Москва, декабрь 1949 года

Я чувствую себя измотанным, как рыба, выброшенная на берег из моря водки и шампанского. Празднества были поистине великолепны, несмотря на погоду и экономическую ситуацию.

Хозяин[5] распорядился, чтобы празднование его семидесятилетия продолжалось до Нового года, и город охвачен истерическим ликованием: толпы в кинотеатрах и театрах бурно приветствуют каждое упоминание о нем, и поступают сообщения о детях, поющих рождественские гимны, в которых вместо Христа и Бога прославляют его имя! Воистину никто бы не удивился появлению Старика на трибуне на Красной площади в царской короне!

Однако празднование дня его рождения оказалась для меня непростым из-за этого несчастного дела Костова[6]. Хозяин пребывал в мрачном настроении с самого начала суда, и при малейшем намеке на это дело лицо у него краснеет, изборожденный морщинами лоб покрывается потом, и его даже бросает в дрожь, будто его вот-вот хватит удар. В таком гневе я не видел его со времен дела Тито, а это о многом говорит!

Тем не менее его несколько успокоила новость о том, что предателя повесили, и я смог еще больше его порадовать, сообщив, что мои мальчики в Софии по моему личному приказу соорудили петлю, в которой болгарин умирал добрых пятнадцать минут.

Однако весь этот эпизод оставил неприятный осадок, поскольку он напрямую бросает тень на госбезопасность. (Конечно, я подробно расспросил ребят, и, похоже, они неплохо поработали с К., но, должно быть, серьезно недооценили его стойкость – ведь этот упрямый болгарин не был мягкотелым буржуазным интеллектуалом, похоже, пытки в фашистских застенках во время войны закалили его, и его тело было как чугун. В любом случае его черная тень омрачила ужин в честь дня рождения Хозяина, этот зверь словно насмехался надо мной из своей свежевырытой в извести могилы.)

Банкет в Кунцеве[7] был роскошный: свинина, баранина, утки и фазаны, лучшие вина из Франции, даже фрукты из фашистских стран – дыни из Испании, апельсины и ананасы из Южной Африки, – в течение вечера Хозяин несколько раз отпускал по этому поводу шутки.

Как обычно, в комнате было невыносимо жарко, но никому из нас не разрешалось даже расстегнуть воротник, не говоря уже о том, чтобы снять пиджак – ведь в последнее время Старик стал ярым приверженцем строгой формы одежды, какие бы буйные шутовские выходки не следовали потом в ходе вечера.

Вечер он начал в задумчивом настроении и долго угощал нас обильной порцией воспоминаний, преимущественно о своих встречах с западными лидерами. И хотя большую часть всего этого мы уже слышали, ловили каждое слово, поскольку, хотя таких случаях он кажется погруженным в свои мысли, от его взгляда ничто не ускользает!

Он рассказал нам, что больше всего ему нравился канадский капиталист-миллионер Бивербрук, которого британцы сделали лордом. Этот человек владеет одной из крупнейших буржуазных газет на Западе и большой поклонник старой Британской империи, которая быстро отдает концы. Это, кажется, забавляет Хозяина. Он сказал нам, что считает Бивербрука хитрым жуликом, но в душе он не антисоветчик, и, по словам Хозяина, они вдвоем недурно повеселились. Он даже добавил, что такой человек, как Бивербрук, пригодился бы ему в Политбюро.

Черчилль слишком закоснел в своих консервативных взглядах – прирожденный ненавистник социализма, которого он мог лишь надеяться перехитрить, но никогда подружиться. Рузвельт был всего лишь слабоумным инвалидом – истинным порождением американского буржуазного класса. А де Голля Сталин терпеть не мог – занудный тупоголовый верзила, набитый напыщенными идеалами своей страны сибаритов, даже бокал вина не способный выпить, не скривившись так, будто учуял неприятный запах.

Затем, немного успокоившись, Хозяин принялся отпускать колкости в адрес собравшихся за столом – в основном раболепного Ворошилова[8], напомнив, как тому повезло, что его разрешили чествовать на Параде Победы после позорного провала в 1941 году, и это холеное ничтожество в маршальской форме и блестящее рядами медалей побледнело, как пепел.

Но, что хуже всего, далее Старик принялся угощать нас очередной порцией своих военных речей, как всегда в таких случаях хвастаясь, что величайших успехов социализм добился именно мечом. Правда в том, что его самоуверенность все еще сильно поколеблена не только всей этой историей с Тито, но и берлинским фиаско, и он без конца ищет какой-нибудь верный способ отомстить. К сожалению, как только он выпьет литр-другой вина, решение начинает видеться ему в славном Армагеддоне. Однажды, после обязательного тоста за победу под Сталинградом, он повернулся ко мне и со своей волчьей ухмылкой сказал: «Итак, мой дорогой прокурор, когда ты повесишь последнего титовского подонка, может быть, поделишься со мной твоими новыми бомбами[9], чтобы мы вместе могли освободить наших товарищей на Западе!» Беда в том, что такие слова не совсем в шутку, уж я Хозяина знаю слишком хорошо. Кто поручится, что сегодняшние подначки не станут завтра приказом по армии? Старик даже предложил тост за «наших великих русских предков, Петра Великого и Ивана Грозного, и за их исторические подвиги!», как будто он сам чистокровный русский.

Но, честно говоря, от таких разговоров даже у меня кровь стынет в жилах! Эти маршалы и их помощники – такие подобострастные подхалимы, что скорее предпочтут ползти на животе в могилу, чем подвергать сомнению даже самые возмутительные планы Хозяина. И страшная правда заключается в том, что, несмотря на Берлин и атомную бомбардировку, он по-прежнему серьезно недооценивает буржуазные силы. Американцы, по его мнению, слишком любят свою роскошную жизнь, чтобы снова собраться с силами и помочь Европе; британцы обречены; как и французы и итальянцы, где наши товарищи укрепились почти настолько же, как в Чехословакии. А Германия слишком измотана, чтобы снова захотеть воевать.

