Знай я, чем все обернется, я бы никогда этого не сделал.

Чарльз Э. Уитмор, вице-президент «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед», поднял взгляд на зеленый огонек, подмигивающий ему через стол, когда голос секретарши пропищал: «Мистер Уитмор, за ланчем в пятнадцать ноль-ноль у вас назначена встреча с мистером Мискиным».

Медленно, с осторожностью ученого, работающего с хрупким оборудованием, Уитмор положил вдоль поля широкого формата страницы золотой карандаш, закрыл машинопись, запер ее в ящике стола на уровне колена, а затем обратился к аппарату: «Сейчас спущусь, мисс Кист».

Это был крупный седой мужчина с бесцветным лицом большого начальника и движениями полукалеки. Сегодня он принял исключительные меры предосторожности, заперев дверь, прежде чем пройти галерею стеклянных офисных кабинок с приглушенным стуком пишущих машинок и шутливыми печатными объявлениями на стенах и выйти в вестибюль, окрашенный в цвет мятного ликера, где за столами с позолоченными ножками почетным караулом восседала целая шеренга красивых секретарш на приеме.

Уитмор бесшумно проскользнул мимо них. У лифтов ему пришлось смешаться с образовавшейся в обеденный перерыв толпой, и несколько человек кивнули, здороваясь с ним, однако белесые глаза Уитмора не осветил даже проблеск ответного приветствия. Он был похож на человека, привыкшего путешествовать первым классом и воспринимающего присутствие попутчиков как неизбежное зло.

На тротуаре у мраморного портала ждал лимузин с работающим двигателем и шофером. Уитмор погрузился в полумрак обитого тканью салона, защищенного от ослепительного света Мэдисон-авеню тонированными стеклами, и машина медленно проехала пару кварталов до спокойного, с расслабляющей атмосферой ресторана, куда свежие овощи каждое утро доставляют рейсом «Эр-Франс».

Его визави уже ждал, блеснув из темноты белоснежной улыбкой. Уитмор хмыкнул и опустился напротив. Тенью мелькнул официант и поставил перед ним стакан холодного молока. Сай Мискин сидел, сжимая ножку бокала непригубленного мартини.

– Итак, сэр, каков ваш вердикт?

Мискин был невысок, подвижен, а когда говорил, его непропорционально большая голова раскачивалась из стороны в сторону, как у той игрушечной собачки, что подвешивают на заднем стекле автомобиля. Его пухлое лицо отличали мягкие черты, широкие жадные ноздри и пронзительный на фоне искусственного загара взгляд серых глаз. Он был главным редактором Уитмора в издательстве «Берн, Хирш», одном из самых уважаемых, основанном более века назад издательском доме США, но сегодня лишь интеллектуальном украшении конгломерата «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед». Сам Мискин, хотя и не интеллектуал, внимательно следил за литературным процессом, то есть за текущими бестселлерами, и мог выдержать любые полевые испытания на литературных вечеринках, оставаясь цепким воротилой старой складки, жестким и хитрым, в особенности при заключении контрактов на книги в мягкой обложке, почитаемых им конечной целью издательского бизнеса.

Репутацию он заработал не менее полудюжиной книг, из них ни одна не обладала ни малейшим литературным достоинством, но их мировые продажи превысили десять миллионов экземпляров. Он умело поддерживал авторов, становясь не только их редактором, но и агентом, менеджером и посредником в любых делах: уговаривал, подкупал, заманивал в ловушку сложными перекрестными сделками, вариантами экранизации, аморальными адвокатами, абсолютно законными схемами уклонения от уплаты иностранных налогов, пока не добивался полной зависимости от себя. А переходя из издательства в издательство, забирал всех своих авторов с собой и всякий раз повышал ставки.

Он был оптимистом. Он обладал непоколебимой сам-уверенностью удачливого азартного игрока. И вот ему выпал крупный банк: куш, сорвав который он мгновенно прославится. Только сперва ему необходимо убедить Уитмора вложить деньги – три миллиона долларов – в один проект. И времени оставалось в обрез.

Уитмор отпил глоток молока. Заговорив, он тщательно подбирал слова, словно врач, ставящий диагноз.

– Сай, я еще не дочитал, осталась примерно треть. Но пока мне не очень понравилось. Половина всего этого – дешевая, отвратительная, сенсационная порнография, вроде той, что мог бы сфабриковать любой мелкий торговец непристойностью с Сорок второй улицы.

Мискин пригубил мартини. Своего работодателя он знал достаточно хорошо, чтобы его не торопить. Уитмор привык к пятипроцентной прибыли, к низкой доходности при большом обороте и был не из тех, кто ради небольшого прироста прибыли переступит через свои баптистские принципы. Как вице-президент «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед», он обязан вести дела не только успешно, но в соответствии с принципами здоровой американской культуры.

Мискин подождал, пока официант примет у них заказ, сам он взял простой стейк очень сырой прожарки, а Уитмор – свой обычный кусок вареной рыбы. Когда они снова остались одни, он наклонился вперед и вкрадчивым и доверительным тоном сочувствующего любовника разделил озабоченность старшего коллеги:

– Полностью с вами согласен, Чарльз. Чистейшая похабщина. И именно поэтому мы должны это опубликовать.

Уитмор выжидательно посмотрел на него через стол.

– Опубликуйте это, – продолжил Мискин, – именно потому, что это чистейшая похабщина, которую пишут юнцы из грязных переулков, только в данном случае это не они. Потому что этот наш похабник чуть менее двадцати лет назад был вторым по могуществу человеком в мире и, вероятно, одним из самых отъявленных злодеев в истории.

В тусклом свете Уитмор казался бесформенным камнем, лежащим в глубокой воде.

– Всегда приходится принимать во внимание вероятность того, что это мистификация, – наконец произнес он. – Мне не хотелось бы, чтобы у нас появился новый Клиффорд Ирвинг.

– Мы провели тщательную проверку. Вы видели меморандум профессора Круля из Гарвардского центра международных отношений? Он считает, что это подлинник.

– Он готов поставить на это три миллиона долларов? – спросил Уитмор с кислой улыбкой.

– Он лучший в своей области, Чарльз. И мы также попросили лингвиста проверить оригинал, и он ничего не нашел, никаких ошибок. Как и ребята из судебной экспертизы. Бумаге минимум лет пятнадцать – двадцать, точнее они сказать не могут, и они даже проверили марку пишущей машинки. Она довоенная. Что до машинописи, то они могут с уверенностью сказать лишь одно: печать сильно выцвела. Поверьте, это подлинник!

– Эти эксперты похожи на экономистов, – проворчал Уитмор. – Ты их приглашаешь, и к концу дня у тебя оказывается больше мнений, чем людей, которые их высказывают. Посмотрите на книгу Хрущева. Сколько ваших экспертов продолжают утверждать, что вовсе не старик ее написал, а это просто большая инсценировка – либо русских, либо наших? Я так и не докопался до сути дела, думаю, никто не докопался.

– Книга Хрущева принесла прибыль, – сказал Мискин, – даже при двух миллионах долларов вложений, а материал был послабее.

– Это совсем другое дело, Сай. Насколько я понимаю, в истории с Хрущевым речь шла об обычных политических мемуарах. И даже если бы доказали, что это фальшивка, все, что получилось бы в сухом остатке, – это несколько красных лиц в кабинетах «Тайма» и «Лайфа» и дефицит на их бухгалтерских балансах. Но если мы все-таки опубликуем этот ваш материал, и окажется, что на самом деле он написан каким-то грязным мистификатором – и я вас уверяю, обязательно при содействии какого-нибудь эксперта, – тогда у нас будут большие неприятности. И я имею в виду не финансовый или даже моральный аспект.

Уитмор сделал еще один глоток молока.

– Я говорю о более серьезных неприятностях. Помимо грязных подробностей, в этой книге много взрывоопасных политических аспектов, причем крайне нестабильных взрывоопасных аспектов. Если это подделка, у «Берн, Хирш» будут большие проблемы. И я имею в виду не с бухгалтерами или даже акционерами. Я имею в виду с Госдепартаментом. Распространение клеветнических измышлений о советских лидерах…

Он замолчал, когда официант принес еду, затем глубоко вздохнул и покачал головой:

– Нет. Прежде чем мы начнем такую игру, мне понадобится нечто большее, чем просто положительное заключение какого-нибудь умника из Гарварда и парочки лингвистов. Мне нужны неопровержимые, независимые доказательства, чтобы я выложил денежки.

