораздельной, была не всегда четкой.

После обеда мы устраивали двухчасовую сиесту, хотя слишком много черного кофе по утрам обычно не давало мне уснуть, и я проводил это время, работая с «банком данных» Бориса. Во всех этих массивных томах меня поразила одна общая черта: практически полное отсутствие подробной информации о Берии. Даже в самых авторитетных работах современных историков того периода в именных указателях упоминалось о нем не более нескольких десятков раз, и все эти упоминания были поверхностными, почти случайными. В течение пятнадцати лет террора и заговоров, которые Берия лично инициировал и курировал с 1938 по 1953 год, он, с точки зрения летописца, оставался загадкой. Даже его фотография сохранилась всего одна: лысеющий мужчина в пенсне, лицо могло бы принадлежать международному банкиру или управляющему отелем – деловитое, бесстрастное.

Помимо мемуаров Хрущева, которые мы рассматривали как особый случай, я нашел только два произведения, содержащих какие-либо личные сведения о нем: «Двадцать писем к другу» Светланы Аллилуевой и «Беседы со Сталиным» югославского коммуниста-отступника Милована Джи-ласа. В обоих английских переводах этих книг для описания глаз Берии употреблено слово «мутные». «Великолепный образец хитрого придворного, – писала Светлана. – Воплощение восточного вероломства, лести и лицемерия… Его лицо, отвратительное и в лучшие времена, теперь [на смертном одре Сталина] было искажено страстями – честолюбием, жестокостью, хитростью и жаждой власти и еще большей власти». Джилас – возможно, более оптимистичный и объективный наблюдатель – описывает кремлевский званый ужин 1947 года, на котором он отметил «вульгарные смешки» и «грубые выражения» Берии и то, как он смотрел на Джиласа «мутными зелеными глазами, а из его квадратного дряблого рта сочился самодовольный сарказм». Но именно Хрущев сообщил самые драматические подробности, включая распутство Берии, его пьянство и изнасилования молодых девушек. Однако, несмотря на убежденность Бориса в подлинности этих мемуаров, мы, в конце концов, согласились, что использовать материалы Хрущева следует с крайней осторожностью – хотя бы потому, что он был самым очевидным источником, доступным фальсификаторам. Хрущев подтвердил «высокомерие» и «самовлюбленность» Берии. «Он был искусен во всем грязном и коварном… волк в овечьей шкуре, который втерся в доверие к Сталину и обманом и предательством занял высокое положение». Однако на протяжении всего его сумбурного и бесхитростного повествования, обвиняющего во всех преступлениях коммунизма Сталина и его «злого гения» Берию, хрущевский портрет представлял Берию всего лишь тривиальным злодеем; в нем не было и намека на обаяние Медичи, интеллектуальную изощренность Макиавелли или Савонаролы. Берия оставался безликим интриганом, скрывающимся за жестоким бастионом советской политики.

О его личной жизни мне не удалось найти никаких упоминаний. Это, по-видимому, давало два важных преимущества: не только делало «дневники» еще более ценными с исторической точки зрения, но также означало, что мы могли почти безнаказанно предаваться нашим фантазиям о личных привычках Берии. Однако это представляло для меня особую проблему. В первые несколько дней написание казалось мне нетрудным, почти легким; и меня больше всего беспокоило то, что Борис будет выполнять большую часть работы, а моя будет представлять собой своего рода синекуру, сводящуюся к печатанию своих текстов на английском только для того, чтобы их перевели обратно на русский. Но теперь я понял, что от меня потребуется определенный творческий подход к написанию, для того чтобы книга оказалась действительно убедительной; Борис предоставлял лишь справочную информацию, а от меня требовалось не только создавать непристойные описания сексуальных похождений тирана, но и подкреплять их художественно обоснованным пониманием характера этого человека. Он предстал передо мной как жестокий, циничный, эгоистичный негодяй, который добрался до вершины и, оказавшись там, был полон решимости получать удовольствие. И, перечитывая мною написанное, я также обнаружил в его признаниях некую обезоруживающую откровенность, порой даже не лишенное юмора смирение, словно Берия осознавал, какое он чудовище, и не хотел лукавить или пытаться выгородить себя.

Я даже внушил себе, что эта часть «дневников» была не столько мистификацией, сколько законной попыткой объяснить характер великого злодея. Задача Бориса была сложнее: она относилась к самой сути искусства фальсификатора. Сколько из доказанных фактов следует включить? И сколько из них Берия может непреднамеренно исказить?

