Москва, февраль 1953 года

Вчера вечером получил приглашение в Кунцево на субботний вечер. Хозяин не назвал причину, хотя, похоже, он наконец-то снова устраивает один из своих ужинов. Может быть, на прощание? Но для себя или для нас? Потому что Георгий М. говорит мне, что Хозяин болен не только душой, но и телом.

Я подумывал отказаться, но это только отсрочило бы дело. Единственная принятая мною мера предосторожности – взять с собой Надараю и две машины с мальчиками.

Тем временем я разработал план, доверив его только Рафику, который, конечно же, унесет тайну в могилу. Хозяин, сказал я ему, арестовал единственного человека в России, который мог спасти ему жизнь: Виноградова[44]. Между тем все знают, как мы, грузины, умеем бросать вызов природе и доживать до ста лет! И хотя здоровье Хозяина может ухудшаться, нет абсолютной гарантии, что это конец. Поэтому я пришел к выводу, что наша лучшая надежда сейчас – Лукомский[45]. Как член Академии медицинских наук, он пока не арестован, но его арест – лишь вопрос времени.

Поэтому мы договорились, что мальчики должны забрать его утром на одной из неофициальных машин и отвезти прямо ко мне – не в мой кабинет или на Малую Никитскую, а к Рафику на Арбат.

Лукомский приехал бледный и дрожащий. Он пожилой человек, и, очевидно, сам не в лучшей форме. Я предложил ему бокал лучшего французского коньяка, и это успокоило его нервы настолько, что я смог поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Я начал с того, что кратко рассказал ему о том, что слышал о нынешнем состоянии здоровья Хозяина. (Я не специалист в области медицины и постарался не добавить ничего, что могло бы повлиять на окончательный диагноз.)

«Он серьезно болен, – сказал я Лукомскому. – Однако может прожить еще несколько недель, а может, и месяцев. А вы сами прекрасно знаете, что за это время может случиться!» По выражению лица Лукомского я понял, что ему не нужно объяснять. Затем я сказал прямо: «Послушайте, товарищ профессор! Перед вами стоит простой выбор. Либо вы сотрудничаете со мной, либо ждете, пока Хозяин схватит вас вместе с остальными и сотрет в порошок. Так что же выбрать? Вы специалист по сердечным заболеваниям. И вы знаете пристрастие Хозяина к выпивке. Вам не составит труда устроить так, чтобы его старое сердце перестало биться».

Он сидел, держа в обеих руках пустой бокал, и по его лицу струился пот, хотя день был холодный, а отопление в квартире работало не слишком сильно. Затем я попытался его успокоить. Я указал, что могу быть полезным другом в эти неспокойные времена, что в моем личном распоряжении более миллиона солдат, что делает меня бесспорным вторым по могуществу человеком в Советском Союзе. Казалось, его это немного успокоило, хотя он явно все еще находился в состоянии шока и ужаса. Да и я сам был не совсем спокоен, ведь всегда был шанс, что этот старый доктор попытается выслужиться перед Хозяином и его дружками, отправившись прямо к ним и доложив о нашей встрече. Поэтому я осторожно указал ему, что по-прежнему пользуюсь расположением Хозяина и что одного моего слова будет достаточно, чтобы гарантировать профессору пулю в затылок.

Он начал говорить о том, что находится под постоянным наблюдением и т. д., но я заверил его, что Рафик решит эту проблему. В три часа дня он вернулся в квартиру Рафика и передал мне четыре синие капсулы. Он сказал, что это новый американский препарат, первоначально разработанный как обезболивающее средство от рака; обычная доза – одна капсула каждые четыре часа, но при однократном приеме они вызывают кому, первыми симптомами которой являются глубокий сон, а позже – учащенное дыхание, как после обильного употребления алкоголя. Капсулы совершенно безвкусны и начинают действовать через пару часов. Лукомский предупредил меня, что при крепком здоровье кома может длиться несколько дней, если дозу не повторять.

Я угостил старого профессора еще одним бокалом коньяка и ясно дал понять: если его знания окажутся хоть в какой-то степени недостаточными, он пожалеет, что вообще выучился на врача. Он ушел трезвый как стеклышко.

Москва, март 1953 года

Вчера в 5 часов вечера[46] Поскребышев позвонил Рафику и сказал, что мы все должны встретиться с Хозяином в кремлевском кинотеатре в 8 вечера.

Приехав, я увидел все знакомые лица: Георгия М., Хрущева, Микояна, даже несчастного Молотова и этого хлыща Ворошилова. На самом деле все было совсем как в старые добрые времена. Хозяин выглядел здоровее, чем я ожидал, хотя выглядел седым и сморщенным и двигался медленно, его иссохшая рука была прижата к боку. Меня также, пожалуй, впервые поразило, насколько он мал ростом.

Но он поприветствовал нас всех почти преувеличенным добродушием, а когда настала моя очередь, он ткнул меня кулаком в ребра и закричал: «Итак, мой дорогой прокурор, ты не бездействовал во время этого нового шабаша ведьм! Я вижу, твои люди заняли Кремль?» В его глазах, как обычно, мелькнул огонек, когда я ответил: «Хозяин, я действовал в интересах особой бдительности и безопасности».

Он отвернулся и даже принялся подшучивать над остальными, поддразнивая Молотова из-за его бледности: «Скрябин[47], тебе надо подышать свежим воздухом! Оторвись от своего стола и займись честным трудом!»

Я понимал, что вечер будет нелегким.

