Аэропорт Жилло под Сен-Дени, столицей Реюньона, был очень современным, очень французским: сотрудники отряда полиции специального назначения в темно-синей форме и элегантных белых портупеях были темнокожими креолами; а тот, кто ставил штампы в наши паспорта, говорил по-французски без акцента. Красивая рыжеволосая француженка обменяла мне двести долларов на франки Французского африканского сообщества, а другая девушка в туристическом бюро – на этот раз блондинка и еще красивее – оформила нам аренду кабриолета «симка» и дала пачку брошюр и карту острова. На карте было видно, что остров имеет форму яйца с узкой береговой линией. Внутренняя часть острова, даже если судить по цветным контурам, казалась странной и угрожающей: за грядой вулканических гор, возвышавшихся на побережье, виднелись три темных круга. Девушка объяснила, что это огромные доисторические кратеры, каждый из которых назывался «цирком», а самый высокий из них достигал почти трех тысяч метров. Внутри этих кратеров, прижавшись к лавовым стенам, располагались маленькие городки и деревни, и некоторые из них были великолепны, а самым живописным, как она нам рассказала, был Силао, расположенный на высоте более двух тысяч метров, откуда в ясный день можно увидеть весь остров.

Затем она показала нам в правом нижнем углу карты желтое пространство с чем-то похожим на красный глаз в центре. Это был действующий вулкан острова, окруженный лавовой пустыней. «Это потрясающее зрелище», – сказала она, одарив нас ослепительной улыбкой.

Я хотел спросить ее о бывших тюремщиках с острова Дьявола, но увидел, что Татана начинает хмуриться от нетерпения, поэтому вместо этого поинтересовался отелями. Девушка порекомендовала отель «Бугенвиль» в центре города, а затем повела к машине. По пути я остановился купить свежий номер «Фигаро», доставленный парижским рейсом, а также последний номер «Тайм», где увидел, что «Дневник Берии» снова возглавил список бестселлеров.

«Симка» стояла снаружи уже с опущенной крышей. Девушка проверила одометр и пожелала нам счастливого отдыха, одарила нас еще одной ослепительной улыбкой, на которую я ответил.

Татана лишь кивнула и забралась в машину.

– Ты флиртовал с той девушкой, – сказала она, когда я обернулся уже за воротами аэропорта.

Я усмехнулся, пытаясь скрыть удовлетворение: мысль о том, что Татана может ревновать, особенно при таких ничтожных основаниях, еще месяц назад казалась невозможной.

– Это она со мной флиртовала, – поддразнил я ее. – Думаю, я был очень сдержан.

– Особенно позволяя ей продолжать рассказывать нам об острове. Она не гид.

– Было очень интересно слушать рассказы об острове, в особенности если учесть, что мы собираемся остаться здесь надолго.

– У нас будет предостаточно времени, чтобы самим во всем разобраться, – сухо заметила Татана, затем взяла газету и принялась ее демонстративно читать, несмотря на ветер из-за опущенной крыши.

Мы ехали по широкой прибрежной дороге, с одной стороны – океан, с другой – плантации сахарного тростника, скопления вилл за ухоженными садами, замелькали трущобы: грязь, голые дети, истрепанные коммунистические плакаты; креолы-регулировщики с белыми жезлами, снова креолы, пьющие аперитив под яркими навесами кафе, аккуратный белый центр города с пальмами вдоль берега и бьющими на площадях фонтанами. Если не считать черных пляжей и черных лиц, это напомнило мне один из менее избалованных вниманием богатых туристов городков на Ривьере.

Я уже собирался остановиться и спросить, где находится площадь Бугенвиль, когда Татана что-то пронзительно вскрикнула по-русски, а затем простонала:

– О боже! Боже мой!

Она наклонилась вперед, так сильно сжимая «Фигаро», что чуть не порвала газету в клочья.

Я резко остановился и был вынужден вырвать газету из ее сжатых пальцев, а она принялась истерически рыдать.

Я сразу же увидел эту заметку в колонке экстренных новостей: «Человек падает с самолета».

«Возле Габбендорфа, к юго-востоку от Вены, близ австрийско-венгерской границы, обнаружено тело мужчины. Предполагается, что он упал с частного самолета. Личность установлена: это Борис Дробнов, гражданин СССР, проживавший в Мюнхене. Полиция намерена допросить доктора Феликса Радина, австрийца, владельца самолета „Пайпер Чероки“, вчера в 16:20 вылетевшего из аэропорта Лиона».

Я прочитал это дважды, а потом мне пришлось опустить голову между колен, чтобы сдержать тошноту. Татана все еще плакала и стонала, закрыв лицо руками, слезы просачивались сквозь пальцы и текли по рукам. В тот момент я был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Единственное, у меня промелькнула мысль: они каким-то образом его поймали, и, чтобы не вернуться живым, он предпочел покончить с собой. Наверняка он покончил с собой. Были и другие, более аккуратные способы избавиться от человека, чем выбросить его из частного самолета, даже не забрав у него документы. Бедный Борис! Бедный проклятый Борис! И я с горечью вспомнил, как пытался его предупреждать – вразумлять, умолять, даже угрожать, и все, что я получил в ответ, – это удар по голове кувшином с полевыми ромашками. Я подумал об огромном теле Бориса, лежащем изувеченным где-то у минных полей и противотанковых заграждений железного занавеса.

