Международный аэропорт Каира был темным и душным, стояла невыносимая жара, пахло пылью, мочой и дизельным топливом. У самолета была остановка на сорок минут, и нас высадили. Группа арабов втиснулась на борт со швабрами и тряпками. На взлетно-посадочной полосе и вокруг плохо освещенных зданий аэропорта стояли солдаты; у них были автоматы АК-47, изготовленные по лицензии в Чехословакии, и они равнодушно наблюдали за нами. В транзитном зале левантийцы в мешковатых брюках пытались уговорить нас купить пластиковые модели Сфинкса и фотоизображения Насера и Тутанхамона.

Молодой бармен подал нам крошечные чашечки черного кофе и, бросив на нас полный ненависти взгляд, протянул мне египетскую сдачу с десятидолларовой купюры. У Татаны и у меня было примерно по сто долларов наличными, пять тысяч долларов дорожными чеками и кредитные карты одного из крупнейших международных банков в Южной Африке.

Я уже перестал пытаться угадать, кто из пассажиров мог быть секретным агентом или даже наемным убийцей. Большинство из них выглядели состоятельными холостяками, и любой из них, насколько я знал, мог находиться на службе у ЦРУ или КГБ.

Когда мы снова поднялись на борт, в салоне первого класса появились три новых лица – двое молодых, статных африканцев и невысокий мужчина с восковым лицом и глазами навыкате, похожий на какое-то ночное животное. Свет приглушили, и следующие четыре часа мы проспали, гудя в кромешной тьме высоко над пустыней на юг по течению Нила через горы и плоскогорья Эфиопии, затем через заросли кустарника и саванны, которые покрывают великую рифтовую долину от Судана до Конго.

В пять утра мы приземлились в Найроби. Было жарко и влажно под рассветным небом, испещренным клочьями грязной мыльной пены. Кенийские пограничники выглядели опрятно и официозно в своих портупеях и фуражках с козырьками, в то время как африканцы с сонными глазами ходили по залу прилета со швабрами и ведрами. Я поменял немного денег, а седовласый африканец со шрамами на щеках, похожими на бороздки полированной стали, за шиллинг надраил мне ботинки в туалете, а другой африканец помоложе, в белом мундире и босиком, почистил мне воротник.

Из динамиков раздалось: «Рейс SR-287 в Йоханнесбург». Это должно было стать первой настоящей проверкой. Если кто-то из тех незнакомцев с самолета за нами следил, сейчас он неминуемо проявится. Потому что после того, как объявили посадку на рейс, мы с Татаной остались в аэропорту; позавтракали яичницей с беконом, запили ее кенийским кофе и услышали шум взлетающего рейса SR-287.

Зал прилета был переполнен, но я узнал только двух пассажиров, сошедших с самолета из Каира: маленькое существо с выпученными глазами и высокого мужчину в широкополой панаме, который сел в самолет в Женеве и выглядел как типичный герой одного из африканских рассказов Хемингуэя.

Мы позавтракали и подошли к стойке «Британской авиакомпании трансокеанских воздушных сообщений», где я купил два билета первого класса до Йоханнесбурга на рейс, вылетающий в 7:30. Когда объявили время вылета, я заметил персонажа Хемингуэя, шагающего по взлетной полосе к двери туристического класса. Я выглянул посмотреть, нет ли человека с глазами навыкате, как при базедовой болезни, но он, казалось, исчез.

В полдень мы приземлились в аэропорту имени Яна Смэтса в Йоханнесбурге. На борт поднялся элегантный невысокий мужчина с седой бородой, вежливо попросил предъявить наши свидетельства о вакцинации и вручил каждому из нас таможенную декларацию, в которой мы должны были отметить, везем ли «огнестрельное оружие, сильнодействующие препараты, живой груз, книги, журналы и литературу…».

Внутри терминала огромные мужчины в розовых рубашках, белых шортах и гольфах цвета хаки с невозмутимой деловитостью проверяли паспорта и багаж. Я видел, как у турникета персонажа Хемингуэя встретила привлекательная женщина средних лет и незаметно его поцеловала, пока африканец нес его сумки к американской машине. Я смотрел, как они уезжают, но не мог придумать удовлетворительного объяснения, почему он должен был пересаживаться на другой самолет и увеличивать время в пути на два с половиной часа. Конечно, могло быть какое-то совершенно невинное объяснение: что ему нужно было встретиться с кем-то в Найроби, отправить срочное сообщение, что его жена ждала рейс «Британской авиакомпании трансокеанских воздушных сообщений», а он по ошибке сел на рейс «Свиссэйр» – хотя почему он предпочел ждать в Найроби, а не в Йоханнесбурге?