– Какие именно доказательства?

– Показания свидетелей. Кого-то из участников событий. Например, этого Рафика. Полковника Сарк-как-его там…

– Полковника Саркисова. Он мертв.

– Значит, кто-то другого – например, еще одного из грузинских охранников?

– Все они были убиты в июле 1953 года.

– Все до единого?

– Все до единого. В истинно римском стиле – в ожесточенном сражении с частями Красной армии при обороне имения графа Орлова под Москвой. Круль все это описал в своем меморандуме.

Уитмор сидел и ковырял свою рыбу без костей.

– Наверняка есть и другие люди – прислуга, шоферы, может быть, один из врачей? Даже одна из девушек? Они уже должны повзрослеть, но хотя бы одну из них можно заставить заговорить – за деньги. Думаю, доллар в России имеет большую покупательную способность.

Мискин одарил его заученной улыбкой.

– Вы когда-нибудь бывали в России, Чарльз?

– Не доводилось, – сказал Уитмор.

Мискин кивнул.

– Пройдут недели, месяцы, прежде чем у нас появится хотя бы малейший намек на зацепку. Но, скорее всего, КГБ доберется до нас первым и вышвырнет нас куда подальше, если не хуже. Пресса, возможно, сможет что-нибудь найти после нашей публикации, но на данный момент у нас просто нет времени. – Мискин взглянул на часы. – Мой контакт позвонит мне в четыре – в десять вечера по швейцарскому времени, – и я должен дать ему прямой ответ «да» или «нет».

– Вам придется его притормозить.

– Он очень решительный клиент. Предупреждаю вас. И его интересы представляет один из лучших адвокатов Цюриха.

– Швейцарские адвокаты – это не американские адвокаты, – сказал Уитмор. – Кроме того, машинопись у нас.

Мискин отрезал кусок красного мяса и тихо сказал:

– Только половина машинописи.

Уитмор уставился на него.

– Половина? Сай, я верно расслышал – «половина»?

Лицо Мискина приняло бесстрастное выражение.

– Чарльз, я же вам говорил, мой контакт поставил в качестве одного из предварительных условий, что только половина материала покинет Швейцарию. Он посчитал, что этого хватит для того, чтобы мы вынесли вердикт.

– А как же то, что я читал сегодня утром? Разве не вы говорили, что это дневник, охватывающий период от конца войны до его смерти – где-то в 1953 году? Я уже дочитал до осени 1951 года.

– Верно, но думаю, вы заметили, что между дневниковыми записями есть пробелы – иногда несколько дней, иногда несколько недель. Прежде чем мой визави передал мне оригинал, он предусмотрительно разделил его на две части; хронология соблюдена, и наша половина – своего рода ознакомительный фрагмент – полная настолько, чтобы прослеживалась общая канва повествования, но все же значительная часть истории опущена.

– Сукин сын, – пробормотал Уитмор, а затем добавил: – И мы не получим второй половины, пока не подпишем контракт?

– Верно.

Испещренные пигментными пятнами руки Уитмора принялись размеренно и неторопливо отбивать дробь по скатерти.

– Допустим, – проговорил он, – мы дадим ему меньше, скажем миллион наличными, и опубликуем то, что у нас есть?

Слова Уитмора как минимум показали, что он проглотил наживку.

Мискин рассудительно заметил:

– Чарльз, я бы не советовал вам так поступать. Во-первых, думаю, что он вряд ли согласится взять меньше запрашиваемой суммы, а вердикт Круля лишь укрепил его позиции. В то же время, если он решит, что мы от него что-то скрываем, он может просто предложить книгу кому-то еще. Он может даже заключить отдельные сделки в разных странах. И если кто-то из издателей опередит нас хотя бы на день, – нам крышка. Кроме того, – добавил он немного обиженно, – полагаю, будет нехорошо, опубликуй мы только часть книги, такое издание сочтут пиратским. В конце концов, мне необходимо заботиться о своей репутации.

– Хорошо, хорошо, – быстро проговорил Уитмор. – Так какова наша позиция в отношении авторских прав?

– Мы немедленно выпускаем оригинальное издание на грузинском языке – скажем, пятьсот экземпляров. На самом деле необходимые меры я уже принял. Это будет дорого, но это единственный способ закрепить эксклюзивные мировые права в рамках Конвенции об авторском праве, принятой в большинстве респектабельных стран за пределами железного занавеса.

– Кому принадлежат права сегодня? Вашему контакту в Швейцарии?

Мискин помолчал, прежде чем ответить:

– По сути да. Конечно, это не то же самое, как если бы мы имели дело с автором. Автор здесь ни при чем, и я считаю, что о каких-либо родственниках нам не стоит слишком беспокоиться. У него есть жена и сын, и они сменили фамилию. Без сомнения, их заставят выступить с обычными опровержениями клеветнических инсинуаций империализма в адрес Советского Союза и так далее, однако я думаю, они не станут поднимать шум из-за авторских отчислений, поскольку автор – массовый убийца, и он все равно мертв.

– По контракту предполагается выплата авторских отчислений?

– Нет. Полноправный владелец машинописи продает ее раз и навсегда.

– А кто сказал, что он полноправный владелец? Кто может утверждать, что он ее не украл? Или дал вам не просто копию, а одну из нескольких копий? Как там в России называется их подпольная пресса – та, что печатают на машинке и передают из рук в руки?

– Самиздат. Но здесь об этом и речи быть не может. Если бы это попало в самиздат, мы бы уже знали. Но дело не только в этом, Чарльз. В сделке такого рода необходима определенная степень взаимного доверия.

Он прервал разговор, чтобы заказать кофе и попросить счет.

Уитмор мрачно глянул на его тарелку, пустую и блестящую, словно ее вылизал кот.

– То есть вы призываете довериться совершенно незнакомому человеку в сделке на три миллиона долларов?

– Совершенно верно! – воскликнул Мискин. – Именно поэтому я считаю, что он поведет себя честно. С такими деньгами он ничего не отчебучит. Зачем ему? Ему, как и нам, не нужны запутанные юридические коллизии. Нет, ему нужна быстрая и окончательная сделка, без всяких уловок и условий. Что я и советую вам ему предложить.

– Сай, мне все равно нужно еще время, сорок восемь часов как минимум. И не говорите мне, что он не подождет, каким бы решительным он ни был. Он очень торопится. Если он так торопится, значит, где-то есть подвох – и вы можете ему прямо об этом сказать. И сегодня в четыре он вам позвонит. Каков в этом случае ваш план?

– Сегодня вечером я вылетаю в Женеву, завтра утром прилетаю и еду в «Отель дю Лак» в Веве, где встречаюсь с ним и его адвокатом. Я привезу с собой подписанный вами контракт, а также банковский чек – или банковский перевод, подтверждающий, что чек в пути. Он подписывает контракт, передает вторую половину машинописи, и сделка заключена.

– Контракт готов?

Мискин постучал по внутреннему карману.

– Все готово, кроме названия. Его я внесу, когда мы подпишем контракт. Не хочу, чтобы увидели даже наши юристы. Хватит одного названия и шепотка газетчикам о нем…

– Хорошо. Теперь послушайте. Скажите ему, что прилетите таким же рейсом завтра. Скажите, что я еще не дочитал и что мне нужно дополнительно проконсультироваться с Крулем – обычная задержка. Ведите себя спокойно – ничего такого, что могло бы вызвать у него подозрения, просто дайте ему понять, что мы проявляем осторожность. В конце концов, он выбрал нас, и если хоть немного проницателен, то не будет ожидать от нас безоглядной доверчивости. И еще одно, – добавил Уитмор, когда официант принес им кофе. – Вы уверены, что мы первые в его списке? Не хотелось бы думать, что он торгует этим товаром где-то еще.

С улыбкой притворного смирения Мискин развел руки ладонями вверх.

– Чарльз, как я уже вам говорил, судить мы можем только с его слов. Однако считаю, можно смело предположить, что он начал с самого верха.

Уитмор принял скрытый комплимент коротким кивком, затем встал, не притронувшись к кофе.

– Хорошо, Сай. Летите завтра. А пока, когда будете разговаривать со своим контактом, проверьте, откуда поступил звонок, и попытайтесь выяснить, где он остановился.

Он повернулся и, сопровождаемый группой официантов, исчез. Мискин слишком поздно сообразил, что Уитмор ушел, не подписав контракт, – осторожный старый пройдоха захотел, чтобы его сначала прочли его собственные юристы, со всем мелким шрифтом.