Я пытаюсь доказать, что хотя численностью наши сухопутные войска их превосходят, наш ядерный потенциал все же уступает, но Хозяин от этого отмахивается, утверждая, что американцы настолько морально трусливы, что никогда не осмелятся сбросить свои бомбы на матушку Россию. (Япония, по его словам, дело другое: желтая раса, люди второго сорта, а американцы в душе настоящие расисты.)

Тем временем его жадные лисьи глазки жаждут увидеть Средиземное море, белые скалы Англии, пальмы Африки, а может быть, даже пески Аравии и снега Гималаев! А тем временем вокруг него, пока он ест, пьет и предается своим безумным фантазиям, наша страна лежит замерзшая и полуголодная.

Когда празднование, наконец, завершилось, я был в меланхоличном настроении. Поскребышев[10] и армянин[11], как обычно, были вдрызг пьяны, и их пришлось оттащить в туалет. Я сам был уже изрядно пьян и радовался, что уже в машине, несущейся обратно в город. Учитывая все обстоятельства, вечер мог пройти намного хуже. Ведь как мы шутим: на этих встречах с Хозяином от подложенного тебе на стул тухлого яйца до пули в затылок дистанция минимальна!

Москва, январь 1950 года

Новый год начался с прекрасного розыгрыша над этой гадюкой Поскребышевым. Я смеюсь, стоит мне просто вспомнить об этом!

Конечно, он сам напросился: мерзкая тварь, вечно крадущаяся походка, высокие, сгорбленные плечи и серая, в оспинах кожа – похож на разносчика какой-то заразной болезни. Я не понимаю, как Хозяин его терпит, разве потому, что он абсолютно преданный лакей.

Сразу после Рождества меня вызвали обсудить Поскребышева. Хозяин был в задумчивом настроении, потягивал незажженную трубку и почти не притрагивался к вину. Это настроение я хорошо узнаю – очень спокойное и решительное, но в то же время смертоносное, как у старого лиса перед убийством, – и поначалу я был уверен, что П. не поздоровится. Потому что, похоже, Хозяин считает, что его лакей слишком зазнался: что, хотя со всеми нами П. всегда так вежлив и льстив, в министерствах он настоящий сквернослов и тиран, и одно его появление наводит на приспешников ужас.

Хозяин дал понять, что хочет, чтобы П. преподали урок. Что-то личное и деликатное, оставив решение на мое усмотрение и ресурсы. Я ушел и сам до мельчайших деталей проконтролировал все приготовления, поручив техническую сторону дела Рафику.

Придуманный мной план отличался поистине классической простотой, достойной самого Старика!

В канун Нового года П. вернулся с обычных празднеств в Кремле, где он, словно тень, следовал за спиной своего Хозяина, принимая каждый бокал вина, который тот насмешливо ему подсовывал, и, как обычно, к концу вечера его стошнило, как собаку. Но когда он вернулся в свою квартиру на Арбате, обнаружил, что его жены там нет. (Она скромная невысокая женщина, талантливая исполнительница на фортепиано, в особенности сонат Шопена.) Мы дали П. попотеть до поздней ночи, а потом я попросил Рафика позвонить и сообщить, что его жену арестовали по приказу Хозяина за антисоветскую деятельность. Мы установили в квартире подслушивающие устройства и некоторое время слышали, как этот несчастный рыдает, затем он стал молиться – он действительно молился по старинке, как хороший священник!

Но на следующее утро он, как обычно, был на работе – не опоздал ни на минуту – бродил за своим Хозяином, хворый, как старый пес! Вечером Хозяин был очень весел, описывая поведение своего секретаря в красноречивых подробностях, а я лишь проклинал наших инженеров за то, что они оказались некомпетентными и не смогли установить в квартире миниатюрные камеры, чтобы мы могли наблюдать за всей этой комедией по мере ее развития!

Мы оставили П. помучиться дня два, а он ни разу даже намеком не обмолвился об исчезновении жены, хотя, должно быть, гадал, сколько времени пройдет, прежде чем Старик нанесет новый удар. И в ночь третьего дня Нового года последовал решающий удар.

П. вернулся в свою квартиру поздно, после того как мы против его воли напоили его шампанским и, как обычно, спровадили восвояси, изрядно пьяного. Когда он вернулся, я прямо представлял, как он, шатаясь, поднимается по этим четырем лестничным маршам, а затем, на последней площадке, слышит фортепианную музыку. Он врывается, и там, за пианино, сидит девушка – рослая, крупная блондинка, яростно играющая сонаты Шопена.

На пленке был слышен голос П., почти неразборчивый, он закричал: «Кто вы?»

И она, не прекращая играть, ответила: «Товарищ Поскребышев, я ваша новая жена – посланная вам в качестве новогоднего подарка товарищем Берией с праздничными поздравлениями от службы госбезопасности».

О, это было прекрасно! Мы слышали, как П. разрыдался, как ребенок, – и, как только что сообщила мне девушка, он в самом деле упал на колени и рвал на себе остатки волос! Должно быть, он окончательно спятил, потому что даже этот старый коварный аппаратчик любит свою жену.

На следующий день мы избавили его от страданий. Я вызвал его на Лубянку и лично принял у себя в кабинете. Я сказал ему, что его жена хорошо провела время, она была в одной из лучших камер, в старой части – даже с большим окном, выходящим во двор. Затем я сказал ему, что он может забрать ее домой, и он снова разрыдался, прежде чем я успел выставить его за дверь.