Я вспомнил, как читал разгромную критику мемуаров Хрущева, написанную ведущим советологом, который указал на ряд фактических ошибок. Но Хрущев – если принять официальную версию – писал бессвязные воспоминания на пенсии. Точно так же и Берия, по-видимому, писал не для денег или потомков, а в свободные минуты предавался случайным саморазоблачениям. Вряд ли он – особенно после обильной ночной попойки, когда впереди целый день интриг, – стал бы возвращаться и пересматривать свои последние записи, сверяя каждый факт и дату с официальными документами, какими бы они ни были.

В конце концов мы пришли к компромиссу. Я работал над личной жизнью этого человека, которую, как мы согласились, было практически невозможно проверить или оспорить. Борис не только собирал основу книги вокруг доказанных фактов, но и вводил в нее множество малоизвестных деталей, некоторые из них частично поддаются проверке или, по крайней мере, правдоподобны, а другие просто выдуманы: протоколы секретных встреч; телефонные разговоры; смесь фактов, вымысла, аллюзий и намеков, которая постепенно, стежок за стежком, разрушит большую часть ткани академических теорий, не только не затронув, но и укрепив другие; подтверждая отдельные гипотезы и ситуативные допущения одних историков и подрывая или разрушая позиции других. Несомненно, у многих экспертов возникнет соблазн оспорить подлинность работы исключительно по личным соображениям; однако другие поспешат приветствовать ее как ценное «доказательство» того, что до сих пор было лишь предположением.

Борису принадлежала идея ввести в повествование ряд вымышленных русских или грузин, называя их, как принято в России, только по имени-отчеству, еще сильнее запутав сокращениями, инициалами и кличками, и кремлеведы, по его словам, просто сойдут с ума от замешательства и сомнений.

Эти детали, как правдивые, так и вымышленные, были бы окрашены случайными упоминаниями и наблюдениями Берии – в основном касающимися его сообщников и врагов, – которые невозможно было бы подтвердить или опровергнуть на основе известных фактов. Например, Абакумов[14], главный приспешник Берии и бывший глава контрразведки Смерш, душился французским одеколоном, чтобы перебить запах пота после игры с Берией в волейбол; глава Венгрии Ракоши ковырял в носу после ужина; или Влодзимирский, начальник Следственной части по особо важным делам, который всегда проигрывал Берии в бильярд, причем значительные суммы.

День за днем Борис также заполнял две толстые тетради, одну красную, другую черную, их страницы испещряли столбцы витиеватого кириллического шрифта и цифр. Он объяснял, что это ключ ко всей нашей работе; и каждое утро, когда мы выносили рукописи, книги и пишущие машинки под сень виноградных лоз, именно эти две тетради он держал под рукой и неторопливо брал и уносил в свою комнату по окончании работы.

В черной тетради содержались списки всех известных членов «банды Берии», а также их менее известных сообщников и пособников; цифры против каждой фамилии означали даты их прихода во властную группировку и падения или смерти – большинство было расстреляно после устранения Берии в 1953 году. В красной тетради содержались аналогичные списки и даты, но уже всех ведущих коммунистов, которые, как известно, выступали против Берии или попали к нему в немилость, – почти все они исчезли или были устранены до 1953 года. Однако схема не всегда была такой простой, поскольку ряд этих имен фигурировал в обоих списках. Например, был нетипичный случай с Рапавой и Рухадзе, двумя печально известными членами грузинского ЦК, каждый из них в 1951 году по очереди арестовал и подверг пыткам другого за оговоры, якобы по приказу самого Берии – обоих освободили и заставили отказаться от признаний, но четыре года спустя расстреляли как «преданных сообщников» Берии. Подобная запутанность потребовала сложной системы перекрестных ссылок, которую Борис ввел в обе тетради, используя калейдоскоп звездочек, кружочков, крестов, вопросительных знаков, вычеркиваний, закорючек и пометок, пока, к моему недоумению, страницы не стали напоминать не столько железнодорожное расписание, сколько шифрованную стенографию какого-то прилежного, но хаотичного бухгалтера. Я лишь надеялся, что, когда наша работа наконец будет завершена, эта бухгалтерия сойдется и не останется какого-нибудь крошечного, но жизненно важного недочета, который разоблачит все наше мошенничество.