Мы смотрели французский довоенный фильм о гангстерах, но я не обратил на него особого внимания. После этого мы всей колонной отправились в Кунцево. Хозяин никак не отреагировал на Надараю и его две машины, полные моих грузин. Когда мы добрались до дачи, я заметил, что он начал пить больше обычного. Он также казался на удивление в хорошем настроении и продолжал с нами шутить – в том числе заставил Молотова выпить полбутылки бургундского, прежде чем позволил ему сесть за стол.

Часы тянулись очень медленно. И я заметил, что цвет лица Старика становился все хуже; его глаза потускнели, а речь начала терять обычную живость. Только в третьем часу ночи мне представился шанс, когда он вышел с несколькими другими в туалет, оставив свой практически полный бокал. Я вскрыл капсулы Лукомского, как он и велел, все четыре, и обнаружил, что содержимое легко растворяется.

У меня случился неприятный момент, когда он вернулся и взял не тот бокал, на что я со смехом сказал, что это бокал Ворошилова и в него легко могли подсыпать яд. Он воспринял это спокойно, зато маршал стал цвета туалетной бумаги.

Вечер закончился примерно через час, Хозяин сказал, что устал. Должен сказать, я никогда еще не был так рад видеть Надараю и его ребят, ожидавших в машинах на улице!

Москва, март 1953 года

Первым забеспокоился Георгий М. Было уже за полночь в воскресенье. Очевидно, они позволили ему проспать весь день – как обычно после одного из его ночных бдений, – но, когда к полуночи все еще не было слышно никакого движения, Хрусталев[48] поднял тревогу. Сталина нашли спящим на полу в его кабинете. Его не стали будить, уложив на диван, который он использовал как кровать, но позже они забеспокоились, и Георгий М. позвонил Хрущеву.

В тот момент я все еще ничего не знал. Затем, после обеда, позвонил Георгий и сказал, что Хозяин определенно очень болен, и вызвали Лукомского. (Ранее я уже настаивал на том, что Л. – единственный оставшийся на свободе врач, способный сладить с болезнями Хозяина.)

Когда я добрался до дачи, он все еще был в коме. Там был профессор Лукомский, выглядевший безупречно в своем черном костюме и с черной сумкой. Остальные тоже уже приехали – включая Светлану, его дочь, которая казалась очень сдержанной, в ней чувствовалась какая-то поэтическая грусть, хотя оснований любить и уважать отца у нее было меньше, чем у большинства из нас.

В 7 часов утра Лукомский сказал нам, что наше пребывание здесь не имеет смысла. Незадолго до отъезда у меня была возможность с ним поговорить, и он сказал, что кома может продлиться два или три дня, на что я ответил, что если он передумает и не будет молчать, то моему слову всегда поверят больше, чем его. Я видел, что он воспринял мои слова всерьез.

Две ночи спустя состояние Хозяина резко ухудшилось. Нас всех вызвали во внутренний кабинет Кремля, где Поскребышев сказал нам, что, по его мнению, Старик умирает. (Это был единственный раз, когда я заметил в нем малейшее проявление человечности, не считая того случая, когда он расплакался из-за дела с женой.) Должен сказать, я тоже испытал странное чувство, услышав эту новость; это было почти как узнать о приближающейся смерти сурового и страшного отца – чувство, которое, несомненно, разделяло и большинство простых людей.

На следующий день Сталин пришел в себя, и на мгновение мне показалось, что либо Лукомский меня подвел, либо грузинский организм Старика оказался слишком крепким даже для нового американского препарата.

Он все еще лежал на диване в маленькой комнате на первом этаже, служившей ему кабинетом. Несколько раз он приоткрывал глаза и пытался заговорить, но слов было не разобрать, а дыхание было прерывистым и неглубоким, как у астматика. Он выглядел очень маленьким и исхудавшим, его рябая кожа напоминала ломоть черствого хлеба, и, глядя на него сверху вниз, такого больного и беспомощного, трудно было поверить, что этот человек тридцать один год железной рукой правил Советским Союзом, заставил плясать под свою дудку Рузвельта и даже обманул хитроумного Черчилля.

Мы по очереди присматривали за ним, пока медсестра поила его чаем, который он с трудом мог проглотить. Светлана тоже была рядом, держа его за руку, когда он не был в коме. Где-то после обеда Лукомский, бледный и потный, сам выглядел так, будто близок к смерти, заявил, что больше ничего сделать не может. Поскребышев, не покидавший комнаты, позвал знахаря, чтобы тот приложил пиявок к затылку Сталина, утверждая, что это освященный веками ритуал русских крестьян, который убедит их, что для спасения жизни Хозяина сделали все возможное.

В это же время появился сын Сталина Василий, в стельку пьяный, кричал, стонал и изображал из себя пьяного Гамлета, пока мы его не выгнали. Затем он принялся оскорблять прислугу на кухне, пока люди Надараи не отвезли его домой. У некоторых людей нет никакого уважения!

Там уже были другие врачи и медсестры, а Хозяин, к счастью, снова впал в кому, когда ставили пиявки; мне пришлось выйти и взять себе чего-нибудь выпить. Конец не заставил себя ждать. В 9:30 вечера он начал издавать ужасные квакающие звуки. Его лицо стало лиловым, почти черным, а изо рта потекла слюна. Это продолжалось двадцать минут, как будто его душили.

В 9:50 была констатирована смерть. Поскребышев уже передал на Московское радио последний выпуск новостей, который мы подготовили ранее в тот же день, а также дал указание радиостанции поставить Шестую симфонию Чайковского. Остальные, включая врачей и медсестер, собрались вокруг дивана, многие из них плакали. Я не видел смысла ждать и поехал обратно в город.