Татана все еще плакала, когда я снова завел машину и медленно поехал по центру города, сделав несколько неверных поворотов, прежде чем нашел отель. Я остановился в кафе по соседству и купил ей большой бокал бренди.

– Он ничего не почувствовал, – сказал я, держа ее за руку. – Он потерял сознание еще до того, как упал на землю.

– Ублюдки, – пробормотала Татана, – грязные, злобные, гребаные ублюдки!

И она залпом выпила бренди. Облака спустились с гор и закрыли солнце, но было по-прежнему очень жарко, и у меня на лице и руках выступили бисеринки пота. Я оставил на столе немного денег и отвел ее в отель. Здесь не было шансов избежать регистрации. Деловитая француженка за стойкой потребовала наши паспорта и сказала, что заполнит наши fiches. Затем она вызвала носильщика-француза, проводившего нас в двухместный номер, чистый и функциональный, с сухим прохладным кондиционированным воздухом.

Я принял душ, а Татана плюхнулась на кровать, все еще всхлипывая.

– Я не могу в это поверить, – повторяла она. – Борис… мертв… не может быть! Он казался таким… таким несокрушимым.

Я тоже слишком сильно в это верил, но, оправившись от шока и обдумывая все более рационально, стал размышлять о последствиях его смерти для нас. Намерения Москвы казались достаточно очевидными: захватить одного из нас и доставить в Россию, где от нас потребуют раскрыть источник книги. Опасность, грозившая Борису, теперь нависла и над нами.

Затем мне пришла в голову еще более неприятная мысль. Похищение произошло во Франции, если верить газетной заметке, самолет вылетел из Лиона. Реюньон – это тоже Франция, и всего в восьми часах на самолете. Я подумал: «А может быть, Родезия была бы лучшим вариантом?»

Пока Татана лежала в отчаянии на кровати, я взял номер журнала «Тайм» и обнаружил редакционную статью под названием «Берия инк.». Журнал проследил основные нити заговора, но не пришел к однозначному выводу о подлинности книги, затем он заключил, что если это мистификация, то фальсификаторы, вероятно, будут главной мишенью советской службы безопасности. Номер был сдан в печать минимум за два дня до смерти Бориса.

За обедом у нас почти не было аппетита, а потом мы поехали на юг по прибрежной дороге, вдоль пустынного океана, который колыхался, как кожа огромной рептилии. Наконец мы нашли бамбуковый пляжный бар, выходящий на полосу черного песка. Солнце скрывалось за ослепительной дымкой. Мы искупались в теплой воде, затем укрылись под навесом рядом с вращающимся вентилятором, где Татана заказала бренди, а я – citron pressé[53].

В баре было всего два других человека – пара темнокожих юношей с длинными волосами и плавками размером с носовой платок, которые стояли и щелкали пальцами в такт музыке из музыкального автомата. Оба пристально смотрели на Татану, пока француз наливал ей бокал трехзвездочного «Хайна», а когда она велела ему оставить ей бутылку, уставились еще пристальнее.

– Может, нам стоит вернуться в Йоханнесбург, а оттуда – в Солсбери?[54] – наконец спросил я.

Татана посмотрела на меня опухшими глазами.

– Какой от этого толк? Если они захотят добраться до нас, они до нас доберутся, куда бы мы ни поехали. Мы – номер один в их списке, можешь быть уверен.

Она не читала статью в «Тайм», но, когда пересказала ее с ужасающей точностью, в ее голосе слышался скорее вызов, чем страх.

– В Родезии им будет очень трудно, – настаивал я, – а со всеми этими деньгами мы могли бы даже заключить сделку с властями – получить особую полицейскую защиту.

– Да, как Троцкий. – Татана закрыла глаза и улыбнулась. – Его охраняла не только мексиканская полиция, но и личные охранники. Но они все равно до него добрались.

– Они добрались до него хитростью. Троцкий потерял бдительность, – уточнил я. – Кроме того, русские, скорее всего, хотят нас не убить, а похитить. И при надлежащей полицейской защите им это не удастся без подкупа целого взвода родезийской полиции, и мне почему-то кажется, что на это не решится даже КГБ.

Татана уставилась на свой бренди.

– Если ты так уверен в этих замечательных родезийцах – ну что ж, поезжай к ним. Поезжай и живи в маленькой крепости, где тупоумные полицейские следят за тобой двадцать четыре часа в сутки. Я лучше сяду в тюрьму.

И я понял, как и много раз с Борисом, что спорить бесполезно. Я столкнулся с этим непреклонным русским упрямством, которое не могла сломить даже угроза смерти.

В этот момент к ней подошел один из длинноволосых юношей и пригласил на танец. Она бросила на него небрежный взгляд и покачала головой, ничего не ответив. Он сердито посмотрел на нее, затем презрительно пожал плечами и неторопливо вернулся к своему спутнику у музыкального автомата. Через несколько минут они ушли, все еще в плавках, и сквозь бамбуковую ширму я увидел, как они с шумом уезжают на открытом двухместном автомобиле.