Вернувшись в свой кабинет в здании коричневого камня на Восточной Сорок четвертой улице, служившем штаб-квартирой фирмы с ее основания в 1892 году, Мискин налил себе крепкий шотландский виски, разбавил содовой и сел ждать звонка из Европы.

Точно в назначенное время зазвонил его личный телефон, номер которого не был указан в справочнике, поэтому соединение шло не через офисный коммутатор. Мискина немного раздосадовало сообщение телефонистки, что звонок с номера в Анси, Франция, за счет вызываемого абонента. Он принял звонок и услышал высокий с сильным акцентом голос:

– Мистер Мискин?

– Говорите.

– Это Грегори. Мистер Мискин, все в порядке?

– Все в порядке, мистер Грегори.

– Вы поговорили со своим начальником?

– Поговорил.

– Значит, вы будете завтра в Женеве?

– Минутку, мистер Грегори. Есть пара моментов…

– Что именно? Все улажено?

– Надо уточнить парочку мелочей.

– Мелочей? Каких мелочей?

– Моему начальнику нужно обсудить это с профессором Крулем…

– Круль! – Голос сорвался на металлический визг. – Его что-то не удовлетворяет?

– Профессора Круля все удовлетворяет, – терпеливо пояснил Мискин. – Просто в таких делах нельзя торопиться…

– Ваш начальник показывает материал другим людям! – крикнул голос. – Ладно, если Круля недостаточно…

– Не могли бы вы дать мне договорить? – спросил Ми-скин.

Повисла напряженная пауза.

– Все будет улажено в обычном порядке. В субботу утром.

– В субботу банки закрыты!

– Не заботьтесь о банках, – успокоил Мискин. – Банки – это наша забота. Просто подготовьте – вместе с вашим адвокатом – все необходимые документы, и мы все вместе подпишем контракт, как послушные мальчики.

– Мистер Мискин, – голос стал тише, – если начнутся какие-либо неприятности, какие-либо махинации…

– А теперь послушайте, мистер Грегори, я представляю…

– Вы американский бизнесмен, а я продаю вам нечто такое, что стоит дороже золота. Если вы попытаетесь меня одурачить…

– Мистер Грегори, вы пьяны?

Снова металлическая пауза.

– Это не ваше дело! Нет, не пьян, а напиваюсь. Значит, вы прилетите в субботу утром. То же время, то же место? И без фокусов!

Мискин устало усмехнулся себе под нос.

– Без фокусов, – повторил он. – И кстати, я хотел бы знать, как с вами связаться, если возникнет неотложная необходимость.

На мгновение связь оборвалась, словно чья-то рука закрыла микрофон. Затем голос произнес:

– Мистер Мискин, я перезвоню вам в офис, чтобы уточнить. Завтра в полдень по нью-йоркскому времени.

– Мистер Грегори, где вы остановились?

– Я переезжаю с места на место, – поспешно произнес голос. – Значит, эта задержка – эти моменты с Крулем…

– Простите, мистер Грегори, я все вам объясню при встрече. До свидания.

Он услышал еще один всплеск металлического треска и повесил трубку. Теперь оставалось только ждать.

Пока Мискин препирался по телефону с Грегори из Анси, Чарльз Уитмор отправился в ресторан отеля «Сент-Реджис» на назначенную утром встречу с высокопоставленным чиновником Министерства финансов. Последние припозднившиеся за обедом посетители, громко смеясь и тревожно озираясь, разошлись. Они остались одни.

Компаньоном Уитмора был Майк Сэнгер, рослый, благообразный, в светло-сером костюме и нейтральном галстуке. Он возглавлял отдел по борьбе с фальшивомонетничеством, уклонением от уплаты налогов и крупномасштабным международным мошенничеством, по роду деятельности тесно сотрудничая с полицией большинства западноевропейских стран. Именно в этом своем качестве, а также как близкий друг семьи, с которым можно договориться о встрече, предупредив всего за несколько часов, он и понадобился Уитмору, который сразу перешел к делу.

– Майк, как я уже говорил по телефону, дело крайне деликатное и конфиденциальное. Три недели назад наш главный редактор в издательстве «Берн, Хирш» – его фамилия Мискин – был в Европе, на книжной ярмарке «Книготрах» в Монтрё. Звучит совсем не по-швейцарски, но, похоже, именно так сейчас ведут дела в книжном мире. В последний день Мискин был в своем номере, когда ему позвонили из вестибюля. Какой-то иностранец сказал, что у него есть настоящая сенсация. Оказалось, что это некий восточноевропеец – поляк или русский. У Мискина, чья семья родом оттуда, чутье на таких людей. Парень был очень взволнован и нервничал – представился просто Грегори и сказал, что был в Вене, где завладел документом, вывезенным контрабандой из Венгрии. Не сказал, как именно, – просто сказал, что хочет его продать. Цена была и остается три миллиона долларов.

Он принялся размешивать свой чай без сахара. Сотрудник Министерства финансов ждал, чувствуя, что впервые за всю свою карьеру старик оказался на незнакомой, даже опасной территории.

– Короче говоря, – продолжал Уитмор, – этот документ якобы представляет собой личный дневник Берии, начальника полиции при Сталине.

Сэнгер присвистнул:

– Должно быть, очень интересно! Если он подлинный.

– Вот тут-то, Майк, мне и нужна твоя помощь.

– Совет или содействие?

– И то и другое. Я в затруднительном положении. На следующий день, перед вылетом домой, Мискин встретился с Грегори и его адвокатом – какой-то шишкой из Цюриха по фамилии Деттвайлер. И даже он, похоже, не до конца посвящен в природу материала и присутствовал просто ради того, чтобы засвидетельствовать подпись Мискина при получении машинописи или, скорее, половины машинописи. Текст на грузинском языке – языке, не похожем ни на европейские языки, ни на русский. Лично я никогда об этом языке не слышал. У Мискина возникли проблемы с переводом, в особенности потому, что перевод требовалось сделать в строжайшей секретности.

Как бы то ни было, Мискин показал материал профессору Крулю в Гарварде, тот, воздержавшись от окончательного суждения, заявил тем не менее, что считает его подлинным. А Грегори торопит. Он хочет, чтобы сделка была заключена в субботу утром, когда Мискин прилетит – формально для подписания контракта. В противном случае Грегори попытается найти другого покупателя. Конкуренция может оказаться весьма жесткой.

Сэнгер усмехнулся:

– Я бы сказал, что да! Ты, разумеется, уже прочел?

– Большую часть. Читается как порнографическая история ужасов. Изнасилования, убийства, надругательства над маленькими девочками – этот парень творил что хотел. Или писал, что творил такое. Добавлю, Майк, что там много политики, включая весьма компрометирующие подробности о нынешних кремлевских лидерах.

– Похоже на чисто коммерческую штуку, – доставая трубку в кожаном чехле и кожаный кисет, сухо заметил Сэнгер. – Или, возможно, слишком коммерческую, чтобы быть подлинной?

– В этом-то и проблема. Дело в том, Майк, что я в затруднительном положении. Если рукопись действительно подлинная – какой бы грязной она ни была, – я просто не могу упустить такой шанс. Вместе с тем, если окажется, что она не подлинная, сама природа материала способна взорвать «Берн, Хирш», и потребуется немало времени, чтобы собрать обломки.

Сэнгер принялся набивать трубку табаком.

– И ты хочешь моего совета?

– Мне может понадобиться нечто большее, чем просто совет, – сказал Уитмор.

– Верно. Ты говоришь, что решение нужно принять к субботе, что означает перевод денег в понедельник. Сначала я бы попытался получить еще одно заключение, но только не советолога. По мне, материал лучше показать психологу – кому-то, кто хорошо знаком с политическим контекстом и мог бы дать взвешенную оценку того, стал бы такой человек, как Берия, вообще писать подобные дневники. Я их не читал, но кажется нетипичным для шефа тайной полиции собирать, судя по всему, крайне компрометирующие доказательства против себя. Возможно, в случае человека, на руках которого кровь миллионов, им двигал непреодолимый импульс признаться, выговориться, даже рискуя тем, что разглашенные в дневнике тайны станут известны потомкам.

Уитмор нетерпеливо заерзал и сказал:

– Ладно, психотерапевтическая сторона вопроса может подождать. Сейчас мне нужны факты. Возможно ли, удастся ли тебе получить какую-то информацию об этом парне, Грегори, – кто он, где живет, чем занимается – к утру субботы?