Мне стало не по себе, но я решил не делиться своими подозрениями с Татаной, пока не удостоверюсь окончательно. Вместо этого я отвел ее к стойке «Эйр Мадагаскар» – именуемой тут «Мад-Эйр» – трижды в неделю выполнявшей рейсы в Тананариве, столицу Мадагаскара. Нам повезло, самолет вылетал в тот же день.

На борту «Каравеллы» компании «Мад-Эйр» нас встретили две светловолосые стюардессы из Южной Африки и молодой стюард, похожий на капитана школьной крикетной команды. Большинство пассажиров были холеными молчаливыми индийцами в безукоризненных деловых костюмах и женщинами в изящных сари. В Дурбане самолет почти опустел. На борт поднялись несколько французов средних лет и полный африканец в белом костюме с золотыми кольцами на обеих руках. Сменилась и обслуга: две великолепные африканские стюардессы с алыми губами и волосами, убранными под шелковые банданы, и чернокожий стюард, принесший, как только мы оторвались от земли, бутылку шампанского толстому африканцу.

Два часа спустя мы приземлились в аэропорту Итаво, Тананариве. Первым вышел толстый африканец, поклонился на выходе из самолета и прошел через улыбчивую таможню и иммиграционный контроль, не предъявив ни клочка бумаги. Для остальных это было неприветливое место. Бледный малагасиец с полинезийскими глазами и отсутствующей пуговицей на форме проштамповал наши транзитные визы в паспортах вверх ногами.

Перед отъездом мы купили билеты в один конец на остров Реюньон, на утренний рейс из Парижа; затем взяли ветхое такси до Тананариве. На смену болотам и тощим джунглям сначала пришли хижины из гофрированного железа, потом маленькие кирпичные домики, серые виллы и, наконец, железнодорожный вокзал – здание в стиле позднего барокко с веерообразными окнами, окруженными херувимами и полуобнаженными мраморными девами.

Такси высадило нас у отеля напротив. В нем было жарко и темно, номера с деревянными полами и высокими каменными потолками, под которыми с лязгом и свистом, словно разбивающиеся о берег волны прибоя, раскачивались вентиляторы. Из наших окон открывался вид на площадь перед вокзалом, и я несколько мгновений наблюдал, не подъедут ли другие машины. По дороге из аэропорта их было несколько, но теперь не появилось ни одной, а судя по тишине отеля, нарушаемой лишь стонами древнего водопровода, мы, скорее всего, были единственными постояльцами.

Долгие часы полета вымотали меня до предела. Я закрыл ставни, запер дверь и в полумраке толкнул Татану спиной на кровать, разорвав на ней платье, как конверт. Она тихо вскрикнула в знак протеста, когда я сорвал с нее трусики и обнажил груди, которые мял ладонями, вжимая ее в кровать, ее ногти вонзились мне в спину, а мышцы сжались, выдоив меня досуха меньше чем за минуту. Я рухнул на нее, чувствуя ее тяжелое дыхание и ровное дуновение вентилятора, ласкающее наши тела.

Проснулись мы ранним вечером. Внизу я проверил, не звонили ли нам, но африканский мальчик улыбнулся и извинился: звонков не было. Позже мы прогулялись по главному бульвару, который был шириной с Елисейские Поля, и окаймлен желтыми аркадами галерей, полными кафе и ресторанов со стеклянными фасадами. Над пчелиными сотами сетки крошечных улочек, круто взбирающихся по террасам регулярного сада со статуей Вольтера, высились мрачные стены резиденции президента, бывшего королевского дворца, построенного королевой Ранавалуной I, по слухам съедавшей примерно по человеку в неделю на протяжении сорока шести лет своего правления.

Совершенно обессиленные и вспотевшие, мы зашли в ресторан с кондиционером, где съели грубого помола паштет и бифштекс с картофелем фри. Никто за нами не следил, мы не видели никого знакомого или подозрительного, а в местной франкоязычной газете «Журналь мальгаш» не было ни слова о «Дневнике Берии».

«Боинг» авиакомпании «Эр-Франс» начал снижаться над Реюньоном в 10:15 следующего утра. В окно я видел только стену темно-зеленых гор, испещренных лавовыми потоками, исчезающую в облаках, покрывавших остров, словно слой влажной ваты.