Татана выпила треть бутылки «Хайна» и была еще трезва, когда начался дождь – густые вертикальные струи воды, отскакивающие от лавового пляжа в клубах пара. Я выбежал и поднял крышу «симки», хотя сиденья уже промокли насквозь, а на обратном пути горы скрылись из виду, и дорога была похожа на бурлящий канал. В отеле я спросил, не интересовался ли кто-нибудь нами, но женщина покачала головой. Наверху Татана отказалась позволить мне поцеловать ее, поскольку у нее изо рта пахло бренди, и настояла на том, чтобы я занялся с ней любовью, лежа у нее на животе, что я и сделал под шум дождя и тягучий гул кондиционера. Потом она крепко уснула; и я лежал рядом с ней и снова размышлял, не лучше ли было бы сесть на ближайший самолет до Йоханнесбурга и сразу отправиться в британское посольство, чтобы все выложить как есть. Организовать пресс-конференцию, рассказать им всю историю вплоть до смерти Бориса, а затем предложить выплатить «Берн, Хирш» компенсацию за то, что они, по их мнению, потеряют, поскольку издание в мягкой обложке, журнал и права на зарубежные издания, вероятно, будут аннулированы в тот момент, когда правда выйдет наружу. Затем, возможно, мы могли бы заключить еще одну сделку, как это сделал Клиффорд Ирвинг, и получить контракт на написание книги о книге – всей предыстории мистификации, вплоть до ее последней, ужасной кульминации. Но сначала мне нужно было с кем-то поговорить. Только не с Татаной. С кем-то посторонним, кто мог бы посочувствовать и дать совет и, возможно, даже предложить безопасный выход из положения.

После ужина мы пошли в кинотеатр и посмотрели старый фильм Жана Габена, пленка трижды рвалась. В зале сидели в основном креолы, они болтали, шаркали ногами, кололи орехи в темноте и выли и кричали каждый раз, когда включался свет.

Мы легли спать к одиннадцати, но долгое время мне не давал уснуть гул радио из чьего-то открытого окна.

Я спрашивал себя, какие похороны устроят Борису.

Мы проспали, и меня разбудил тихий звонок телефона у кровати. Это была женщина за стойкой.

– M’sieur Mallry? Il y a deux messieurs qui vous demandent en bas[55].

Мне показалось, что кондиционер включили на полную мощность, и я дрожал под простыней, потом встал, стараясь не разбудить Татану, которая все еще крепко спала, натянул одежду и пошел к лифту.

Я увидел их, как только вошел в холл. Они сидели напротив стойки, потягивая кофе за низким столиком. Один из них был крупный блондин, его я, как мне показалось, узнал по транзитному залу Каирского международного аэропорта. Другой был уже знакомым героем Хемингуэя. Он медленно встал и, изображая, что протягивает руку, сказал:

– Мистер Мэллори? Меня зовут Маклин. Скип Маклин. Это Тед Уэнджер.

С этими словами он пододвинул стул, я сел и попросил женщину за стойкой принести мне кофе.

– Нам, пожалуй, стоит выложить все карты на стол, мистер Мэллори. Вы оказались в безвыходной ситуации.

Я посмотрел на него и ничего не сказал. Я не почувствовал ни удивления, ни разочарования, хотя, помнится, подумал, что почти семьсот долларов за билет только в один конец до Реюньона – это довольно много, с тем же успехом мы могли провести этот разговор в женевском отеле.

– Мы здесь не для того, чтобы вас обвинять или обличать, – продолжал Маклин. – На самом деле, если уж на то пошло, мы здесь, чтобы попытаться вам помочь.

Он сунул руку под стул и протянул мне вчерашний парижский номер газеты «Геральд трибюн». Заголовок этой статьи был на первой полосе: «Загадочная гибель русского эмигранта в самолете предположительно связана с „Дневником Берии“».

Далее шел драматичный рассказ о том, как двое мужчин – якобы доктор Радин и неизвестный американец – перенесли Бориса без сознания на борт самолета «пайпер» в аэропорту Лиона, а впоследствии австрийские радары обнаружили самолет к югу от Вены, близ венгерской и чехословацкой границ, где он исчез в направлении Шопрона в Венгрии.

Также в этой опубликованной от имени новостного агентства статье сообщалось много подробной информации о прошлом Бориса, накопать столько за такое короткое время не под силу даже самому дотошному журналисту, – и я уловил пособничество ЦРУ. Мое имя не упоминалось, но говорилось, что у Дробнова предположительно был как минимум один сообщник, а заканчивалась статья пересказом интервью Татаны лондонской воскресной газете. Пытались взять интервью и у Сая Мискина, однако он от комментариев отказался, также со ссылкой на материалы в нью-йоркской прессе утверждалось, что ему наряду с несколькими другими руководителями «Берн, Хирш» предоставлена особая полицейская охрана.

Я вернул газету.

– Следующий раунд, – сказал я, и мужчина, представившийся как Уэнджер, улыбнулся.

– Хорошо, мистер Мэллори, это раунд. Но игра должна быть наша.

Я развел руками и пожал плечами, когда женщина поставила передо мной кофе.

– Нам лучше сразу говорить с вами начистоту, – заявил Маклин. – Мы работаем на федеральное правительство США.

– Никогда бы не догадался, – пробормотал я.

Маклин улыбнулся и продолжил вкрадчивым голосом:

– Вы видели, что случилось с вашим другом Дробновым. Его похитили, чтобы заставить рассказать всю правду. Теперь, когда его нет, они примутся на вас. И, мистер Мэллори, нам известно из весьма надежного источника, что они охотились не только за Дробновым, но и за вами. Насчет девушки мы не так уверены, но если они шли по тем же следам, что и мы, то они недалеко от вас обоих.

Я продолжал молчать.