Я немедленно позвонил Рафику и велел ему подготовить силы специального назначения и подразделение по подавлению беспорядков, а также танки и огнеметы – как на случай паники, так и на случай, если кто-то из остальных попытается провернуть аферу.

Московское радио, по нашему указанию, сообщило новость только в 8 часов. Почти сразу же большие толпы начали собираться на Арбате и вдоль реки, стекаясь на Красную площадь. Хрущев взял на себя организацию похорон, а вскрытие, к моему облегчению, должен был провести Лукомский. В 4 часа дня он объявил, что Хозяин умер от кровоизлияния в центральную и левую части мозга. Затем тело было доставлено в Кремлевский морг для бальзамирования.

К вечеру улицы и площади были заполнены толпами людей, большинство истерически плакали. К 9 часам вечера я заметил, что ситуация выходит из-под контроля. Я позвонил Рафику и попросил его перекрыть все улицы, ведущие к Красной площади. К сожалению, это привело к панике, поскольку часть толпы оттеснили вперед, а остальные не могли выбраться, и сообщалось о многочисленных жертвах[49].

Все это время звонил кремлевский колокол, радио играло Патетическую и траурный марш Шопена. Сегодня тело находится в Колонном зале, где оно пробудет три дня. Порядок в городе наконец-то восстановлен.

Так заходит «сияющее солнце человечества».

Саша Димитров прибыл в Лондон через неделю после того, как «Дневник Берии» появился в американских книжных магазинах. Последний номер журнала «Тайм» объявил книгу первой в списке бестселлеров, одновременно журнал также задавался вопросом, смогут ли Брежнев, Косыгин, маршал Гречко и др. пережить обвинения; газета «Нью-Йорк таймс» в сильной редакционной статье утверждала, что «Дневник Берии», подлинный он или нет, создает опасный прецедент клеветнических кампаний против мировых лидеров. Советская пресса хранила зловещее молчание. Королевский институт международных отношений в Лондоне высказал мнение, что книга не является подлинной, как и в случае с мемуарами Хрущева; а горстка левых депутатов внесла в палату общин запрос к Генеральному атторнею издать официальный судебный запрет на публикацию книги в Великобритании, где шла ожесточенная борьба за право издания. За пределами коммунистического блока только Финляндия – известная своей предупредительностью не расстраивать могущественного соседа – запретила книгу. Издательство «Берн, Хирш» распродало тираж сто тысяч и заказало допечатку двухсот пятидесяти экземпляров; в окна первого этажа редакции на Восточной Сорок четвертой улице бросили плохо сработанную самодельную бомбу, а права на издание книги в мягкой обложке в США продали за два миллиона долларов. Чарльз Э. Уитмор даже согласился устроить небольшую вечеринку в честь выхода книги, назвав произведение «важным, но мрачным вкладом в современную историю».

Перед отъездом из Москвы Саша Димитров получил экземпляр американского издания, для чего ему пришлось подписать четыре расписки, а также письменное обязательство, что он никому книгу не передаст и по возвращении ее вернет. Он прочитал ее в самолете из Москвы в Лондон и был неприятно поражен. Это была удачная мистификация. Он не поверил, что столь расчетливый человек, как Берия, мог оставить такие опасные свидетельства; полицейские составляют протоколы, записывают имена, даты и встречи, но они не позволяют себе непристойных, саморазоблачительных признаний. Кроме того, они слишком заняты. И все же в глубине души Саши оставалось крошечное сомнение, еще больше разжигавшее в нем желание разыскать авторов и привлечь их к ответственности.

Его визит в Великобританию был организован без проблем при поддержке Совета по делам искусств. Официально он ехал для содействия обмену между ведущей лондонской театральной труппой и Театром имени Маяковского. Он забронировал номер в отеле «Стрэнд Палас» и нанес краткий визит в посольство, где связался с резидентом комитета в Великобритании, который дал ему список возможных причастных лиц. Во главе этого списка, как и предвидел Саша, стояла госпожа Т. Бернштейн, урожденная Шумара.

Саша знал, что последняя фамилия – грузинская. С другой стороны, было много русских с фамилиями грузинского происхождения, которые ни слова не знали по-грузински. В то же время необходимо было серьезно рассмотреть возможность того, что госпожа Бернштейн описала реальный случай. Документы указывали на то, что ее отец исчез в начале пятидесятых годов, хотя подробности найти не удалось, поскольку большая часть досье периода руководства Берии была либо уничтожена, либо «утрачена».

Первый визит Саша нанес в Кембридж, где он, как часто делал в Британии, представился американским аспирантом. В Королевском колледже главный дежурный при входе ему сказал, что миссис Шумара собиралась остаться здесь на длинные каникулы, но более двух месяцев назад внезапно уехала, не оставив даже адреса для пересылки корреспонденции, и с тех пор колледж ничего о ней не слышал, кроме интервью в газете в прошлое воскресенье.

Затем Саша поговорил с ее научным руководителем, белорусом, жившим в Хантингдоне. Это был словоохотливый старик, который был высокого мнения о миссис Шумаре – такой умной и красивой, с манерами истинной аристократки и меланхоличной веселостью цыганки! Нет, она не сказала ему, куда едет, но он подумал, что она, вероятно, отправилась за границу, чтобы избежать дальнейшей огласки ужасного инцидента в ее детстве. Он опасался, что ее заставили продать историю газете за деньги – она была очень бедна и вынуждена довольствоваться небольшим грантом от колледжа.