Сэнгер затянулся дымом из трубки.

– К утру субботы, Чак? Ты просишь невозможного. Если только Грегори – его настоящее имя и он иностранец или беженец, тогда у швейцарцев есть на него досье. Или у австрийцев. Ты сказал, что материал он получил в Вене?

– Верно. И Мискин упомянул, что он свободно говорил по-немецки с адвокатом.

– Хорошо, я попрошу наших людей провести проверку повсюду – у швейцарцев, австрийцев, западных немцев, французов, британцев. Ничего особенного, просто личная просьба. Мы делаем это постоянно.

Он достал блокнот.

– Во-первых, где состоится встреча в субботу?

– «Отель дю Лак», Веве, в полдень. Он должен позвонить Мискину сегодня в четыре часа дня. Перед отъездом я уточню, откуда был звонок. Возможно, он даже сейчас живет в этом отеле, причем совершенно открыто.

– Возможно, – согласился Сэнгер. – Если он дилетант и действует честно. Но предположим, что он профессионал, и пока даже не важно – добросовестный или фальсификатор. В подобной сделке могут быть самые разные темные мотивы. Не только обычная корысть, но и далекоидущие политические замыслы. Либо попытка дискредитировать неосталинистские элементы в современной России, либо, как ты говоришь, заговор с целью подорвать всю структуру власти в советском блоке. Прошлые связи с Берией все еще могут означать политическую смерть для многих влиятельных людей в этой стране. Вот почему всем, кто замешан в этом деле, следует быть крайне осторожными.

Он помолчал, с сомнением глядя на старика поверх трубки. Он знал, что политические взгляды Уитмора крайне консервативны, тонкие различия между разнообразными враждующими группировками внутри мирового коммунизма были ему совершенно неведомы.

Уитмор, похоже, это понимал, поскольку, когда он заговорил, в его голосе звучало определенное смирение.

– Я бизнесмен, а не политик. И сейчас не в состоянии дать полную оценку политической ситуации. Но если это кого-то беспокоит, то будет достаточно времени, чтобы разобраться с этим аспектом до публикации. Я оперирую цифрами и фактами. А цифры достаточно просты – три миллиона к утру понедельника. Сейчас мне нужно больше фактов. А что насчет банковской стороны? Даже если мы не сможем найти этого Грегори до крайнего срока, сумеем ли мы как-то следить за ним в дальнейшем?

– Через номерной швейцарский банковский счет? – Сэнгер снова принялся за свою трубку. – Там мы будем иметь дело со святая святых. Ты же знаешь, как у швейцарцев – клиент всегда прав, если он оплачивает счет.

– Я думал, нам удалось немного смягчить требования швейцарцев – открыть некоторые из этих номерных счетов перед сотрудниками нашей налоговой службы?

– Верно. Но только в отдельных крайних случаях и обычно только после предъявления обвинения Большим жюри. Но в данном случае, даже если бы мы смогли доказать мошенничество, я сомневаюсь, что удалось бы квалифицировать это как преступление, за которое предусмотрена экстрадиция, – если, конечно, Грегори или кто-либо из его сообщников, если таковые у него есть, не окажутся гражданами США.

– Хорошо. Но этот парень, Грегори, сначала должен открыть счет?

Сэнгер кивнул.

– Так как же он его откроет?

– Деньгами. Как и в любом другом банке – только у швейцарцев еще проще.

Уитмор нетерпеливо махнул рукой.

– Слушай, Майк, не держи меня за дурака. Я говорю о формальностях – удостоверении личности и все такое. Бога ради, не заявится же он просто с чемоданом, набитым деньгами!

Сэнгер невозмутимо попыхивал трубкой.

– Он указал какой-нибудь конкретный банк?

– «Фолькскантонале банк», Цюрих. У них есть филиал в Нью-Йорке.

– Я их знаю. Одна из небольших швейцарских компаний, не из тех банков, которые до сих пор сотрудничали с налоговой службой.

– Так какие документы нужны Грегори, чтобы представиться, не называя при этом своего настоящего имени?

– Всего лишь адресованное ему лично письмо-представление, и он должен предъявить его в присутствии своего швейцарского адвоката.

– Достаточно одного имени – Грегори?

– Он может назваться Иосифом Сталиным, им все равно, важно не имя, а номер. Для получения банковского перевода достаточно просто имени Грегори.

– Полагаю, – медленно произнес Уитмор, – твои связи с ЦРУ здесь не помогут?

Сэнгер рассмеялся.

– Ради бога, ради бога, не вмешивай в это дело их! Если они пронюхают об этом, то захотят заключить сделку сами и, скорее всего, все испортят. Так что, если тебе нужна моя помощь, Чак, надо понимать, что я не сотрудничаю с «Компанией», как они себя называют.

Уитмор помрачнел.

– Значит, у меня не так много вариантов?

Сэнгер выбил трубку.

– У нас есть надежный человек в Женеве, а также в Вене. Думаю, сегодня вечером уже ничего не удастся сделать, но завтра мы выясним, кто такой Грегори, если это его настоящее имя. И я прикажу проследить за твоим Мискиным, как только он приземлится. У тебя есть номер его рейса?

Уитмор назвал номер.

Сэнгер закрыл блокнот, и они оба встали.

– Я просто позвоню Мискину, – сказал Уитмор, – спрошу, узнал ли он, где остановился Грегори.

Через пару минут он вернулся, еще мрачнее.

– Нет. Он звонил из Анси, Франция. И он переезжает с места на место. Если, конечно, Мискин говорит правду.

Сэнгер кивнул и протянул руку.

– Пока, Чак. И не волнуйся слишком сильно. Предоставь это дело мне. Как только что-нибудь выясню, я тебе позвоню.

Сэнгер позвонил Уитмору на следующий день около пяти.

– Боюсь, с Грегори какая-то лажа. За последние несколько дней никто с таким именем не зарегистрировался ни в одном швейцарском отеле или пансионе, и ни в одном из крупных отелей Грегори не забронировал мест на предстоящие выходные. Во всех остальных странах тоже ничего не нашли.

Уитмор только хмыкнул и ничего не ответил.

– У тебя есть что-нибудь новое, Чак?

– Нет.

– Ну, я буду на связи.

Уитмор долго сидел, уставившись на обтянутую кожей столешницу. Полчаса назад он дал Мискину последние указания: выплатить Грегори при первой подписи только десять процентов от запрашиваемой цены – триста тысяч долларов, что будет означать месячный опцион на приобретение права на покупку. Уитмор рассудил, что это даст «Берн, Хирш» время еще раз проверить книгу, а также дождаться дополнительных доказательств, которые могли бы прояснить ситуацию. В контракте оговаривалось, что по истечении тридцати дней издательство «Берн, Хирш» сможет отказаться от права на покупку, если будут представлены доказательства, ставящие под сомнение подлинность произведения. Одновременно Грегори на этот срок обязуется не продавать права третьим лицам.

В глубине души Уитмор был недоволен. Раньше, пока «Берн, Хирш» выпускали от силы одну действительно прибыльную книгу в год, это всех устраивало. Политические книги в любом случае не были их коньком, если только политика не была абсолютно благопристойной или не относилась к древней истории. А дневник товарища Лаврентия Павловича Берии, как ни посмотри, явно далек и от того, и от другого.

В 10:20 утра в субботу борт авиакомпании «Транс уорлд эйрлайнс» с Саем Мискиным приземлился в аэропорту Куантран, Женева. Пьер Жадо из Федеральной финансовой полиции наблюдал за посадкой лайнера с обзорной террасы воздушной гавани и направился в зону прибытия, где шеф иммиграционной службы кивнул ему, когда его объект прошел контроль.

Из самолета Мискин вышел бодрой походкой. Опохмелившийся половиной бутылки шампанского «Вдова Клико брют», он был свежевыбрит и готов к любым вспышкам гнева Грегори. Таможенный и иммиграционный контроль он прошел без происшествий, а весь его багаж состоял из дорожной сумки «Луи Вуиттон» и черного дипломата. Выехав из аэропорта, такси свернуло на автостраду, идущую вдоль озера в сторону Лозанны.

Мискин был собран, но доволен. Даже погода, казалось, сулила успех: после удушающей манхэттенской жары воздух был чистым и бодрящим. В Веве пахло свежесрезанными цветами, а улицы были чисты, как надраенные полы. Было всего 11:30. Сумку с вещами он оставил на стойке регистрации «Отель дю Лак» и выпил кофе и мартини в баре. На ночь у него забронирован номер в «Отель де Берг» в Женеве и билеты на завтрашний вечерний рейс обратно в Нью-Йорк.