– Должен признать, – слегка наклонив худое обветренное лицо и усмехнувшись, добавил Маклин, – мы едва не поддались на вашу уловку с перелетом через Йоханнесбург и Танзанию. Мы до сих пор не знаем, как обстоят дела у противника, но в Южной Африке русских не так много. Им потребуется время, чтобы наверстать упущенное, но они наверстают. И тогда вам понадобятся друзья.

– Вы хотите сказать, что мне следует относиться к ЦРУ как к друзьям? – спросил я, дуя на пар, поднимающийся над моей чашкой.

Они оба терпеливо наблюдали за мной.

– Посмотрите на это с другой стороны, – предложил Маклин. – Вы и девушка предоставлены сами себе. На самом деле в данный момент вы, пожалуй, два самых одиноких существа в Южном полушарии.

– Мы здесь не для того, чтобы выслеживать и преследовать вас, – поддержал коллегу Уэнджер. – Нас не интересует юридическая сторона дела. Возможно, вы в течение нескольких лет не сможете посетить Штаты, но даже в этом вопросе мы, быть может, сумеем помочь, если вы пойдете нам навстречу.

Маклин снова взял инициативу в свои руки.

– Сделка заключается в следующем, Мэллори. Вы даете нам полный письменный отчет о том, как вы сфабриковали «Дневник Берии». Каждую деталь с самого начала – вашу поездку в Будапешт, письменные показания венгра, признание девушки лондонской газете. Все. И вы должны сделать публичное заявление, повторив этот рассказ прессе. Взамен мы, во-первых, сразу же гарантируем вам безопасность, а также иммунитет от любого последующего судебного преследования, а во-вторых, добьемся того, чтобы Госдепартамент попытался достичь соглашения с Москвой об отзыве ее ищеек. Помните, как только вы признаетесь, русские захотят расследовать это проклятое дело не больше нашего. Все хотят только одного – замять эту историю и забыть!

Слушая это, я чувствовал себя пациентом, которому врач только что сказал, что у него, оказывается, нет неизлечимой болезни. Конечно, Маклин и Уэнджер могли лгать или блефовать, но я почему-то им поверил – возможно, просто потому, что мне очень хотелось кому-нибудь, кому угодно поверить, а Маклин и его светловолосый напарник показались мне крепкими, честными и надежными, и их предложение я посчитал за лучшее, чем в одиночестве, без друзей торчать с Татаной на этом вулканическом форпосте.

– Честно говоря, – наконец сказал я, – и сам подумывал сделать то же самое. Полететь в Йоханнесбург и сдаться.

– Держитесь подальше от Йоханнесбурга, – предостерег Уэнджер. – Просто оставайтесь здесь. След КГБ дотянулся до Йоханнесбурга – хотя, похоже, на данный момент он там и закончился, – и мы приказали южноафриканским парням задерживать любого, кто попытается в последние несколько дней разузнать там о списках пассажиров рейса «Эйр Мадагаскар» в Тананариве.

– Но из этого отеля съезжайте, – сказал Маклин. – Он расположен слишком близко к центру, слишком бросается в глаза. Поезжайте куда-нибудь в тихое место вглубь страны. Есть городок Силао, недалеко от вулкана. Хороший отель – бассейн, идеальное место для отдыха. Возможно, вам придется на несколько недель залечь на дно, пока мы все уладим.

– Вы останетесь?

– Один из нас обязательно, – сказал Уэнджер. – Одних вас не бросим. Поверьте мне.

– Только при одном условии, – сказал я. – Если я напишу для вас этот материал, я хочу сохранить авторские права. То есть я хочу попытаться его продать.

Голос Маклина стал жестче.

– Думаете, вы еще недостаточно продали?

– Послушайте, – настаивал я, – я заключу сделку сам – верну «Берн, Хирш» деньги, если они гарантируют мне приличный аванс за правдивую историю. Вы можете помочь мне решить этот вопрос?

Маклин заулыбался.

– Мэллори, я не литературный агент. Да и вряд ли ребята из издательства «Берн, Хирш» питают к вам нежные чувства! Но я вот что скажу. Если вы с девушкой вернете свою часть денег, это значительно облегчит жизнь всем – и вам, и нам. – Он мрачно кивнул, а затем добавил: – Кстати, вам лучше обзавестись новыми паспортами – по крайней мере, пока не минует самая горячая пора. – Маклин протянул мне пару новехоньких британских паспортов. – Отныне пользуйтесь ими. Если повезет, они полностью собьют их с вашего следа.

В моем паспорте я был указан как Ричард Грэнвилл Форсайт, торговый представитель, родился в Бромли, Кент, в 1935 году. Фотография взята с обложки моей последней книги, в паспорте даже стояли въездные и выездные отметки аэропорта Куантран, Женева, и штамп службы безопасности аэропорта Жилло. А Татана была указана как миссис Лаура Форсайт, урожденная Мальтини, домохозяйка, родилась в Милане в 1940 году. В ее паспорте были такие же штампы о въезде и выезде, и оба паспорта были действительны в течение десяти лет, начиная с даты шестью с половиной неделями ранее. Нам даже были предоставлены необходимые сертификаты о вакцинации от холеры и оспы, выданные Министерством здравоохранения Швейцарии в Женеве. Не хватало только наших подписей.

Я чуть было не спросил их, как им удалось это сделать в такие короткие сроки – ведь прошло не более двадцати четырех часов, – но решил, что вопрос прозвучит наивно и в то же время немного дерзко. Это были настоящие профессионалы; более того, они предлагали мне – если были честны – именно ту сделку, о которой я тайно молился с тех пор, как узнал о смерти Бориса.