* * *

После двух недель работы в среднем по десять часов в день, включая подробные обсуждения за обедом и по вечерам, мы подошли к началу 1948 года. В Москве печально известный пьяница Жданов только что осудил группу еврейской интеллигенции как «безродных космополитов и вредителей». Берия, основатель Еврейского антифашистского комитета, не обрадовался. Но за границей дела шли лучше. В большинстве стран Восточной Европы надежно утвердилась однопартийная система; план Маршалла был отвергнут, и этими странами управляли советские ставленники; их армиями командовали советские генералы, а их полицию контролировали сотрудники госбезопасности Берии. Только Чехословакия, под руководством президента Бенеша и министра иностранных дел Яна Масарика, продолжала цепляться за драгоценную коалицию во главе с чешским сталинистом Отто Готтвальдом, который был премьер-министром.

В течение последних нескольких месяцев люди Берии тайно внедрялись в чешскую полицию и вооруженные силы, пока 20 февраля правительство Бенеша не подало в отставку в знак протеста; и в образовавшемся политическом вакууме профсоюзы, в которых верховодили коммунисты, двинули свои вооруженные отряды в Прагу и захватили власть. Несколько дней спустя Масарика, как известно пребывавшего в глубокой депрессии из-за произошедших событий, нашли мертвым под окном ванной комнаты его министерства – он либо выпрыгнул, либо его столкнули.

– Одно из самых крупных политических убийств нашего времени, – сказал Борис. – Разумеется, его убили – слишком много неразгаданных тайн для простого самоубийства. В период правления Дубчека в 1968 году, до советского вторжения в августе, в чешских газетах начали появляться статьи, содержащие новые доказательства. Полной разгадке помешало вторжение, но и обнародованных фактов достаточно, чтобы подтвердить самые худшие подозрения. Например, присутствие в Праге одного из лучших агентов Берии из НКВД, майора в штатском в компании нескольких коллег, все они сразу после смерти Масарика исчезли. Масарика нашли лежащим в пижаме в двух с половиной метрах от стены, все кости в ногах раздроблены. Это свидетельствует в пользу того, что он выпрыгнул, ведь если бы его толкнули, он, скорее всего, упал бы головой вниз. Но на подоконнике ванной комнаты были обнаружены следы фекалий, а также царапины, а в квартире царил полный хаос. Шкафчик с лекарствами перевернут вверх дном, по всему полу валялись разбитые флаконы, но, что самое странное, постель была застелена в ванне.

– И у тебя для всего этого есть доказательные объяснения? – спросил я.

– Да. От нашего старого венгерского друга, Ласло Ласло. Я тебе уже рассказывал, что в ту пору он был высокопоставленным чиновником в коммунистическом правительстве Ракоши в Венгрии. Но несколько лет спустя, во время массового сталинского террора против евреев и предполагаемых титоистов, он предпринял беспрецедентный шаг, выйдя из партии. Конечно, это было безумие и отвага, но таков Ласло Ласло. Позже, при Хрущеве, уже в звании полковника Красной армии, он смог навестить нас в Москве, где рассказал моему отцу очень странную историю.

В момент его отставки венгерское руководство было настолько удивлено его поступком, который в те дни был равносилен самоубийству, что поначалу не знало, что делать. Ласло Ласло не был включен в официальный московский список участников показательных процессов, к тому же со времен войны он был приятелем Ракоши по Москве. В конце концов, Ракоши потребовал, чтобы он написал десять причин отставки. И вот старый Ласло Ласло сел с бутылкой местной сливовой водки и написал в качестве первой причины, что, по его мнению, полицейский террор при Ракоши хуже, чем при фашистском режиме адмирала Хорти во время войны. В качестве второй причины он написал, что антисемитская кампания Сталина не лучше, чем нацистские преследования евреев. Потом он долго не мог придумать другой причины. Поэтому прикончил бутылку и, наконец, написал: «Третья причина – коммунизм не работает». Запечатал конверт и лично отправил его Ракоши.

– А потом?

– В течение восьми дней ничего. Лето было очень жарким, и он взял жену, ныне покойную, и сына, в 1956 году сбежавшего в Америку, и они отправились на озеро Балатон. Ласло Ласло говорит, что за всю ту неделю он был трезв всего несколько часов. Затем утром восьмого дня он встретил знакомого литературного критика из Будапешта. Старый партийный функционер, но Ласло Ласло всегда считал его довольно безобидным. Они выпили вместе, и вдруг у него закружилась голова. Он пошел искупаться, и им овладело странное чувство. Ему хотелось утопиться. Конечно, он был обеспокоен и подавлен – знал, что парни из Управления государственной безопасности вот-вот его заберут, – но, по его словам, это было совсем другое чувство. Не обычная депрессия – его охватило суицидальное безумие. Только потому, что знал, что они тоже хотят, чтобы он утонул, Ласло Ласло не сдался и выплыл.