Решение, которое в конечном итоге привело нас в такую даль, было принято после долгих, ожесточенных и зачастую легкомысленных споров в те ранние утренние часы в гостиничном номере Бориса в Цюрихе. Первым и самым очевидным предложением было отправиться куда-нибудь в Центральную или Южную Америку, но я указал, что, за исключением номинально марксистского государства Чили, Латинская Америка насквозь пронизана, если не контролируется, ЦРУ.

Затем мы рассматривали нейтральные страны и респектабельные налоговые убежища, включая саму Швейцарию, пока Борис не убедил меня, что там советской тайной полицией было совершено больше политических убийств, чем в любой другой стране за пределами коммунистического блока. После этого я предложил Швецию, но Борис наложил вето из-за законов об употреблении алкоголя. Мальта никого из нас не привлекла, а Багамы были слишком близко к Соединенным Штатам, чтобы чувствовать себя комфортно. Арабские страны отпадали из-за израильского паспорта Татаны, Индия и Цейлон были слишком дружелюбны к русским, а Дальний Восток, опять же, нашпигован ЦРУ.

В итоге мы остались с Африкой. Или, вернее, с белой Африкой. Татана была за, потому что хотела увидеть дикую природу. Что касается Южной Африки, я подозревал, что правительство США, несмотря на все свои благочестивые заявления против апартеида, втайне относилось к белой республике с уважением, подобающим одному из краеугольных камней западной экономики, и опять же, вездесущее ЦРУ будет обладать большим влиянием, когда дело дойдет до выдачи нежелательных иностранцев.

Более многообещающей страной казалась Родезия. Я вспомнил недавний случай с английским бизнесменом, который получил двадцатилетний условный срок и был депортирован за работу на ЦРУ, а родезийская служба безопасности, безусловно, могла бы составить конкуренцию КГБ. С другой стороны, я представил себе жуткие коктейльные вечеринки, где мужчины в клубных пиджаках с эмблемами обсуждали крикет и регби, а женщины болтали о своей утренней партии в бридж. Самая мрачная сельская глушь, подумал я, с едой, ничем не отличающейся от английского пансиона, чего снова оказалось достаточно, чтобы Борис наложил вето на Родезию.

И тут на меня снизошло вдохновение. Я думал о Мадагаскаре, достаточно малоизвестном и диком, но с наследием французской цивилизации, когда мои мысли переместились дальше на восток, через Индийский океан, на маленький остров Реюньон – технически все еще часть французской территории, но часть, где французы, которым не рады в метрополии, могут жить в относительном мире, не беспокоясь о чрезмерном внимании Дворца правосудия. Говорили, что там нашли убежище несколько ведущих боевиков ОАС из Алжира, а также ряд бывших тюремщиков с острова Дьявола, которые живут в страхе, как мне однажды сказали, что однажды какой-нибудь бывший заключенный высадится там, чтобы совершить долгожданную месть.

Нам остров давал несколько важных преимуществ. Французская секретная служба, или Управление стратегической разведки и контрразведки, как известно, не сотрудничала без прямой для себя выгоды с иностранными коллегами, прежде всего американцами. В то же время Управление стратегической разведки и контрразведки, несомненно, могло противостоять КГБ. Остров был достаточно отдаленным – я подозревал, что большинство людей за пределами Франции о нем даже не слышали, – а также достаточно цивилизованным: любимая Борисом французская кухня и французская денежная система. Кроме того, он находился в нескольких часах полета от Южной Африки и Родезии, а также имел прямое воздушное сообщение с Парижем. Так в итоге мы решили отправиться на Реюньон.

На следующий день после того как Мэллори и Татана уехали, Борис Дробнов решил побаловать себя гастрономическим приключением – явно последним на обозримое, хотя на данном этапе он и не мог точно сказать, сколь продолжительное будущее.

Было только одно место, соответствовавшее его требовательному вкусу: «Пирамида» во Вьене, к югу от Лиона – три звезды гида «Мишлен» и лучшая еда в мире, по утверждению Бориса. Тем утром ему разрешили забрать свой паспорт из южноафриканского консульства, где ему сказали, что они все еще ждут из Претории подтверждения визы, но, как только оно придет, позвонят в отель. Французская и швейцарская визы Бориса давали ему право на несколько поездок в течение трех месяцев. Столик он заказал накануне вечером, а утром сел на поезд до Лиона, а затем на такси до Вьена.