Когда мы все встали, Маклин дал мне визитку. На ней было написано: «Мишель Друэ-Лемон. Ко. Франс-Африк Навигасьон», ЮАР». Далее следовали два адреса и телефонных номера: в Сен-Дени и Сен-Поле.

– Он ваш связной, – пояснил он, – на случай, если что-то пойдет не так и вы захотите кому-нибудь из нас позвонить.

Никто из них не улыбнулся.

– Мы вам доверяем, Мэллори, – сказал Маклин, – потому что не держим вас за дурака. Если вы хотите жить или хотя бы остаться на свободе, вы должны нам доверять. Попробуете сбежать – даже с этими новыми паспортами – и увидите, как далеко вы доберетесь.

– Сдадите меня русским?

– Нам это не понадобится. Мы просто позволим русским вас найти. Потребуется время, но они вас найдут. Меньше всего мы склонны недооценивать противника.

Внезапно у меня возникло неприятное подозрение, что это может быть самым удобным для них решением: выдать нам обоим новые удостоверения личности, затем предупредить КГБ и позволить им сделать свою работу, оставив руки ЦРУ чистыми. Но, как сказал Маклин, я должен им доверять, иначе рисковал закончить так же, как Борис.

– Что ж, удачи, – сказал Тед Уэнджер.

– И не волнуйтесь, – добавил Маклин. – Просто расслабьтесь и держитесь. Помните, отель «Бельвиль», Силао.

На этот раз мы пожали друг другу руки.

Как только они ушли, я поднялся наверх и разбудил Татану. Когда я рассказал ей о двух визитерах, она пришла в ярость.

– Тебе следовало сразу же позвать меня! – воскликнула она. – В конце концов, я замешана в этом не меньше твоего!

Я пытался ее успокоить, но она всегда была в плохом настроении сразу после пробуждения, и я решил объяснять ей условия Маклина постепенно. Если я хоть немного ее знал, она не собиралась отдавать эти триста тысяч долларов без боя. Я дал ей новый паспорт, велел подписать его «Лаура Форсайт» и не забывать, кто она теперь, а именно – моя жена, и заверил ее, что визит был исключительно дружеским.

Татана пошла в ванную, ворча через дверь, что ей надо так рано уезжать в Силао, но я крикнул ей, что после обеда погода, как правило, портится. Через полчаса мы вышли из отеля. Небо все еще было ясным, солнце бриллиантовым блеском отражалось от поверхности океана, заливая улицы ослепительным светом. Я успел перед закрытием заскочить в магазины и купил две пачки машинописной бумаги, объяснив Татане, что, пока мы сидим здесь в изоляции, собираюсь начать работу над новой книгой.

– Разве ты не заработал достаточно денег, чтобы выйти на заслуженный отдых? – спросила она.

– Деньги ни в коем случае не должны подавлять творческую активность, – напыщенно заявил я, однако знал свойственную ей алчность, изначально заставившую ее так легко клюнуть на нашу схему, и опасался, что она снова станет источником проблем, потому все объяснения условий сделки я решил отложить как минимум до приезда в Силао.

Однако теперь, когда у меня появилось время все лучше обдумать, некоторые аспекты этой сделки и предшествовавшего ей разговора начали меня беспокоить. Например, наличие готовых паспортов свидетельствовало о плане действий на случай непредвиденных обстоятельств, явно разработанного еще до известия о смерти Бориса, – я сомневался, что даже ЦРУ может организовать подобное за несколько часов. Но если планирование было настолько детальным, почему Маклин сказал, что на урегулирование вопросов может уйти несколько недель? С кем? С руководством ЦРУ? С Госдепартаментом? С британским генеральным атторнеем? Или с Москвой? И почему они настаивали, чтобы я оставался на Реюньоне? Они сами признали, что КГБ добрался до Йоханнесбурга, и, даже если их след там и обрывался, со временем они нас все равно настигнут, как и подчеркивал Маклин. Тогда зачем, черт возьми, заставлять нас ждать? Если ЦРУ смогло раздобыть для нас обоих фальшивые паспорта, они могли бы разместить нас в одном из их частных убежищ, а не бросать на вершине потухшего вулкана, оставив нам лишь имя незнакомого французского судового агента, с которым можно связаться в случае неприятностей?

Все это проносилось у меня в голове, пока я снова ехал на юг по прибрежной дороге и проклинал себя за то, что не был недостаточно бдителен, появление этих двоих меня настолько ошеломило, а вкрадчивая обходительность их манер настолько успокоила, что, убаюканный, я поверил всему, что они говорили. Но теперь засомневался. Я подумывал о том, чтобы сесть на ближайший самолет до Южной Африки и сдаться властям. Удерживало меня два обстоятельства: аэропорт находился в противоположном направлении, и самолеты на Йоханнесбург отправлялись только утром. Конечно, был еще ночной рейс в Париж, вылетающий в 22:00, – достаточно времени, чтобы передумать после прибытия в Силао.

По правде говоря, я предпочел довериться Маклину и Уэнджеру. Как минимум, предпочел довериться им больше, чем рисковать от них бежать даже с этими фальшивыми паспортами. «Увидите, как далеко вы убежите», – сказал Маклин. Я решил его послушаться.

В крошечном городке Сен-Луи я свернул налево, в горы.