– Бедное дитя… Так опозорена – и после всех этих лет!

– Сэр, вы, случайно, не в курсе, – вскользь спросил Саша перед уходом, – говорит ли она по-грузински?

– Конечно, – ответил старик. – Она грузинка. И русский у нее тоже превосходный.

Позже в тот же день Саша навел справки о ее друзьях по университету, но, судя по тому немногому, что узнал, она вела уединенный образ жизни, а немногие ее знакомые уехали на летние каникулы.

Следующая встреча Саши, уже в Лондоне, была с Фрэнком Смоллеттом – и здесь ему повезло. Он представился американским писателем, работающим над книгой о британской прессе. Он читал и восхищался колонкой Смоллетта и хотел узнать у него побольше о работе Флит-стрит. На следующий день он пригласил Смоллетта на обед в «Коннот».

Резидент в посольстве уже сообщил ему о слабости Смоллетта к алкоголю, и Саша приготовился этим воспользоваться. Он начал с предложения заказать коктейль «Бикини Спешл», названный в честь бомбы, а не купальника. Он проинструктировал официанта о его ингредиентах: большой бокал бурбона, бенедиктин, немного зеленого шартреза и долька лимона. После трех порций они перешли к ланчу: ростбифу и бутылке «Мутон Ротшильд» 1961 года. Был понедельник, выходной для воскресной газеты; и к концу трапезы, которую каждый запил парой больших бокалов бренди, Смоллетт предложил сходить в дневной питейный клуб в Сохо, где играл превосходный чернокожий пианист.

Ближе к пяти часам, когда закончилась вторая бутылка «Крюга», глаза у Смоллетта сделались безумные, и его развезло, а Саша решил, что пришла пора действовать. Он как бы невзначай упомянул историю Шумары и Берии, на что Смоллетт ответил хриплым смехом:

– Милашка! Трахнулась в двенадцать лет. Просто фантастика. Нравится такое? Ну, всякое в стиле Лолиты?

Саша несколько минут для отвода глаз обсуждал со Смоллеттом достоинства очень молоденьких девочек, а потом спросил, как он узнал об этой истории.

– Старина, это строжайшая тайна, – я обещал тому парню никому не рассказывать, и девушка поклялась хранить секрет. Исчезла – не знаю куда.

Саша старался не напирать. Он налил Смоллетту остатки из бутылки, и, выпив, тот продолжал:

– Честно говоря, все это было чертовски странно. Вы читали о вечеринке в Будапеште в прошлом месяце – дне рождения Фланагана – и о том, как оттуда выгнали пару парней?

Саша этой истории не слышал. Смоллетт продолжил:

– Я был там. Не на вечеринке. Но один мой друг, писатель, бывший журналист, появился в отеле и получил приглашение. Он пошел с каким-то венгром – старым бывшим коммунистом, который пишет стихи. Они и подрались с Фланаганом – этот парень, Мэллори, в студенческие годы был революционером, вспылил и вышел из себя.

– Мэллори? – осторожно спросил Саша.

– Да. Том Мэллори. Пишет романы. Не знаю, слышали ли вы о нем когда-нибудь. Может, выпьем еще бутылочку шампанского?

– Если хотите. Но плачу я.

– Бросьте. Платить могут только члены клуба.

– Это будет десять фунтов, Фрэнк, – сказал бармен, коренастый молодой человек с аккуратной укладкой.

– Запиши на мой счет, Тони. И дай нам еще бутылку.

– Как этот парень, Мэллори, вообще связан с этой девушкой? – спросил Саша, когда Тони открыл пробку и наполнил их бокалы.

– Он позвонил мне и познакомил меня с ней. Совершенно неожиданно. И знаете, сколько ей заплатил мой редактор? Пятьсот чертовых фунтов! И никаких доказательств, кроме ее слов. И заметьте, Мэллори – натурал. Если подумать, мне не стоило вам все это рассказывать. Между нами, понимаете? Но я бы сказал, что история девушки, скорее всего, правдива. Выдумывать такое нет смысла – и в любом случае это есть в книге. Вы ее читали?

– Боюсь, пока нет, – солгал Саша.

– Чертовски горячая вещь. Не удивлюсь, если она обрушит половину этого проклятого Кремля!

– Этот парень, Мэллори, живет в Лондоне? – спросил Саша.

– Нет. Устроился на работу в Германии – на какую-то радиостанцию, работает на американцев. Кажется, в Мюнхене. Потом его оттуда выперли, или контракт закончился – в общем, он снова уехал за границу.

Смоллетт внезапно злобно уставился на Сашу:

– А зачем вам это нужно знать? У вас какой-то особый интерес к этому делу? Может, вы из ЦРУ? – Он повернулся к бармену: – Эй, Тони, кажется, у нас тут сотрудник ЦРУ! Это не против правил клуба?

– Никак нет, Фрэнк, пока человек платит по счетам. У вас на счете уже шестьдесят восемь фунтов.

– А, отвали, – весело сказал Смоллетт. Он повернулся к Саше. – Вы правда писатель?

– Ну, я же пишу книги, – улыбнулся Саша.

– О да. Полагаю, что так, я ничего не читаю. В последнее время у меня мало времени на чтение. Вы собираетесь написать книгу об этом деле с Берией? Книгу о книге? Черт возьми, отличная история, я думаю. Вы не пьете, – укоризненно добавил Смоллетт.

– Со мной все в порядке. – Саша поднял свой полный бокал, изображая, что делает глоток.