Дверь расположенного наверху номера 96 открыл невысокий, крепко сбитый мужчина с черной бородой.

– Мистер Мискин! Вы пунктуальны. Добро пожаловать!

Мискин его в первое мгновение не узнал. Представившийся ему как Грегори был одет в тот же блестящий синий костюм, что и при их последней встрече, но борода была новой. К тому же она была бутафорской. Мужчина вспотел, и она начала отклеиваться под ушами. Мискин задумался, сказать ему об этом или нет. Переговоры с таким, как Грегори, непростое дело даже при обычных обстоятельствах, переговоры же с ним, устаивающим подобный нелепый маскарад, грозили обернуться трагикомическим фарсом. Ми-скин боялся рассмеяться, а переговоры о трех миллионах долларов – это совсем не смешно.

Но прежде чем он успел что-то сказать, Грегори схватил его за руку и представил мужчине, сидевшему у окна.

– Вы, конечно, знаете герра Деттвайлера? У нас есть для вас хорошее шампанское. Или вы предпочитаете виски? Сам я пью зубровку – польскую водку, настоянную на травах, очень бодрит в это время суток!

Его огромная туша суматошно кружила вокруг Мискина, чуть его не завалив, когда он закрывал дверь.

Деттвайлер медленно поднялся с кресла и пожал руку.

– Рад вас снова видеть, мистер Мискин. Хорошо долетели?

– Отлично, – осклабился Мискин. – А у вас все в порядке, мистер Грегори?

Грегори тяжело подошел к кофейному столику, где в ведерке со льдом стояла открытая бутылка шампанского.

– Все просто шикарно! – воскликнул он с жутким американским акцентом. – Хотите шампанского? – снова спросил он и, не дожидаясь ответа, налил бокал себе, потеряв половину содержимого в луже пены. Потом наполнил доверху, снова перелив столько же, бокал Мискина и долил в свой бокал из желтовато-зеленой бутылки, уже, как опасливо отметил Мискин, более чем наполовину пустой. Швейцарский адвокат усадил Мискина, а Грегори оставался на ногах, постоянно шагая по комнате.

– Я не вижу причин, почему бы нам не приступить к делу немедленно, – сказал Деттвайлер. – Все необходимые документы при вас?

Мискин похлопал по дипломату у себя на коленях.

– Но сначала я хотел бы попросить мистера Грегори представиться полным именем, – усмехнулся Мискин. – В конце концов, не могу же я и дальше называть вас мистер Грегори? Это как-то глупо.

– Почему глупо? – Грегори застыл на месте и уставился на него сверху вниз покрасневшими слезящимися глазами навыкате.

Мискин пожал плечами.

– Ну, и каково ваше полное имя?

– Джон. Джон Грегори.

В его голосе звучал вызов.

– Ведь это не настоящее ваше имя? – спросил Мискин, на этот раз лишь с тенью улыбки.

– Если я говорю вам, что это мое настоящее имя, по какому праву вы мне не верите? – произнес Грегори с усилившимся от волнения акцентом.

Мискин взглянул на Деттвайлера.

– Этим именем будет подписан контракт, я правильно понимаю?

Швейцарец кивнул.

– Да.

Мискин сжал губы.

– Я не хочу создавать проблем, – сказал он, все еще глядя на адвоката, – но, как я ясно дал понять на нашей последней встрече, мои работодатели настаивают на том, чтобы точно знать, с кем они имеют дело. Три миллиона долларов – это очень большая сумма, чтобы отдать ее совершенно незнакомому человеку.

– Господин Мискин, – произнес Деттвайлер таким тихим голосом, что Мискину пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова, – я считаю, в ходе нашей последней встречи это стало предельно ясно, мой клиент выступает исключительно как агент – единственный агент в отношении рассматриваемой собственности. Если вы уверены в подлинности этой собственности, проводить персональные расследования нет необходимости. Я выступаю как адвокат мистера Грегори и в этом качестве буду говорить от его имени.

Мискин отпил шампанского.

– Хорошо. Тем не менее, герр Деттвайлер, думаю, мне нет нужды вас предупреждать, что, если с этой сделкой что-то пойдет не так, вам придется отвечать перед «Атлантик нэшнл энд дженерал», а они чертовски влиятельны, даже здесь!

На лице адвоката не дрогнул ни один мускул.

– Надеюсь, вы мне не угрожаете? – тем же ровным тихим голосом спросил он, и Мискин наклонил голову. Он начинал получать удовольствие от происходящего.

– О, я никому не угрожаю, герр Деттвайлер. Я оставляю это на усмотрение своих работодателей. И если вы, как утверждаете, адвокат мистера Грегори, то меня это вполне устраивает. Но я хотел бы вам напомнить, что ваш доверитель и вам отнюдь не все рассказал.

– Что вы имеете в виду?

– Он ведь не рассказал вам, что это за собственность?

Швейцарец бросил быстрый взгляд на Грегори, как раз допившего свой бокал и стоявшего, подозрительно глядя на Мискина.

– Мы так не договаривались! – закричал Грегори. – В прошлый раз мы все это уже обсуждали. Вы говорите, что не хотите проблем, а сами их создаете!

– Ладно, ладно.

Мискин был удовлетворен, ему удалось посеять у Деттвайлера сомнения, которые позволят ослабить альянс, и отныне швейцарец будет выступать скорее как арбитр, нежели противник. Даже один Грегори доставит немало хлопот, когда дело дойдет до десятипроцентного опциона.

Мискин открыл дипломат, достал перевязанную красной лентой папку и извлек из нее письмо, напечатанное на фирменном бланке «Атлантик нэшнл энд дженерал», подписанное Уитмором.

Грегори стоял над ним, тяжело дыша.

– Мне позвонить в банк?

Мискин посмотрел на часы.

– Боюсь, банки закрыты.

– Наш открыт.

Мискин взглянул на него со своей обычной вежливой улыбкой.

– Мистер Грегори, этом нет необходимости. Банковский перевод завершится не раньше утра понедельника.

– Понедельника! Вы же говорили, что самое позднее – сегодня, в субботу!

Грегори взмахнул своими ручищами и беспомощно уставился на Деттвайлера, который, в свою очередь, посмотрел на Мискина.

– Все в порядке, джентльмены, не паникуйте. Просто небольшая заминка с валютным контролем. – Мискин одарил их самой лучезарной из своих улыбок. – Даже в Соединенных Штатах, знаете ли, существует несколько правил, касающихся перевода крупных денежных сумм из одной страны в другую.

– Было бы лучше, – сказал Деттвайлер, – если бы вы предупредили нас заранее.

Мискин пожал плечами и снова взял письмо.

– Я также должен предупредить, – начал он, – что мои работодатели внесли определенные изменения в наш первоначальный вариант…

Пока он говорил, Грегори потянулся и выхватил письмо у него из рук.

– Минуточку, мистер Грегори! – вскочил Мискин. – Верните письмо, вы его помнете. – Теперь уже он обратился за помощью к швейцарцу.

Деттвайлер кивнул.

– Мистер Грегори, верните, пожалуйста.

Мискин взял письмо и снова сел, разгладил его на коленях, после чего передал Деттвайлеру. Швейцарец, не выражая никаких эмоций, прочел письмо до конца и уже собирался его вернуть, как Грегори снова выхватил его уже у него из рук, все так же стоя, пробежал глазами и покраснел.

– Твою мать! – Грегори, видимо, непроизвольно выругался по-русски, следующие три слова вырвались у него в яростном реве и брызгах слюны: – Триста тысяч долларов! – Не в силах вдохнуть от гнева, он уставился на Деттвайлера. – Это чертово надувательство! Три миллиона – мы так договаривались! – Он резко повернулся к Мискину и помахал письмом перед его лицом. – Мерзкий, грязный трюк – вы, американские бизнесмены, вы все одним миром мазаны! Вороватые псы, вцепившиеся в кость! Но вы ничего не получите. – Он громко захохотал. – Вы ничего не получите, потому что мы передадим материал в другое место. Деттвайлер, звоните в Берлин, Париж, Лондон, Милан и большим японским парням. Отдельные сделки со всеми ними. И мы скажем этим американским псам…

– Не глупите, – перебил Мискин, повернувшись к швейцарцу. – Герр Деттвайлер, думаю, вам лучше сказать своему доверителю, что даже крупные американские корпорации не привыкли передавать три миллиона долларов без определенных гарантий…

– Гарантии! – взревел русский. – У вас есть эта чертова машинопись – у вас экспертное заключение Круля! Чего вам еще надо? Чтобы контракт подписал призрак Берии?