На первом участке через перевал дорога была приличной: узкая и с выпуклым профилем, защищающим от дождя, но достаточно прямая. По обе стороны более чем на триста метров возвышались зеленые утесы с густой, почти горизонтально торчащей из скал растительностью и множеством водопадов, чьи струи превращались в белые брызги задолго до того, как достигали земли.

Мы подъехали к последнему повороту, и все изменилось. Теперь мы находились в величественном Цирке Силао, самом большом и высоком из трех потухших кратеров. Дорога сузилась, едва превышая ширину автомобиля, и была высечена в лаве извилистой спиралью, идущей по внутренней стене кратера, словно нарезы в винтовочном стволе. Дно кратера пряталось в глубокой тени, а вершину, на высоте примерно трех километров над уровнем моря, скрывали клубящиеся тучи. Где-то там, наверху, находилось знаменитое живописное местечко Силао.

Я проверил указатель уровня топлива, который показывал три четверти бака, и просто надеялся, что тормоза в порядке, потому что мне редко удавалось переключиться на вторую передачу. Несмотря на то что дорога шла в гору, она внезапно, без предупреждения, делала крутой поворот, край которого был защищен только выкрашенными в белый цвет камнями.

Однажды уклон оказался настолько крутым, что, даже вдавив педаль тормоза в пол, я не смог вовремя повернуть и остановился лишь в нескольких сантиметрах от края. Затем, то ли запаниковав, то ли потому, что еще не привык к переключению передач, я не смог дать задний ход. Каждый раз, когда отпускал ручной тормоз и пытался выжать сцепление, я чувствовал, как машина проскальзывает еще на несколько сантиметров вперед, приближаясь к обрыву, глубина которого составляла много сотен метров. Я приказал Татане выйти; затем, не отрывая глаз от пропасти, глубоко вдохнул, напряг мышцы и начал медленно, осторожно трогать машину с места на подъеме. Когда я закончил и маленькая «симка» снова выехала задом на дорогу, я почувствовал, как рубашка прилипла к спине, а пот стекает по икрам, и проклял не только Маклина и Уэнджера, но даже очаровательную блондинку в аэропорту. На самом деле не вернулся я в Сен-Дени прямо тогда только потому, что не увидел абсолютно никакого пространства, чтобы развернуться.

И география дороги была не единственной опасностью. Хотя был будний день и погода быстро ухудшалась, дорога отнюдь не пустовала. Глядя на извилистую пунктирную линию белых разметочных камней наверху, я видел, как в обоих направлениях ползут машины, похожие на насекомых. Обычно я мог достаточно хорошо оценить разделяющую нас дистанцию, чтобы прижаться к обочине и подождать, пока они проедут. Но мне приходилось почти постоянно держать руку на клаксоне, готовым в любой момент резко затормозить и остановиться у лавовой стены – тем более что дважды из-за поворота с визгом вылетала пара спортивных машин, несущихся на меня почти посередине дороги. Я начал думать, что дорога на Силао представляет собой какой-то извращенный национальный вид спорта на Реюньоне.

После двух мучительных часов мы не преодолели и сорока километров, но были уже близки к границе облачного покрова. Скальная поверхность начала меняться. Черные лавовые стены разбились на колонны голого камня, похожие на обломки костей, с расщелинами, покрытыми губчатым, пораженным проказой мхом. Однажды, когда мотор снова заглох на повороте, я ощутил тишину. Это была мертвая тишина, еще больше усиливаемая тихим скрежещущим эхом переключаемой где-то далеко внизу автомобильной передачи.

Десять минут спустя облако окутало нас белым туманом, не позволявшим разглядеть даже ближайший поворот. Время от времени проглядывало солнце, и мы могли мельком увидеть край кратера, который по-прежнему возвышался над нами рядом черных клыков.

До Силао мы добрались неожиданно. Облака рассеялись, и мы увидели скопление небольших белых домиков, нагроможденных на склоне скалы, словно кубики сахара. В центре города стояло несколько современных бетонных зданий – одно из них было школой, другое – небольшим супермаркетом, также служившим банком. Отель располагался на гребне холма прямо над городом, длинное двухэтажное здание с балконами и закрытыми ставнями. Мы проехали мимо пологого газона цвета зеленого сукна, усеянного гроздьями ярких цветов, одни напоминали полуоткрытые рты, другие щетинились острыми, зловещими шипами, а их листья свисали, как мясистые зеленые языки, и источали сильный прогорклый запах.

Вестибюль отеля был большим и мрачным, с росписями на стекле, выполненными в стиле псевдопримитивизма. В конце был бар, где толстая, угрюмая на вид девушка читала «Elle». Стойка администратора пустовала. Я протянул девушке наши новые паспорта. Она сказала, что мы единственные гости, и я полушутя спросил ее, много ли людей погибает здесь на дороге. Она пожала плечами.

– Два-три в месяц, может быть. Обычно по выходным. Молодые люди приезжают потанцевать, слишком много пьют, а потом – бац! – срываются в пропасть.

Девушка взяла ключ и, ссутулившись, повела нас вверх по бетонной лестнице и вошла в большую белую комнату, оборудованную кондиционером и центральным отоплением. Она подняла ставни, и сквозь пелену тумана я увидел овальный бассейн, пустой бамбуковый бар и несколько заброшенных стульев и столов.

Я поставил свою пишущую машинку на столик у балконного окна, положил рядом стопки свежей бумаги. Татана попросила девушку принести бутылку бренди.