– Знаете, что я думаю, – сказал Смоллетт, – пообещайте, что вы, дьявол побери, не ЦРУ.

Саша рассмеялся:

– Неужели я так плохо выгляжу?

– Вы выглядите слишком уж трезвым. А теперь поклянитесь на «Крюге»! Скажите: «Клянусь…»

Они прошли через сложный ритуал, в котором бармен должен был выступить в качестве свидетеля.

– Что ж, скажу вам, что я думаю, – наконец продолжал Смоллетт. – Теперь, когда история раскрыта, особого вреда это не причинит. Думаю, Мэллори был в Будапеште, чтобы связаться с этим венгром и забрать книгу Берии. Не знаю, как он добрался до этой девушки – разве что он мне сказал, что познакомился с ней в Кембридже. Небольшое совпадение, если моя догадка верна. Но это мое мнение – и я высказываю его бесплатно!

– Вы знаете, кто этот венгр?

– Старикан. Выглядел как череп. Звали его как-то странно, но Мэллори сказал, что это не его настоящее имя. Все очень секретно, старина.

Саша кивнул и не стал развивать тему. Вместо этого он попытался подробнее расспросить Смоллетта о внешности Мэллори, но описание Смоллетта, даже будь оно внятным, подошло бы большинству англичан за тридцать. Бармен предпринял еще одну вялую попытку заставить Смоллетта расплатиться по счету, но тот был уже безнадежно пьян. Он вышел в холл, чтобы позвонить девушке, а Саша проскользнул в туалет, где принялся вписывать информацию, которую только что узнал, в сделанные им после поездки в Кембридж заметки: «Шумара, Татана (Бернштейн). Израильский паспорт. Грузинка. Покинула Кембридж за шесть недель до анонса книги Б. Интервью за десять дней до публикации. Предположительно бедна, но деньги на путешествие есть».

К этому он добавил: «Мэллори, Том. Писатель, сравнительно молодой. Недавно работал на американской радиостанции. Западная Германия. Мюнхен? Представил Шумару Смоллетту. Был в Будапеште на вечеринке кинозвезды Фланагана. (Проверить дату.) В сопровождении пожилого венгерского поэта, бывшего члена партии, от которого, как утверждается, М. получил рукописи Б.».

Вернувшись в клубную комнату, он обнаружил Смоллетта, развалившегося на барной стойке.

– На вашем месте, сэр, я бы отвез его домой, – сказал бармен.

Саша улыбнулся, поднял Смоллетта под мышки и понес его, как ребенка, вниз по узкой лестнице на улицу. Сначала Смоллетт беспокоился, что тот собирается с ним делать, но внезапно – сработал рефлекс опытного алкоголика – заговорил четко:

– Мне надо ехать домой, старина. Нужно сделать кое-какие звонки.

В этот момент Саша увидел пустое такси. Смоллетт забрался в него и успел назвать адрес, после чего откинулся назад, когда водитель влился в поток машин, идущий по Шафтсбери-авеню.

Саша Димитров спрашивал себя, сколько Смоллетт вспомнит из их разговора утром.

На следующий день Саша первым делом отправился в Национальную книжную лигу, где узнал название издательства Томаса Мэллори. Затем он пошел к телефонной будке, следуя одному из основных правил Комитета для агентов на Западе: все местные звонки должны производиться с телефонов-автоматов, а все зарубежные – через советское посольство; ведь даже такой культурный посланник, как Саша Димитров, не мог быть уверен, что его линия из отеля «Стрэнд Палас» не прослушивается.

Секретарша издательства сообщила ему, что мистер Мэл-лори за границей и что они ничего о нем не слышали уже несколько месяцев; последний адрес, который они знали, квартира C, Элизабетштрассе, 25, Мюнхен, но, как она поняла, оттуда он уже съехал. Она предложила Саше позвонить его агенту и дала ему номер телефона.

На второй звонок ответила другая девушка. Саша сказал ей, что очень хочет связаться с Мэллори по поводу делового соглашения; он представился Бобом Мэннингом, скаутом одной из крупных американских кинокомпаний. Девушка попросила его подождать. Через пару минут в трубке раздался мужской голос:

– Чем могу помочь, мистер Мэннинг? Меня зовут Хеннисон.

Саша сказал, что он ненадолго в Лондоне и у него для мистера Мэллори важное сообщение, и не мог бы он подсказать, как с ним связаться?

В голосе звучало сомнение.

– Мистер Мэллори сейчас за границей.

– Где?

Хеннисон замялся.

– Мистер Мэллори позвонил мне на прошлой неделе и сказал, что не хочет, чтобы его беспокоили, – он работает. Но я могу передать ему любое сообщение.

– Мне надо самому с ним поговорить, – настаивал Саша.

– Прошу прощения, мистер Мэннинг, но, как я вам уже говорил, мой клиент оставил четкие указания. Вы же знаете, какими нервными становятся эти авторы во время работы?

В голосе звучал юмор, но Саша на него не отреагировал.

– Как, черт возьми, я могу вести с ним дела?

– Вы можете вести дела со мной – для этого я здесь, – спокойно произнес агент.

Саша разразился гневной тирадой: ему поручили попросить Мэллори написать разработку киносценария по его последней книге, и для этого он должен поговорить с ним лично. Нет, с агентом он встретиться не может, он в Лондоне всего на двадцать четыре часа, прежде чем улетит обратно в Лос-Анджелес. Все, чего он хотел, – это позвонить Мэллори, изложить предложение и получить ответ «да» или «нет».

– Ему заплатят три тысячи долларов авансом, – наконец сказал он, – и еще три тысячи, когда разработка будет готова.