– Заткнитесь, – оборвал его Мискин, бросив быстрый взгляд на Деттвайлера, но лицо адвоката оставалось бесстрастным. – И снимите эту проклятую бороду! – добавил он. – Кого вы пытаетесь обмануть?

Грегори закатил глаза и моргнул.

– Это на случай фотографов, – пробормотал он, повернулся и, спотыкаясь, вышел в соседнюю комнату.

Они молча ждали, пока Грегори не появился снова, вытирая лицо. На его потной щетине все еще висели несколько кусочков резинового клея, как сухое желе.

– Издательство «Берн, Хирш», – оставаясь вполоборота к адвокату, произнес Мискин, – предлагает тридцатидневный десятипроцентный опцион. Деньги останутся у вашего доверителя, даже если мы ничего не опубликуем. Думаю, даже он не сможет возразить, что это разумно.

К его удивлению, Грегори молчал.

– Недовольство мистера Грегори мне понятно, – сказал швейцарец. – Насколько я понимаю, вы не об этом договорились по телефону из Нью-Йорка.

– Боюсь, герр Деттвайлер, ваш доверитель ввел вас в заблуждение. Я никогда не обсуждаю сделки по телефону. Мы так не работаем. И в настоящий момент решения принимаю не я, а мой непосредственный начальник. – Мискин постучал по письму в руке.

Грегори опрокинул еще стакан зубровки, споткнулся, и струйка потекла по подбородку.

– Вы говорили, три миллиона. В Монтрё вы сказали, что у вас книга, которая стоит, наверное, десять миллионов, – уникальная, бесценная. А теперь вы меня предаете!

Он остановился, пробормотал что-то по-русски, потом подошел к столу и схватил телефон.

– Сделка отменяется! – крикнул он через плечо Мискину.

– Идиот, положите эту штуку, – устало произнес Мискин.

Грегори остановился. В наступившей тишине из трубки, которую он все еще держал в руке, донесся звук, похожий на жужжание пойманной осы.

– Положите, – сказал Деттвайлер.

Грегори заколебался, словно раздумывая, не грохнуть ли трубку о край стола. Затем медленно положил ее на рычаги.

– Грегори, нам лучше сразу кое-что прояснить, – обратился к нему Мискин. – Я не шучу. Половина материала находится в Нью-Йорке, что дает нам на него определенные права. Поэтому, прежде чем звонить в Париж, Милан и Токио, помните, что вы будете предлагать подержанный товар. Голландские аукционы никому не нравятся, и, если они все еще хотят заполучить материал, у них будут проблемы – наши юристы в Нью-Йорке об этом позаботятся. – Он сделал паузу и отпил шампанского. – Грегори, у вас хорошая сделка. Не испортите ее сейчас. Второго шанса у вас может и не быть.

Поведение русского изменилось: он присмирел, стал почти кротким, неуклюже перебирая руками, пока Мискин передавал контракт Деттвайлеру.

– Возможно, вам лучше ознакомиться с ними. Но сначала, ради вашего доверителя, я думаю, мне следует подробно изложить некоторые условия, которые мы намеренно опустили в контракте.

– Условия? Еще условия? – спросил Грегори.

– Пока мы не выдвигали никаких условий, – напомнил Мискин, – кроме как предоставить вам возможность тридцатидневного опциона, и я могу сказать вам, что мне пришлось побороться, чтобы добиться этого.

Грегори стоял, крутя в одной руке свой крошечный стаканчик и взъерошивая волосы другой, но ничего не говорил.

Мискин продолжал:

– Поскольку мистер Грегори отказывается рассказывать нам что-либо о себе, мы, очевидно, должны настаивать на предоставлении каких-либо неопровержимых доказательств подлинности материала.

– У вас есть доказательства Круля, – сказал Грегори.

– У нас есть мнение Крулла, – деликатно поправил Ми-скин. – И, несомненно, мы могли бы найти других, столь же авторитетных экспертов, которые могли бы ему возразить. На самом деле тот факт, что мы до сих пор этого не сделали, свидетельствует о нашей вере в этот материал.

Он сделал паузу. Деттвайлер сидел совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, словно салфетки.

Мискин повернулся к Грегори.

– На нашей последней встрече вы сказали, что получили материал в Вене от источника в Венгрии. Нам нужно узнать об этом источнике. И как он вообще попал в Венгрию. Предположительно, из России?

Пока он говорил, Грегори подошел ближе, и Мискин почувствовал его запах – смесь пота и одеколона. Грегори вздохнул и сел на диван между ними. Мискин заметил, что он немного расслабился.

Деттвайлер сказал:

– Вы не упомянули об этих условиях на нашей первой встрече.

– На нашей первой встрече я не мог знать, какие условия выдвинут мои работодатели. – Мискин оглянулся на Грегори. – Добавлю, что ни одно уважаемое издательство – уж точно ни одно из тех, кому вы собирались позвонить, – не возьмется за этот материал без каких-либо четких гарантий его происхождения и того, как он сюда попал.

Грегори испуганно уставился в пол, его большие ботинки крокодиловой кожи зашаркали под кофейным столиком.

– Как он попал из Венгрии, не важно, – наконец сказал он. – Его вывез в багаже западный турист. Риск был минимальным. Летом в Венгрии так много туристов, что пограничники почти никого не обыскивают.

– Как он это раздобыл?

– У кого-то в Будапеште.

– У кого?

Последовало молчание.

– Мне необходимо знать, мистер Грегори, в противном случае я не уполномочен подписывать этот контракт.

Русский пошевелился и одной рукой тщетно попытался пригладить волосы, затем вытащил из кармана толстый конверт, который сунул Мискину, словно оружие. На лицевой стороне красными буквами было написано: «С. Мискину, эсквайру. Лично и конфиденциально».

– Внутри находится аффидевит – письменное показание под присягой – документ, подписанный моим близким другом, венгром. Это очень ценный документ. – Он сделал паузу. – Мистер Мискин, сейчас мы говорим не как бизнесмены, а как люди. Если имя этого человека когда-нибудь всплывет, последствия будут ужасными. Думаю, мне не нужно вам об этом рассказывать.

И Мискин сочувственно кивнул.

– Он очень хороший человек, – продолжал Грегори, – старый коммунист, который воевал в Испании вместе с Палом Малетером, генералом, расстрелянным после восстания 1956 года. На войне этот человек сражался в Красной армии и был награжден орденом Ленина. Затем занимал высокий пост при венгерском коммунистическом режиме до чисток в начале пятидесятых годов, когда был разжалован и заключен в тюрьму. Он вышел на свободу в 1955 году. Сейчас он на пенсии и пишет стихи.

– Он вывез этот материал из России?

– Да.

Короткие пальцы Грегори ковыряли клей под ушами.

– Все это есть в аффидевите.

Мискин сидел, держа в руках конверт, но не собирался его открывать. Наконец он сказал:

– Это старый коммунист-отступник, отсидевший срок в тюрьме. И все же ему разрешили въехать в Москву. Как такое возможно?

– Все это есть в аффидевите, – снова сказал Грегори.

– А его имя?

– И его имя тоже.

– И все это вы получили от туриста, от того парня, который привез это в Вену?

Грегори кивнул.

– Как вы вышли на этого туриста?

– Он мой старый друг.

– А венгр?

Грегори налил себе шампанского.

– Я его знаю – это все, что имеет значение. Детали не важны.

– Все важно, – возразил Мискин.

Грегори пожал плечами.

– Я встретил его в Москве – давным-давно. Мы регулярно переписываемся.

– Хорошо. И что он за это получил – солидные комиссионные?

У Грегори от удивления отвисла челюсть.

– Боже мой, нет! Он не какой-то торгаш – он сделал это из идейных соображений! Вы читали этот материал и знаете, что в нем написано, – это последний гвоздь в гроб сталинизма. Когда его опубликуют, эти старые сталинистские свиньи больше никогда не посмеют поднять головы. Вот почему мой друг это сделал – не ради ваших чертовых долларов!

– Но с вами все иначе? Вы действительно жаждете этих долларов?

– Это не одно и то же, я бизнесмен!

Грегори вскочил и снова принялся расхаживать по комнате, расплескивая шампанское по ковру.