Ресторан располагался в тупике, недалеко от Роны, и на черной табличке над его дверью незаметными золотыми буквами было написано: «Chez Point Traiteur». Борис прошел под ними со смиренным волнением пианиста, готовящегося дать свой первый клавирабенд. Свой обед он уже отрепетировал, выучил наизусть и на своем отвратительном, режущем ухо французском продиктовал официанту: полбутылки «Тэтэнже» урожая 1943 года, затем «Шато Грийе» 1955-го, фаршированная форель в портвейне, бресская пулярка в свином мочевом пузыре, клубника с киршем, и в завершение всего – разнообразные пирожные. Ел он медленно, с удовольствием, смакуя каждый кусочек. Ближе к концу трапезы заговорил с сидевшим за два столика от него американцем, который тоже ел в одиночестве. Сытый и довольный, Борис пригласил его выпить коньяку. Звали американца Гэвин Каски, оказалось, что он писатель, только что закончил роман и отмечал это событие.

«Обычно я не ем в таком стиле, – сказал он, смеясь, – но это особый случай!», и Борис царственно заказал выпивки на двоих. Но он был осторожен, стараясь не слишком распространяться о себе, предоставляя американцу говорить самому, что Каски с энтузиазмом и сделал, принявшись рассказывать о своем романе – своеобразном автобиографическом потоке сознания, начиная с раннего детства в Бруклине, потом школа и университет и заканчивая разворачивающимися во Вьетнаме инвективами в свободном стихе. Борис слушал с удовольствием и спокойно, время от времени прерывая разговор отрыжкой.

По традиции ресторана для облегчения пищеварения клиентов им по запросу предоставляют шезлонг в регулярном саду и бесплатный ликер на выбор. Было уже за четыре часа дня, когда Борис и Каски, по предложению американца, воспользовались этой дополнительной роскошью. Они лежали в тени деревьев, держа в руках круглые, как баллоны, бокалы изысканного шампанского, и Каски монотонным голосом рассуждал о самости импульсивного насилия, а Борис начал засыпать. Каски подождал, пока тот уснет окончательно, затем встал и помахал кому-то через перила. В садовую калитку вошел коренастый мужчина. Борис лежал без пиджака, в рубашке с короткими рукавами. Мужчина достал из кармана шприц для подкожных инъекций и ловко воткнул иглу в предплечье Бориса.

Он проснулся от внезапной мышечной боли, широко раскрыл глаза при виде незнакомца и уже готов был закричать, когда его охватило эйфорическое головокружение, бокал выпал из его пальцев на траву, и через три секунды он снова впал в забытье.

Каски оплатил счета обоих, объяснив, что его друг немного перебрал, и вместе с коренастым мужчиной они вынесли Бориса к машине, припаркованной в тупике у реки.

Через двадцать минут они были в небольшом аэропорту под Лионом. Местные чиновники знали этого коренастого парня как австрийского врача и владельца самолета «Пайпер Чероки», прилетевшего из Вены всего двумя часами ранее; он уже объяснил, что прибыл забрать друга, у которого случился сердечный приступ. Он собирался доставить его прямо в Женеву, где у того был свой кардиолог.

Теперь они отбросили обычные формальности, и единственный присутствовавший там сотрудник отряда полиции специального назначения помог поднять на борт Бориса, который тяжело дышал и был бледен. Изящный двухвинтовой самолет подрулил к концу взлетно-посадочной полосы, развернулся и внезапно резко увеличил обороты двигателей, чей рев совпал с визгом шин перед небольшим зданием аэровокзала, и из огромной американской машины выпрыгнули и вбежали в терминал двое мужчин, размахивая бумажниками с карточками перед маленькими пластиковыми окошками, за которыми сидели озадаченные чиновники. Вернулся сотрудник отряда полиции специального назначения, и двое новоприбывших принялись что-то быстро говорить им по-французски, указывая на взлетно-посадочную полосу, где шум двигателей «Пайпера» выровнялся и самолет начал движение вперед. Мгновение спустя он резко взмыл в крутом вираже и направился на восток, в чистое вечернее небо.

Борис открыл глаза и ощутил дрожь по всему телу. Он был пристегнут ремнем к сиденью у маленького окошка, за которым виднелись заснеженные горные вершины. Рядом с ним, в узком вибрирующем фюзеляже восьмиместного самолета, сидел американский писатель Каски, а впереди торчала квадратная спина мужчины с копной волос и наушниками на голове.

Борис моргнул и попытался сосредоточиться. На снегу за окном лежали глубокие тени, которые очень быстро проносились мимо, и по их направлению он понял, что солнце у них за спиной и они летят прямо на восток.