– Я могу сам ему позвонить, – сказал агент, – и перезвонить вам.

– Послушайте, мистер… – раздался звон провалившейся монеты, и Саша бросил еще одну, – мистер Хеннисон, я не могу вести переговоры с вашим клиентом через третье лицо – я так не работаю. Если ваш клиент хочет играть в прятки, то работу получит кто-то другой.

Наступила тишина. Когда Хеннисон снова заговорил, в его голосе слышалась тихая покорность.

– Хорошо, мистер Мэннинг. Он в небольшом местечке во Франции. Телефон: 12 Верден-сюр-ле-Ду. Департамент Сона и Луара.

Он произнес оба названия по буквам, Саша быстро их записал.

– Спасибо, мистер Хеннисон. Я с вами свяжусь.

Саша повесил трубку и позвонил в международную справочную службу, попросив сообщить телефон и имя абонента квартиры С, Элизабетштрассе, 25, Мюнхен. Вежливый голос с азиатской аккуратностью ответил, что это телефон без фамилии абонента. Затем Саша позвонил на номер 12 Верденсюр-ле-Ду, и ему сказали, что это отель «Бургиньон».

Он взял такси до мрачного особняка советского посольства в Кенсингтон-Палас-Гарденс. Там ему предоставили комнату, из которой он позвонил в штаб-квартиру Комитета в Москве и поручил им связаться со своим агентом в Мюнхене – человеком по фамилии Экхардт, главой экспортно-импортной компании. Экхардт должен был позвонить по номеру, принадлежащему китайскому ресторану на Квинсвей. Этот номер без ведома хозяев был одним из полудюжины номеров, используемых советской разведкой в районе Лондона.

Экхардт был опытным агентом, проработавшим в КГБ десять лет и зарабатывавшим хорошие деньги, однако было известно, что он политически нелоялен, и недавно, во время строгой проверки западных внештатных сотрудников Комитета, возникли подозрения, что он, возможно, работает не только на Москву. По крайней мере, в одном донесении содержался намек – хотя и без каких-либо доказательств, – что он продавал материалы организации Гелена, западногерманской разведывательной службе. С тех пор Экхардту доверяли только небольшие задания местного значения, а всю важную работу выполняли боннское и западноберлинское бюро.

С Экхардтом договорились, что он позвонит по указанному номеру после полудня. Тем временем Саша придумал предлог, чтобы отложить переговоры с Советом по делам искусств, и купил билет в первом классе на рейс в Париж, вылетающий завтра в полдень. Он также передал собранную им информацию своему контакту в посольстве, который, как только Саша начал говорить, включил диктофон и слушал не перебивая.

Саша как раз ел свой китайский ланч, когда около трех часов раздался звонок от Экхардта. Саша поручил ему выяснить имя жильца квартиры С, Элизабетштрассе, 25, и все остальное, что можно узнать об этом человеке, например национальность, профессию, как долго он там жил, а также о любых гостях или субарендаторах, которые могли у него быть за последний год. Он также поручил Экхарду связаться с двумя антисоветскими пропагандистскими станциями в Мюнхене, «Радио Свободная Европа» и «Радио Свобода», и узнать все, что можно, об англичанине по имени Томас Мэллори – какую работу он выполнял для «Радио Свободная Европа» и как долго – и осторожно обратиться в архивную библиотеку «Радио Свобода» с вопросом, запрашивал ли этот Мэллори доступ к каким-то их досье, и, если возможно, выяснить, за какой период.

Экхардт согласился перезвонить на следующий день в десять, по другому номеру, на этот раз в кофейню на Эрлс-Корт-Роуд.

Когда Саша вернулся в посольство, его контакт сообщил ему, что некий Томас Мэллори недавно был замешан в получившем широкую огласку инциденте в Будапеште, и подтвердил рассказ Смоллетта о вечеринке по случаю дня рождения кинозвезды, хотя венгерские информаторы пока не смогли точно опознать венгерского спутника Мэллори на вечеринке. (Газетные фотографии слишком размыты, а администрация отеля помочь не смогла).

Эта последняя деталь обеспокоила Сашу. Пока что зацепка была слабая, но тот факт, что Мэллори писал романы и работал в ведущей антикоммунистической организации, вселял надежду. Сейчас вопрос заключался в том, было ли его присутствие в Будапеште случайным, или же его контакт с этим венгром имел скрытые мотивы. Последнее наводило на неприятную мысль о том, что оригинальная рукопись действительно могла быть получена из источника в коммунистической среде. Тогда Мэллори выступал всего лишь курьером и не имел большого значения. Такая возможность Центральный Комитет не обрадует.

Ровно в десять утра следующего дня Сашу вызвали к телефону в кофейне на Эрлс-Корт-Роуд. Голос у Экхардта был веселый. Дом номер 25 по Элизабетштрассе принадлежал «Радио Свободная Европа» и предназначался для его сотрудников, а квартира С сдавалась в аренду русскому перебежчику Борису Дробнову, работавшему на «Радио Свобода» в течение двух лет. Экхардт узнал, что почти пять месяцев назад русский съехал, сдав квартиру в субаренду без разрешения. Кроме того, предыдущие шесть месяцев вместе с ним в квартире жил англичанин, тоже работавший на радио. На вопрос, зовут ли этого англичанина Мэллори, домоправитель сказал, что фамилия вроде знакомая, но он не уверен.