– Хорошо, – сказал Мискин. – Теперь об этом западном туристе. Нам нужно знать его имя.

– В этом нет необходимости. Он профессионал – ему нужно беречь свою репутацию.

– Черт возьми, у него есть репутация! С каких это пор здесь считается преступлением контрабанда рукописей из-за железного занавеса?

– Ба, да вы ничего не понимаете!

Грегори, топая, вернулся к дивану.

– Когда всплывает такое, всегда появляются грязные истории. Эти кремлинологи – своего рода академическая мафия: они ненавидят любого, кто пришел извне, любого, кто угрожает их положению. Они выдумывают заговоры, как в случае с Солженицыным. Они были в ярости из-за того, что не смогли заполучить его себе, поэтому, чтобы его скомпрометировать, распространяли самые грязные слухи – что его книги были подброшены на Запад КГБ.

– Предоставленная вами информация будет рассматриваться в абсолютной тайне. Даю вам слово, – сказал Мискин.

И к его облегчению, русский сел.

– Все довольно просто, – продолжил он. – Вам достаточно будет сказать, что информация поступила из одной из стран-сателлитов СССР от строго засекреченного источника. Общественность не настолько глупа в таких вопросах. На самом деле подозрения у людей возникнут, если им рассказать слишком много.

Мискин сидел, теребя запечатанный конверт.

– Хорошо, забудем на время о контракте. Только вот это, – он кивнул на конверт, – нам нужно проверить. Это будет сделано с максимальной осмотрительностью, не беспокойтесь. Вашему человеку нечего бояться. Но я должен предупредить вас, мистер Грегори, – и он многозначительно взглянул на Деттвайлера, – если что-то не будет соответствовать, возникнут проблемы. Более того, мы будем рассматривать это как явное нарушение контракта.

– Нет, нет, вам нечего бояться! Все будет в порядке! – воскликнул Грегори. – Только предупреждаю вас: если имя этого человека когда-нибудь всплывет – хоть одно слово в прессе, и я доберусь до вас, мистер Мискин! Я, черт возьми, доберусь до вас и сверну вашу чертову шею!

Мискин решил отнестись к угрозам спокойно.

– Я учту, Джон. Но сначала мне нужно это прочитать. – Он помахал конвертом. – Вы не возражаете, если я воспользуюсь спальней?

Грегори кивнул в сторону двери.

– Но никаких фотокопий.

Мискин улыбнулся:

– Думаете, я ношу с собой карманный ксерокс?

Пять минут спустя он вернулся, сел и аккуратно положил конверт в дипломат под контракт.

– Хорошая история. Как я уже сказал, нам нужно будет кое-что проверить, но я думаю, этого будет достаточно, чтобы удовлетворить моих работодателей в отношении опциона.

– А что насчет крупного контракта – на все три миллиона?

– Для этого нам может понадобиться нечто большее. Что-то действительно убедительное и публичное.

– Например?

– Нам нужен свидетель. Кто-то, кто сможет выступить и категорически заявить, что эти предполагаемые дневники…

Он вовремя осекся, быстро взглянув на Деттвайлера, все еще не зная, насколько хорошо адвокат осведомлен о характере материала, Грегори был очень скрытен с ним во время их последней встречи.

– Кто-то совершенно независимый, кто сможет подтвердить под присягой и публично – прессе и телевидению, если необходимо, – что некоторые эпизоды из этой книги правдивы.

Он был готов к вспышке гнева Грегори, однако ее не последовало. Русский просто кивнул, но его лицо засветилось лукавством, как у довольного жирного кота, вылакавшего блюдце молока. Это беспокоило Мискина, он так привык к вспышкам гнева Грегори, что это внезапное спокойствие привело его в замешательство.

Мискин передал контракт Деттвайлеру.

– Возможно, вам будет интересно с ним ознакомиться. – Он повернулся к Грегори и улыбнулся, и, к его удивлению, русский улыбнулся в ответ.

– Тут не указано название, – заметил Деттвайлер.

Мискин продолжал смотреть на Грегори, его взгляд был дружелюбным и вопросительным. Русский провел рукой по губам.

– Не указано название, – повторил он. – Ах да. Нечто…

Он замялся, пытаясь подобрать английское слово.

– Неоспоримое, – сказал Деттвайлер, и Грегори энергично кивнул.

– Мне кажется, Джон, – продолжал Мискин, – что на данном этапе было бы разумно полностью ввести герра Деттвайлера в курс дела.

По роду своей адвокатской деятельности Деттвайлер явно настолько привык к подобным запутанным сделкам с иностранцами, что, возможно, стал равнодушным. Но у Миски-на был и другой мотив: он хотел склонить швейцарцев на свою сторону, поскольку все еще не до конца доверял Грегори. Произнося наставление о нелюбви издателей к голландским аукционам, Мискин блефовал – то, что большинство крупных западных издательств с готовностью вступят в весьма масштабные торги за дневники Берии, было ему прекрасно известно. Так же как и Деттвайлеру, но и ему было выгодно заключить сделку как можно быстрее.

Грегори бродил по комнате, обхватив голову обеими руками, так что волосы у него теперь стояли дыбом.

– Нам нужно, чтобы название было недвусмысленное, – сказал Мискин. – Я имею в виду для контракта. Над названием для публикации мы сможем поработать позже.

Он взглянул на Деттвайлера.

– И в названии необходимо упомянуть имя автора. Я предлагаю что-нибудь простое. Почему бы не назвать «Дневник Берии»?

Произнося эти слова, он наблюдал за Деттвайлером, однако на лице адвоката и на этот раз не отразилось ни удивления, ни интереса. Мискин снова повернулся к Грегори.

– Вас это устраивает, Джон?

– Превосходно – это будет настоящий бестселлер. Книга принесет вам неплохие деньги, мистер Мискин.

– Что ж, если мы собираемся выложить за это три миллиона долларов, я очень надеюсь, что так и будет! – парировал Мискин с многозначительной усмешкой в сторону русского.

Деттвайлер быстро и профессионально просмотрел контракт. Он задал несколько вопросов, но юристы Уитмора не оставили никаких лазеек, и в конце концов швейцарец был удовлетворен. Он вернул контракт, и Мискин разложил его в трех экземплярах на журнальном столике. Затем Мискин откинулся на спинку кресла, улыбаясь Грегори.

– Так! Теперь остаток машинописи.

Русский кивнул. Деттвайлер вошел в спальню и вернулся с портфелем, из которого достал сверток в коричневой бумаге.

– Заглянете внутрь?

Мискин пожал плечами:

– Чисто формально.

Грегори сорвал скотч, разорвал коричневую обертку и показал Мискину листы грубой пожелтевшей бумаги с уже знакомым иностранным шрифтом, выцветшим и напечатанным через два интервала, с редкими карандашными правками.

– Вам не потребуется предварительный перевод? – спросил он.

Мискин усмехнулся:

– Думаю, на данном этапе мне просто придется поверить вам на слово.

Он взял кипу бумаг, все еще в обертке, и положил ее в дипломат. Затем откинулся на спинку кресла и достал золотую ручку.

– Хорошо. Подписи, господа.

Они подписались по порядку – Мискин, Грегори, затем Деттвайлер, сначала верхний экземпляр, перевязанный красной лентой, затем три экземпляра на более тонкой бумаге, которые подписали в том же порядке. Мискин отметил, что подпись Грегори была слишком разборчивой для обычной подписи.

Закончив, русский предложил еще одну бутылку шампанского. Мискин взглянул на часы. Был почти час дня.

– Не хочу показаться невежливым, Джон, но у меня назначена встреча за обедом с одним из наших писателей, который живет на берегу озера, и я уже опаздываю! – Мискин быстро собрал контракты, оставив один экземпляр Деттвайлеру. – Извините меня, пожалуйста. И не будьте слишком строги к нашим грубым американским деловым манерам – на самом деле в душе мы все мягкие и нежные! – Он протянул руку. – Было приятно иметь с вами дело, мистер Грегори.

Жадо сидел в кресле напротив лифтов в вестибюле и наблюдал, как уходит Мискин, но не попытался пойти за ним. Ему было поручено убедиться, что первый объект, Мискин, явится на встречу с герром Деттвайлером в «Отель дю Лак» в Веве. Затем он должен был проследить за вторым объектом, который поднялся в номер Деттвайлера за полчаса до прибытия первого. По договоренности с управляющим портье должен был сообщить ему о появлении этого второго объекта.