Когда он вышел на берег, критик исчез, но депрессия Ласло продолжалась и даже усиливалась. Три дня он едва мог говорить или ходить, он просто сидел и плакал. И каждую минуту этих трех дней его преследовало одно желание – покончить с собой. Только когда он вернулся в Будапешт и обратился к врачу, который прописал ему сильные антидепрессанты, ему полегчало. Два дня спустя его арестовали и приговорили к десяти годам за антигосударственную деятельность.

Потом Ласло услышал о специальных препаратах, применяемых полицией. Одним из них был кортизон – или его очень примитивная форма, – который, среди многих побочных эффектов, вызывал острую суицидальную депрессию. Ласло клянется, что этот литературный критик не только подсыпал огромную дозу ему в стакан, но тот же трюк проделали с Масариком. В таком случае, mon cher, объясняются многие загадки смерти Масарика. Он действительно выпрыгнул, но только после того, как обыскал свой аптечный шкафчик в поисках таблеток – возможно, успокоительных, – чтобы облегчить депрессию. А потом – дерьмо на подоконнике. Ласло рассказал мне, что одним из эффектов препарата было то, что ему приходилось бегать в туалет каждые десять минут. У Масарика была такая сильная диарея, что он даже постель себе постелил в ванной, чтобы быть поближе к унитазу.

– А что насчет царапин на подоконнике?

Борис пожал плечами.

– Может, он в последнюю минуту одумался. Или, возможно, вмешался кто-то из парней Берии и подтолкнул его.

– И все это Берия подтвердит?

– Разумеется. Что произведет небольшую сенсацию – и опять же это будет нелегко оспорить.

– Ты уверен в достоверности медицинских фактов?

– Я уверен в Ласло Ласло, – вызывающе заявил Борис. – Он может быть странным персонажем, но он не сочинитель!

Я не стал спорить. Я сам кое-что слышал о применении кортизона и его побочных эффектах – и нам в любом случае не нужно называть препарат. Даже в те времена на рынке было множество других, способных вызвать подобный эффект.

В тот день мы написали в общей сложности почти пять тысяч слов и с наступлением сумерек решили побаловать себя небольшой поездкой в Сиену, где сидели в кафе с видом на освещенную прожекторами площадь с высокой колокольней, устремленной в черное небо, словно ржаво-красный карандаш. Борис заказал себе «Бакс Физз», который, как выяснилось, был приготовлен из «Асти Спуманте», а не шампанского, потому и пить, и платить за него он отказался. Разгорелся яростный спор, в который я не встревал, предпочитая, чтобы Борис выплеснул гнев на незнакомых официантов, а не на своего литературного соавтора.

Все шло спокойно почти месяц до появления первых признаков проблем.

Приближалось лето, и дни становились все жарче. Мы оба сильно обгорели на солнце – Борис покрылся кирпично-красными пятнами, а нос его шелушился, как кусок розового воска.

Теперь в первом черновом варианте книга насчитывала сорок тысяч слов, что, по нашим прикидкам, составляло от четверти до трети от окончательного объема. Мы описали разрыв Югославии с Москвой – Берия лихорадочно организовывал убийство Тито, сначала внедряя агентов в аппарат маршала в Белграде, затем планируя штурм его виллы на острове Бриони и, наконец, отчаянно пытаясь взорвать его личную яхту. Но все провалилось. Берлинская блокада оборачивалась фиаско. Надежды на то, что Франция и Италия по примеру Чехословакии станут коммунистическими, развеялись как дым. Дома Сталин старел и сходил с ума, им все сильнее овладевала паранойя, он жаждал не только все больших доз всеобщего восхищения – «Правда» называла его «величайшим гением истории» и «сияющим солнцем человечества», – но еще больше крови. Евреев и интеллигенции было недостаточно. Настал черед верных партийцев. И в этой отравленной атмосфере началось то, что было названо «самой мрачной главой послевоенной советской истории» – «ленинградское дело».

В период с конца 1949 года по лето 1950 года более тысячи видных ленинградских коммунистов были арестованы и казнены, а еще тысячи до сих пор числятся пропавшими без вести. Берии было поручено сфабриковать необходимые обвинения и произвести аресты; и благодаря «секретному» докладу Хрущева на XX съезде партии в 1956 году, а также угодливым разоблачениям от самих коммунистических источников, осуждавшим «отклонения от норм социалистической законности», мы обнаружили, что «ленинградское дело» достаточно хорошо задокументировано.