Далее Экхардт столкнулся с проблемой. Он позвонил в отдел кадров «Радио Свободная Европа», чтобы узнать о Дробнове и Мэллори, но, как только он назвал их фамилии, голос с американским акцентом спросил его, кто он. Экхардт начал объяснять, что он деловой партнер мистера Дробнова, когда американец попросил его подождать. Несколько минут спустя американец сказал ему, что, если он зайдет в любое время до 5:30, они с удовольствием предоставят ему всю необходимую информацию. Но что-то в его голосе Экхардта насторожило. Он не хотел идти и представляться и рисковать раскрыть свою личность, поэтому с «Радио Свободная Европа» больше не связывался. Саша сказал ему, что он поступил правильно.

Экхардт рассказал, как позвонил в архивную библиотеку «Радио Свобода», и дежурный офицер, молодой американец, голосом невинного младенца сообщил ему, что с 26 марта по 14 апреля Дробнов вечерами занимался в библиотеке исследованиями материалов за период с 1945 по 1953 год. Американец добавил, что это уже второй подобный запрос за последние несколько дней. «Этот русский сделал что-то не так?» – спросил он. Экхардт заверил его, что это обычный запрос, и повесил трубку.

Саша поблагодарил его и пообещал премию за полученную информацию сверхсекретного, как он особо подчеркнул, характера. В итоге все это в совокупности дало Саше гораздо больше, чем он мог надеяться получить на данном этапе, хотя одновременно подсказывало ему, что по тому же следу идут другие люди, и Саше не пришлось долго ломать голову, чтобы догадаться, кто эти люди. Он решил, что чем скорее доберется до Верден-сюр-ле-Ду, тем лучше.

Когда подошла официантка, он заказал кофе. Аппетит стоило приберечь для икры и фуа-гра в полете первым классом в Париж.

За два дня до того, как Саша Димитров прилетел в Лондон, в Мюнхен прибыл Макс Фром. Это был высокопоставленный оперативный сотрудник Центрального разведывательного управления, угрюмый бледный мужчина с пронзительным и цепким взглядом. Первым делом он позвонил другому американцу, Дону Моргану, директору «Радио Свободная Европа». Встреча была назначена на час.

– Борис Дробнов, – повторил Морган. – Да, он ваш наиболее вероятный кандидат. Он перебежал в 1961 году и несколько лет провел в Штатах. Его отец был ведущим ученым во времена Дядюшки Джо, поэтому Дробнову было очень трудно получить допуск к секретной информации. Лично я считал, что с ним все в порядке, но мое мнение разделяли далеко не все. Многие здесь были рады, когда он ушел.

– А когда он ушел?

– Месяцев пять назад. Из-за его проблем с допуском я смог взять его только на должность младшего научного сотрудника. Я пытался устроить его на работу на «Радио Свобода», но это было безнадежно. Вы даже не представляете, насколько обидчивыми могут быть эти эмигранты. Для них любой, кто имел прямые связи с режимом, в той или иной степени табу. А жаль, потому что Дробнов был способным парнем и хорошим работником, даже несмотря на то, что он многих раздражал. Абсолютно никакого такта.

Фром терпеливо, с непроницаемым лицом, слушал.

– Сегодня утром я проверил, – наконец сказал он, – в архивах «Радио Свобода», и оказалось, что он провел там много времени – примерно в тот месяц, когда подал заявление об увольнении, – изучая официальные документы о советском режиме с 1945 по 1953 год. Что, как вы хорошо знаете, и охватывает период, описанный в книге.

– Это очень серьезное обвинение, – сказал директор.

– Это очень серьезное дело, – уточнил Фром. – Госдепартамент хочет, чтобы мы докопались до сути. И чем раньше, тем лучше.

Морган сказал:

– Если издатели не решат возбудить дело о мошенничестве – на что они вряд ли пойдут, если книга принесет деньги, – я не представляю, что вы сможете сделать.

– На данном этапе моя задача состоит лишь в том, чтобы установить, имело ли место мошенничество, – сказал Фром, – а если да, найти виновных. Дальнейшие действия на усмотрение Госдепартамента. А что насчет политических взглядов Дробнова? Он ярый антикоммунист?

Морган пожал плечами.

– Думаю, не более большинства здесь присутствующих. Он заочно приговорен к десяти годам заключения за побег, что бы это ни означало.

– Он говорит по-грузински?

– Никогда не слышал.

– И он не был членом какой-либо подпольной организации?

– Я практически уверен, что нет. Мы тщательно следим за подобными вещами.

Морган изобразил казенную улыбку.

– Мистер Фром, мы стремимся быть беспристрастной организацией. Избегать грубой пропаганды.

– Я связался с НТС и Украинской социалистической партией, – сказал Фром, – и они категорически отрицают какую-либо осведомленность о книге. Хотя многие из них, похоже, считают ее подлинной.

Морган вздохнул:

– В этом-то и проблема. Лично у меня голова раскалывается, когда я пытаюсь решить, как нам следует поступить в данной ситуации. Конечно, нам пришлось упомянуть об этом в наших новостных выпусках, но пока мы воздерживаемся от прямых комментариев.

– Такова ваша проблема, – сказал Фром. – Наша сложнее. Кстати, а какой у Дробнова паспорт?

– Немецкий паспорт иностранца. Хотя Дробнов прожил на Западе более десяти лет, он категорически отказывается выходить из советского гражданства. Славянская сентиментальность, я полагаю.

Фром выглядел довольным.

– Тем хуже для него! Это означает, что ему придется получать визу в каждую страну посещения. У вас есть его фотография?

– Есть в архиве.