Жадо прождал Грегори час и сорок минут. За это время он поручил портье проверить все входящие и исходящие из номера 96 звонки. Звонка пока было всего два, оба исходящие в Цюрих. Жадо связался со своим бюро в Женеве и выяснил, что это были домашний и рабочий номера Деттвайлера.

Ровно в 1:45 подошел портье и сообщил ему, что его такси ждет, – таков был заранее оговоренный сигнал о появлении его второго объекта. Жадо получил инструкции проследовать за ним до любого отеля или пограничного поста и выяснить его личность и все персональные данные. В этих инструкциях не указывалось, что объект ожидает слежку.

Он вышел на улицу и сел в машину, думая, что мужчина ждет такси, но он вместо этого прошел вдоль озера и остановился у причала для прогулочных пароходов, курсирующих между Женевой и Шильоном. Один из них уже стоял у причала, на палубе толпа отдыхающих.

Объект посмотрел на часы, затем, казалось, заколебался. Жадо проехал мимо него и припарковался в отдалении под деревьями. В зеркало заднего вида он наблюдал, как объект смотрит на озеро, по которому со стороны Шильона приближался второй пароход. И казалось, внезапно объект принял решение, пошел на причал и сел на первый пароход. К тому времени, как Жадо добрался до причала, уже подошел второй пароход, и пассажиры двинулись во все стороны; Жадо потерял объект из виду. Протискиваясь вперед сквозь толпу, Жадо опрокинул корзину женщины. Она крикнула ему по-немецки, и деликатный по натуре Жадо потратил пять драгоценных секунд на извинения.

Постепенно толпа пассажиров схлынула. На втором пароходе раздался свисток; Жадо снова увидел объект. Он был на втором судне и в берете, явно ему маловатом. Однако маскировка сработала, и Жадо задавался вопросом о ее преднамеренности, когда, держа наготове свой полицейский пропуск, снова рванулся вперед и сумел перепрыгнуть на второе судно. Загудели двигатели, судно стало отходить от другого парохода, и тут Жадо увидел объект у кормы, где расстояние между двумя судами было наименьшим. Внезапно объект с невероятной ловкостью перемахнул через перила и приземлился на палубу все еще стоявшего у причала парохода.

Жадо понимал, что попытка повторить трюк бессмысленна. Вместо этого он побежал к маленькому мостику. До берега оставалось около ста ярдов, прежде чем капитан согласился развернуться. Жадо не питал особых надежд.

Прошло целых три минуты, прежде чем он вернулся на пристань, от которой уже отчалил первый пароход. На пристани осталось лишь несколько человек, а объекта и след простыл.

Жадо вернулся в «Отель дю Лак» и позвонил в свое бюро, сведя объяснения к минимуму. По его мнению, поведение подозреваемого на лодке являлось достаточным основанием для установления наблюдения категории «B» во всех аэропортах и пограничных постах, на автомобильных и железных дорогах по всей стране. В дальнейшем, если наблюдение не принесет результатов, описание подозреваемого следует разослать во все полицейские участки, отели и пансионы.

Начальник Жадо все еще был на обеде, и прошло почти полчаса, прежде чем с ним удалось связаться, но даже тогда тот не решился одобрить такие радикальные меры без уведомления вышестоящего руководства. Поскольку были выходные, механизм связи работал медленнее обычного, и прошло девяносто минут после того, как Жадо потерял свой объект, прежде чем было отдан приказ о наблюдении.

Бюро Федеральной финансовой полиции в Женеве отправило отчет по телетайпу в Министерство финансов в Нью-Йорке в 16:20 по восточному времени. Майк Сэнгер находился на своей тридцатифутовой яхте, когда работающий по выходным дежурный офицер позвонил ему в его пляжный домик недалеко от Уэстпорта, штат Коннектикут, и связаться с ним удалось лишь гораздо позже вечером того дня. Он подключил телефон к магнитофону и попросил дежурного офицера прочитать текст с телетайпа. Через двадцать минут он позвонил Уитмору в его загородный дом недалеко от Таунс-Крик, штат Нью-Йорк, и тот молча прослушал запись.

Когда она закончилась, Уитмор простонал:

– Значит, они все испортили! Что это за полиция такая? Хвост сброшен, и парень тотчас проскальзывает сквозь сеть!

– Знаю, – вздохнул Сэнгер. Он устал, и ему меньше всего хотелось начинать защищать своих европейских коллег, тем более что он лишь оказывал старику услугу. – Признаю, Чак, на первый взгляд это выглядит не слишком хорошо. Но вспомни, ты же сам настаивал на том, что главный приоритет – это конфиденциальность. Ну, ты понимаешь. Всегда есть вероятность, что Грегори еще в Швейцарии, но если ты хочешь, чтобы швейцарцы продолжали его искать, дело придется передать на более высокий уровень. Это означает обращение в уголовную полицию, что, в свою очередь, будет означать придание делу официального характера.

– Но, согласно этому докладу из Женевы, теперь все официально! – воскликнул Уитмор. – Значит, я проиграл и в одном, и в другом.

– Пока все лишь полуофициально, – осторожно ответил Сэнгер. – Чтобы они и дальше следили за своими границами, нам придется дать им веские основания. Швейцарцам нужно думать о туристическом бизнесе. И им также не нравится, когда их торопят. И пока мы их не торопили.

Уитмор, нахмурившись, оглядел комнату с тяжелыми шторами.

– Какого черта им понадобилось почти два часа, чтобы предупредить пограничников?

– Они должны были действовать по надлежащим каналам, а в неофициальном порядке это занимало время. Швейцарцы любят делать все по правилам.

– К черту эти правила! – пробормотал Уитмор. – Просто найди мне этого Грегори. Возможно, мне придется заплатить ему три миллиона долларов. Похоже, я и так уже впутался в это дело на триста тысяч – и не государственных денег, Майк, а корпоративных!

– Хорошо, – сказал Сэнгер, – и что ты хочешь, чтобы я сделал теперь?

– Нужно, чтобы швейцарцы его нашли – и все остальные тоже. Британцы, немцы, французы, итальянцы, австрийцы – кто-то же должен знать, кто он!

Последовала пауза.

– Послушай, Чак. Мне кажется, ты поступаешь неправильно. Это все равно что подать в международный розыск еще до утра понедельника, но лишь с приблизительным описанием и даже без фотографии. А пока тебе придется придумать историю – не всю историю, конечно, но достаточно, чтобы обосновать ситуацию с точки зрения угрозы безопасности. В любом случае в это будет вовлечено огромное количество людей, и не все из них будут такими же осмотрительными, как мои контакты в Женеве. Рано или поздно, даже если ты узнаешь, кто такой Грегори, этим делом займутся ребята из ЦРУ. Их там полно. Швейцария может быть раем для большинства людей, но за этими прекрасными горнолыжными склонами скрывается множество агентов самых разных спецслужб. И как только ребята из ЦРУ начнут расследование, они его не бросят. А тебе это нужно?

Уитмен заерзал на стуле и невнятно выругался.

– А как же этот адвокат, Деттвайлер? Он наверняка сможет привести нас к Грегори.

Сэнгер закрыл глаза и сказал:

– Чак, юристы – как врачи. Если мы не сможем доказать, что преступление влечет за собой экстрадицию, мы не заставим швейцарцев нанести ему даже визит вежливости.

Воцарилось долгое молчание, затем голос Уитмора вернулся, грубый и агрессивный.

– Майк, у меня твердое намерение расторгнуть всю сделку – аннулировать контракт из-за подозрительного поведения Грегори. Швейцарцы нас поддержат?

– Ты имеешь в виду в суде?

Последовала пауза.

– Чак, ты спрашивал моего совета. Что ж, я скажу тебе прямо. Карты уже розданы, и лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это сыграть. Сделай ставку на тридцать дней, за это время тебе, возможно, удастся что-нибудь откопать. Я бы сказал, это разумный деловой риск.

Уитмор громко вздохнул в трубку:

– Что ж, Майк, похоже, мне придется поступить, как ты сказал – сделать ставку и сыграть раздачу. В любом случае спасибо.

– Извини, что не смог сделать больше. Буду на связи.

Звонок завершился.

В понедельник в 10:20 утра по швейцарскому времени в «Фолькскантонале банк» Цюриха был получен перевод из «Бэнк оф Америка» на сумму триста тысяч долларов США на имя Джона Грегори, представившегося письмом от вице-президента «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед» в присутствии Людвига Деттвайлера, адвоката из Цюриха.