Затем начались проблемы. Все утро мы описывали предысторию событий глазами Берии: он был абсолютно честен, признав, что использовал это дело для сведения старых счетов с теми коммунистами, которых он либо недолюбливал лично, либо считал, что у них слишком много компромата на него. В полдень я прервался, чтобы съездить в Гайоле за свежими продуктами до закрытия магазинов. (Жадность Бориса в сочетании с полетом его гастрономической фантазии приводила к тому, что запасы истощались примерно каждые пару дней; наша деревенская жизнь обходилась дороже, чем я предполагал, впрочем, Борис беззаботно от этого отмахивался, доставая пачки банкнот по 1000 лир и снова повторяя, что я верну ему деньги, как только открою швейцарский счет.)

Вернувшись, я увидел его, сидящего на корточках под оливковым деревом, голого, кроме полотенца вокруг бедер, словно волосатый Будда, и делящего хлеб, салями и бутылку кьянти с синьором Гоки. Он размахивал руками и кричал с набитым ртом, даже не подняв глаз, когда я проезжал мимо и парковался за домом.

В конце концов мне удалось отвлечь его настолько, чтобы он помог мне отнести продукты на кухню.

– Этот Гоки, – сказал он, – очаровательный старый идиот. Он член коммунистической партии.

– В Италии несколько коммунистических партий, – уточнил я, кладя цыплят в морозилку.

– По крайней мере, он не одобряет советское вторжение в Чехословакию, – продолжил Борис, – правда, лишь потому, что так ему велели боссы в Риме.

Он болтал без умолку, пока мы убирались на кухне, а потом говорит:

– Том, приготовь кофе. А после я хочу кое-что с тобой обсудить. Вопрос, представляющий большой интерес.

Борис налил себе граппы, вышел на террасу и взял пачку листов. Солнце палило нещадно, и он жестом пригласил меня к бассейну, где сел на край, опустив ноги в воду, и стал любоваться своим огромным отражением в ряби.

– Я сделал важное открытие, – наконец сказал он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает. – Это мелочь, но она очень важна в контексте того, что мы пишем. Я уже давно кое-что подозревал, а сегодня утром, пока ты был в городе, нашел доказательство. В старой советской книге по истории, изданной в Москве в 1951 году. – Он выкатил на меня свои налитые кровью глаза и тихо продолжил, дыша на меня чесноком и граппой: – У нынешнего премьер-министра СССР Алексея Косыгина, – прошептал он, – есть дочь, вышедшая замуж за сына генерала Гвишиани, одного из немногих выживших членов «банды Берии», как ее называли, и одного из самых отъявленных его приспешников.

Он замолчал; я ждал, ничего не говоря.

– Этот факт совершенно неизвестен, – сказал Борис. – Эти советские руководители держат свою жизнь в строжайшей тайне, скорее всего, мало кто на Западе вообще знает, что у премьер-министра есть дочь. Но этот генерал Гвишиани – чудовище. Сейчас он на пенсии, но его послужной список – один из самых жутких в истории России после Сталина и Берии. И все же он все еще жив. И знаешь, у него есть сын по имени Дзермен. Долгое время меня это удивляло, потому что это нерусское имя, да и вообще такого имени не существует, если уж на то пошло. Потом я узнал. Они его сами придумали. Составили из «Дзер» и «Мен» – начальных слогов фамилий Дзержинского и Менжинского, основателей ЧК и двух первых действительно массовых коммунистических убийц. Только представь, назвать сына в честь таких людей!

– Вряд ли это преступление, – заметил я легкомысленно, – тем более в Советской России.

– Преступление! – заорал Борис. – И ты совершенно не уловил сути! По коммунистическим меркам Косыгин считается либералом – он своего рода противовес консервативным радикалам в Президиуме. Но если станет известно о его связях с кем-то из «банды Берии», ему тотчас придет конец.

На этот раз я говорил гораздо серьезнее:

– Ты ведь не собираешься вставлять это в дневник?