Через полчаса я закончил излагать ей основное предложение Маклина, и, к моему удивлению, она приняла его почти без возражений. Единственная деталь, которую я не упомянул, касалась вопроса возврата ею 300 000 долларов. Я решил, что это дело может подождать, пока не будут решены более важные проблемы.

Мы в отеле «Бельвиль» в Силао уже семнадцать дней. Погода обычно ясная с восхода до полудня, то самое альпийское великолепие, что так чудесно бодрит. В такие моменты, как рассказала нам девушка в аэропорту, мы можем видеть весь остров – обширную цепь изумрудных гор с черными краями, слой за слоем спускающихся к тусклой серо-зеленой линии океана.

Отель практически пустует, за исключением редких гостей, останавливающихся на ночь, в основном это пары среднего возраста, приехавшие на отдых из материковой Франции; по субботним вечерам они устраивают танцы внизу, и на несколько часов отель оживает: сюда приходят длинноволосые юноши и девушки, а громогласная поп-музыка разносится по горам. В остальное время здесь царит мрачная тишина.

Татана весь день читает, утром лежит у бассейна, а после обеда – на кровати. Я встаю с восходом солнца и работаю иногда по десять часов в день, излагая весь ход нашего предприятия с того первого вечера, когда мы начали наводить порядок в квартире Бориса, и до сегодняшнего дня.

Однажды нас неожиданно навестил Скип Маклин вместе с нашим связным из компании «Франс-Африк Навигасьон». Они были очень любезны, дружелюбны и деловиты. Маклин также захотел узнать, как продвигается моя работа. Я сказал ему, что в ней содержится много такого, что не представляет интереса для разведывательного управления, но он пообещал мне, что к тому времени, когда рукопись проанализирует компьютер, останутся только самые основные факты. Что касается оригинала, то при условии, что в нем ничего не изменю и ни от чего не откажусь, я буду волен распоряжаться им по своему усмотрению.

Затем я спросил его, почему все так затягивается. Он небрежно ответил, что дипломатические вопросы всегда требуют времени. Особенно с русскими. Госдепартамент, заверил он нас, предпринимает значимые прощупывания почвы, используя обычные осторожные и тщательно продуманные каналы связи, чтобы убедить Москву в том, что скандал с Берией скоро будет урегулирован, к всеобщему удовлетворению; он также пообещал, что положительные результаты ожидаются в течение следующих нескольких недель. Что касается нашего пребывания на Реюньоне, он все еще считал это лучшим местом. КГБ остановили в Йоханнесбурге, где в аэропорту имени Яна Смэтса задержали пару их агентов; они признались, что работают в Африканском бюро КГБ, базирующемся в Конакри, Гвинея, и были отправлены на поиски меня и Татаны, но все еще ждали окончательных инструкций из Москвы. Южноафриканское бюро государственной безопасности заставило двух агентов отправить обычные закодированные сообщения в Конакри, и, в конце концов, они получили приказ прекратить преследование. Либо Москву известили, либо они сдались. Меня не совсем устраивало ни одно из объяснений, как, я думаю, и Маклина, но у него тоже были свои инструкции, и, хотя он продолжал вести себя дружелюбно, он в то же время был непреклонен: мы с Татаной должны оставаться в отеле «Бельвиль» в Силао. Две недели – это не целая жизнь, весело напомнил он нам, а если нам что-нибудь понадобится, мы всегда можем позвонить месье Друэ-Лемону.

Но две недели все равно кажутся долгим сроком. Не столько для меня, потому что я работаю, сколько для Татаны дни тянутся медленно, и я заметил, что она стала беспокойной и угрюмой. Мы приехали сюда, захватив с собой около дюжины книг, и она их читала и перечитывала, не считая романов Сименона в мягкой обложке из маленького супермаркета. Часто, пока я работал по утрам у бассейна, Татана спускалась и плавала, а потом бродила по краю, как заключенная в прогулочном дворе. И она много пила – в основном бренди, но без видимых негативных последствий – и весь день курила одну сигарету за другой.

Особенно тяжело приходится во второй половине дня и по вечерам, когда сгущаются тучи и с полудня на улице становится темно, а небо проливается мелким дождиком, наполняющим отель запахом влажного бетона и гниющей растительности. Мы регулярно занимаемся любовью, но даже это начало приобретать характер принудительного ритуала.

Вчера мы решили разнообразить нашу жизнь поездкой к вулкану. Это противоречило указаниям Маклина, который запретил нам покидать Силао без его разрешения, но я не понимал, как одна небольшая экскурсия может подвергнуть нас опасности. Накануне вечером я попросил девушку в баре приготовить нам упакованный ланч, и мы отправились в путь до рассвета, потому что ближе к полудню погода на вулкане должна была испортиться.

К счастью, нам не пришлось снова проезжать через Цирк, поскольку дорога вела дальше вглубь острова, на юг от кратера, через ландшафт лунных камней и сернистых песков, размытых дождями в тускло-желтый блин. Дорога превратилась в узкую тропинку, и на ней было много следов от шин, хотя в этот час мы не видели больше ни одного транспортного средства. Она заканчивалась у низкого ржавого забора с красной табличкой над черным черепом и скрещенными костями: «DANGER! FALAISE ABRUPTE»[56].