Он посмотрел на часы, и его пробил пот. Было почти семь вечера. Сколько они уже летели? Час? Два? Он пытался вспомнить последние мгновения – деревья, послеполуденное солнце. Во рту стоял горький привкус желчи, живот раздулся и сведен спазмом. Прямо на восток от Франции, Швейцарии, затем Австрии. Если это была Австрия, то времени у него оставалось не так уж много.

Они летели низко, опасно низко, а это могло означать только одно: они уклонялись от радаров. Впереди, перед мужчиной в наушниках, виднелась пластиковая чаша темно-синего цвета. Горы начали расступаться. У него похолодело во всем теле. Он изо всех сил пытался вырваться из-под ремня безопасности, и Каски сказал:

– Расслабься, и тебе не будет больно.

Борису потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что мужчина говорил по-русски. Отреагировал он панически, отведя руку и целясь ребром ладони в сонную артерию мужчины, вместо этого он попал по кости, в то время как его левая рука пыталась освободиться от ремня безопасности. Но что-то было не так: у ремня был специальный фиксатор, и он не расстегивался. Каски ударил его дважды. Голова Бориса отклонилась назад, стукнувшись о кресло, и он почувствовал, как подбородку потекли кровь и сопли.

– Я хочу в туалет, – пробормотал он, на этот раз тоже по-русски, и мужчина ответил:

– Сиди, где сидишь.

– Я обосру твой самолет! – сказал Борис, а затем крикнул пилоту по-русски: – Я обосру все сиденья вашего прекрасного самолета!

Но тот, похоже, не услышал.

Русский, назвавшийся Гэвином Каски, подошел к пилоту, тот на мгновение снял наушники, оглянулся на Бориса, кивнул и, наклонившись к своему креслу, протянул русскому короткоствольный автоматический пистолет.

– Будешь плохо себя вести, – сказал Каски, поворачиваясь к Борису, – прострелю тебе коленные чашечки, чтобы ты больше не мог ходить.

– Ты ублюдок.

– Знаю. А еще я дилетант, как и ты, Дробнов. Так что давай постараемся относиться друг к другу с уважением.

На мгновение в его голосе прозвучала искренняя обида, хотя тупой ствол автоматического пистолета был по-прежнему угрожающе нацелен на левое колено Бориса.

– Ты правда хочешь в туалет? – добавил он.

Борис сглотнул и кивнул. Ему стало плохо, и притворяться, что у него расстройство желудка, больше не требовалось. Каски наклонился и, держась на дистанции и почти не шевеля маленьким пистолетом, проделав свободной рукой какие-то манипуляции с пряжкой ремня Бориса, расстегнул ее, а пока Борис вставал на ноги, отступил назад.

– И держи дверь приоткрытой! – крикнул русский, но тут пол накренился, и Борис упал вперед, схватившись за спинку одного из задних откидных сидений.

Звук двигателей изменился, и тяжелое тело Бориса качнулось вбок, прижавшись к тонкой стенке фюзеляжа.

В тот же момент он услышал, как пилот крикнул:

– Осталось четыре минуты, и мы перелетим!

Пол наклонился еще сильнее, и Бориса вырвало. Вся его нервная система восстала против того единственного ужасающего страха, преследовавшего его последние одиннадцать лет, как навязчивый ночной кошмар: возвращение в руки коммунистов. И вот это произошло – или произойдет через четыре минуты.

Он смутно осознавал, что его кишечник опорожнился. Он чувствовал себя истощенным и больным, ему хотелось потерять сознание, умереть, даже рискнуть получить пулю в коленную чашечку. Что угодно, только не это. Русский с пистолетом не шевелился. Борис обернулся и обнаружил, что стоит, прислонившись к входной двери. На ней была надпись: «Gardez ta Poignée Toujours à DROITE. Pour Ouvrir Tournez à GOCHE»[52]. Смысл этих слов уловила лишь часть его сознания, но именно она контролировала ситуацию. Он решительно взялся за ручку и изо всех оставшихся сил дернул ее влево. Секунду спустя вогнутый щит под его весом вывернулся наружу, и под рев воздуха его тело исчезло в ледяном потоке.

Его останки нашли на склоне холма к северу от Гаттендорфа, в четырех километрах от австрийско-венгерской границы. При себе у него был западногерманский паспорт иностранца, двести восемьдесят новых французских франков и почти пять тысяч швейцарских франков.

В ходе последующих полицейских расследований не удалось установить ближайших родственников.