Борис хитро усмехнулся:

– О, я собираюсь пойти дальше, mon cher. Мне интересно, почему Гвишиани и Косыгин до сих пор живы? Старый сталинист-убийца и либерал-ревизионист? Потому что у каждого из них в разное время было слишком много компромата на другого! Возьмем, к примеру, премьер-министра, бывшего ленинградского партийца. В 1949 году Сталин решил, что ленинградские лидеры слишком дерзкие – они были умнее и честнее, чем грузинская банда, – и приказал их арестовать и расстрелять. Но среди них были и известные личности, и, кроме обычных выбитых признаний, Сталину требовались более весомые «доказательства». Косыгин, конечно, Сталину не симпатизировал. Мне известно, что после войны он в разговоре с Майским, бывшим советским послом в Великобритании, называл Сталина «этим рябым мясником». И все же Косыгин не только жив, но и у власти. Почему? Потому что… – и Борис сопровождал каждое новое слово ударом кулака по мраморной плитке, – потому что именно он представил то доказательство, которое требовались Сталину! Косыгин донес на своих товарищей. Ему приказали выложить компромат на других ленинградских руководителей – в противном случае пеняй на себя!

Он заплескал ногами в бассейне и рассмеялся.

– Именно об этом, mon cher, напишет Лаврентий Павлович в своих дневниках!

Я встал.

– Послушай, Борис. Одно дело – обмануть американского издателя. И совсем другое – попытаться уничтожить главу советского правительства.

– По-твоему, это аморально?

– По-моему, это опасно, – сказал я, стараясь не замечать веселого презрения в глазах Бориса. – Кроме того, ты сам говорил, что он либерал или как минимум лучше остальных. Зачем его уничтожать?

– Ба! Да все они одинаковы! Из одного стойла. Их «либералы» – это не старые добрые парни из Лейбористской партии Великобритании – эти нынешние ребята в Кремле во время последних сталинских чисток не клубнику собирали. И вообще, уйдет один – придет другой. Это не важно.

– Тогда к чему это вообще?

– Это сделает книгу гораздо сенсационнее. Со всеми этими сексуальными сценами и политическими скандалами у нас получился потрясающий бестселлер! Я подумываю, а не запросить ли нам три миллиона долларов? – добавил он, разбрызгивая воду ногами и потирая, как будто умывая, руки.

– При таком раскладе мы сможем продать книгу и ЦРУ, и КГБ за двадцать миллионов долларов, – сказал я, вставая. – Если правильно разыграем свои карты, нам и издатель не понадобится.

Я вспотел и пошел на кухню за ледяной минералкой.

Проблема заключалась в том, что я не знал, как вести себя с Борисом в такой ситуации. Обычно, когда он становился вздорным или раздражительным, я либо шел купаться, либо ехал в Гайоле за покупками, и к тому времени, как возвращался, он уже забывал, о чем хотел спорить. Но на этот раз все было иначе. Борис вцепился зубами в то, что считал сочной сенсацией, и для того, чтобы заставить его об этом забыть, простого похода по магазинам недостаточно. Да и разумные уговоры тут вряд ли помогут. Я решил, что лучше отвлечь его внимание другим, столь же возмутительным, но менее опасным скандалом.

Вернувшись к бассейну, я сказал:

– Послушай, Борис, а как насчет того времени, когда Берия руководил подрывной деятельностью на Западе, ведь в парижско-женевский период он отвечал за вербовку агентов в университетах? А как насчет того, чтобы рассказать о неразгаданном участнике Кембриджской группы? О том, кто, в конце концов, предупредил Филби, чтобы тот предупредил Берджесса и Маклина? Это немного оживит обстановку!

Казалось, трюк сработал. В тот же день мы вернулись на несколько глав назад, и вскоре я вместе с Берией уже вовсю вспоминал о жизни на Западе, потакая некоторым своим зарождающимся праворадикальным предрассудкам в отношении интеллектуалов тридцатых годов: глупости и наивности всех этих прекраснодушных Шоу, Уэббов, Жида, путешествовавших по Советскому Союзу накануне великих чисток и вернувшихся в восторге от его «энергичности» и «юношеской чистоты его усилий по построению подлинного социализма». Берия первым от души посмеется над таким идиотизмом.

Наконец, и не без угрызений совести, я упомянул имя выдающегося литератора, ныне покойного, который был постоянным сотрудником одного из ведущих колледжей Кембриджа и, как известно, другом Берджесса и Маклина. Борис был в восторге, но на всякий случай – или, возможно, для большей достоверности – Берия написал фамилию этого человека немного неправильно, буква в букву транслитерируя ее с русского.

С тех пор и до окончания рабочего дня вопрос о родственных связях Косыгина, казалось, был забыт.