Я остановил машину в нескольких метрах и вышел. Дойдя до забора, я отступил. За ним простиралась пропасть метров триста глубиной, а может, и больше, ниже и дальше шла пустошь, похожая на сморщенную черную кожу, покрытую шрамами и гнойничками. Облака проплывали под нами, и океана не было видно.

Я снова подошел к забору, на этот раз с Татаной, и мы смотрели вместе. Казалось почти возможным поверить, что мир плоский и что мы стоим на краю.

Посреди этой пустыни возвышался ржаво-красный конус, из него поднимался легкий дым, как из чаши старой, потрепанной трубки. Одновременно я почувствовал запах – кислый запах мертвечины в чистом горном воздухе, запах серы, холодного пепла и гнили, хотя за последние восемь километров мы не встретили ни единой зеленой веточки.

Татана схватила меня за руку.

– Том, давай уйдем отсюда.

Мы сели в машину. Когда тронулись в обратный путь, над горами уже сгущались тучи. Казалось, что наш упакованный ланч нам не понадобится.

Мы проехали около пяти километров, и нас окутал первый туман. Когда мы резко свернули под нависающим наростом лавы, навстречу нам вылетел «лендровер» и резко свернул, едва нас не задев. Лицо водителя я разглядеть не успел, а мгновение спустя оно скрылось в тумане.

Через несколько сотен метров мы миновали указатель, который я пропустил по пути туда, указывающий нам путь в сторону от дороги: «À la Cratère Colombier – 100 Mts.»[57]. Я сбавил скорость.

– Всего чуть больше ста ярдов, – сказал я. – Жаль проделать весь этот путь и даже не увидеть кратера.

Татана не слишком воодушевилась, но я все еще был потрясен тем, что чуть не столкнулся с «лендровером», и мне нужно было подышать свежим воздухом. Я остановил машину, мы вышли и по хорошо протоптанной тропинке поднялись к потухшему конусу высотой около шести метров, его склоны были покрыты мелкими камешками, нам пришлось карабкаться по ним на четвереньках. Наверху было отверстие шириной около двух метров, со склонами отвесными и черными.

– Должно быть, кратер базальтовый, – предположил я, – это один из самых твердых минералов. Вулканологи называют такие «дымоходами» – жерло, идущее со дна кратера, через которое расплавленная лава и газы вырываются вверх сквозь земную кору. Даже после того, как лава растеклась, базальт остается целым. Осторожно! – крикнул я, когда Татана наклонилась над краем и заглянула внутрь. – Бог знает, какая там глубина. Возможно, он уходит вниз на несколько километров.

– В центр земли, – пробормотала она, подняла камешек и бросила его туда.

В тишине раздался ужасный грохот, он быстро ослабевал, а затем и вовсе затих. В этот момент до меня донесся звук двигателя. Должно быть, он приближался уже некоторое время, но мы были слишком увлечены, чтобы обратить на него внимание. Я обернулся и увидел «лендровер», вылетевший нам навстречу несколько минут назад. Он остановился у тропы. Сначала ничего не произошло.

Татана начала спускаться по склону конуса.

– Да ладно тебе, это просто еще один турист! – крикнула она.

Я пошел за ней, когда дверь «лендровера» открылась и из него вышел мужчина в бежевом пальто. Я был уже на полпути к нему, когда узнал нашего французского связного Мишеля Друэ-Лемона.

Он слабо улыбнулся и поднял руку.

– Простите, я так и подумал, что это вы. Боюсь, я ехал слишком быстро!

Он шагнул вперед, все еще держа руку поднятой.

– В отеле мне сказали, что вы здесь, но потом я увидел, что вы не спустились к вулкану. Мне нужно лететь на Маврикий сегодня днем, – добавил он, – и я хотел прежде с вами увидеться.

– В чем дело? Что случилось? – спросил я.

Мишель снова улыбнулся:

– Думаю, у меня хорошие новости. Месье Маклин ждет вас завтра в полдень в Сен-Дени – со всеми необходимыми вещами и готовыми к отъезду.

– Он сказал куда?

– Он сам вам об этом расскажет – в баре отеля «Бугенвиль» завтра в полдень, – повторил Друэ-Лемон.

– И вы проделали весь этот путь, чтобы мне это сказать? Разве месье Маклин не мог позвонить или приехать сам? – с подозрением спросил я.

Француз слегка пожал плечами.

– Месье Маклин сегодня не на Реюньоне. И он предпочитает, чтобы вы получили инструкции лично.

Он уже пошел к «лендроверу», но повернулся и добавил:

– Но советую вам подождать с отъездом до завтрашнего утра. Не пытайтесь уехать сегодня – в Цирке будет плохая погода. А вы знаете, какая там дорога! – воскликнул он и уехал.

Мы последовали за ними мгновение спустя, но месье Друэ-Лемон уже скрылся в облаках.

Я пишу это в нашем номере с закрытыми ставнями, за окном на балконе шумит дождь, и, хотя сейчас всего четыре часа дня, горит свет. Татана лежит на кровати и читает; наш багаж собран, кроме туалетных принадлежностей; счет оплачен, и мы готовы уехать на рассвете.

Так что, похоже, на этом история заканчивается – за исключением того, что Скипу Маклину удалось договориться с сильными мира сего в Европе и Штатах. Что касается доли денег Татаны, мы этот вопрос еще не обсуждали; но когда я думаю о том, что случилось с Борисом, даже триста тысяч долларов кажутся мне не стоящими того. На самом деле, если бы я только мог представить, чем все обернется, я бы никогда этого не сделал.