– Мне бы хотелось пару копий. Кстати, как он выглядит?

– Очень крепкого телосложения, около пяти футов девяти дюймов ростом, черты крупные, лицо довольно полное, сужающееся кверху.

Фром кивнул.

– Это хорошо согласуется с полученным нами от нью-йоркских издателей описанием человека, заключившего с ними первоначальную сделку. – Он встал. – Что ж, на этом пока все, мистер Морган. Если только вас не затруднит предоставить мне копии его фотографии.

– Я немедленно сделаю для вас фотокопию.

Дон Морган приветливо улыбнулся, открывая дверь.

Одну фотокопию – четкое изображение анфас, увеличенное до размеров восемь на двенадцать дюймов, – Макс Фром оставил себе, а другую экспресс-почтой отправил в Лэнгли, штат Вирджиния. Затем он вернулся в свой номер в мюнхенском отеле «Эден», откуда позвонил постоянным агентам Компании в Лондоне, Париже, Женеве, Риме, Вене, Стокгольме и Мадриде, приказав обратиться к иммиграционным властям и выяснить, выдавали ли за последние пять месяцев визы Борису Дробнову, советскому гражданину, проживающему в Германии по временному паспорту иностранца.

Все ответы были получены к шести часам вечера. Пять из них были положительными: пять месяцев назад Дробнов получил визу в Великобританию, шесть недель назад – во Францию, а в прошлом месяце – в Австрию и Швейцарию. Фром поручил агентам связаться с различными полицейскими управлениями этих стран, занимающимися регистрационными формулярами всех приезжающих иностранцев, за исключением Великобритании, где эта система не действует. Поскольку был пик сезона отпусков, проверить требовалось несколько миллионов карточек, и, несмотря на новейшие компьютеры, процесс займет много часов напряженной работы полиции. Фром решил, что небольшое целенаправленное давление со стороны штаб-квартиры в Лэнгли поможет ускорить дело, и направил необходимый запрос, хотя и не ожидая, что получит полный список адресов в течение двадцати четырех часов.

Тем временем он продолжил расспрашивать о Дробнове бывших коллег по «Радио Свободная Европа». Большинство из них подтвердили оценку Моргана его характера и репутации, но, что еще важнее, Фром узнал о тесной связи Дробнова с англичанином Томасом Мэллори, ушедшим с «Радио Свободная Европа» одновременно с Дробновым, а кроме того, писателем.

Фром снова позвонил пяти агентам Компании и поручил им обратиться в соответствующие полицейские управления, чтобы проверить, не заполнял ли Томас Мэллори регистрационные формуляры в тех же отелях, что и Дробнов. Именно в этот момент агент в Вене связал этого самого Мэллори со знаменитой дракой на вечеринке Фланагана в Будапеште несколькими неделями ранее.

Все кусочки пазла складывались. По натуре Фром был человек осторожный, работа научила его верить фактам, а не домыслам, но до получения ответов полиции на запросы ему придется довольствоваться весьма правдоподобным объяснением того, как «Берн, Хирш» обвели вокруг пальца, возможно, в одной из крупнейших афер столетия.

Дробнов и Мэллори, талантливые советолог и романист соответственно, написали книгу, каким-то образом раздобыли нужного возраста и происхождения бумагу и грузинскую пишущую машинку, перевели произведение на мингрельский язык. Затем Мэллори как-то связался с венгром, подписавшим аффидавит, лежащий сегодня в сейфе нью-йоркского банка. Фром не мог не признать определенной замечательной простоты всей схемы, и ему оставалось лишь благодарить судьбу, что решать, какие действия следует предпринять в отношении виновников, будет не он.

К следующему вечеру он не только получил подтверждение своим прежним гипотезам, но и единственный недостающий фрагмент головоломки – личность переводчика.

20 апреля Дробнов и Мэллори вместе уехали из Мюнхена в Италию, переночевав в отелях неподалеку от автострады Соле; затем в течение трех месяцев у полиции не было о них никаких сведений, прежде чем они снова вернулись на север, после чего Дробнов нанес краткий визит в Великобританию. Затем они с Мэллори отправились во Францию и остановились в отеле в департаменте Сомма в компании натурализованной гражданки Израиля, Татаны Бернштейн, в девичестве Шумара, родившейся в 1939 году в Зугдиди, Грузия. Той самой женщины, которая дала сенсационное интервью об изнасиловании Берией лондонской воскресной газете.

Полицейские материалы также подтвердили, что некий герр Дробнов и фрау Бернштейн останавливались в отеле «Захер» в Вене в то время, когда Мэллори посетил Будапешт; после чего фрау Бернштейн на несколько дней исчезла – несомненно, чтобы дать интервью лондонской газете, – а затем все трое вернулись во Францию. Тем временем Бюро регистрации иностранцев сообщило, что шесть дней назад они втроем заселились в гостиницу «Бургиньон» в Верденсюр-ле-Ду, департамент Сона и Луара. Это были их последние fiches – гостиничные регистрационные формуляры – в архивах Бюро.

«Все было очень умно, – подумал Фром. – Черт возьми, как умно. Жаль только, что они дилетанты».

Доказательства все еще носили преимущественно косвенный характер, но теперь они были слишком убедительными, чтобы в них можно было усомниться. Той ночью Фром отправил в Лэнгли шифрованное донесение высшей категории срочности с запросом о дальнейших распоряжениях. Он получил их непосредственно от своего начальника. Ему было приказано немедленно отправиться во Францию и держать троих под пристальным наблюдением до дальнейших указаний.

На следующее утро он сел на поезд до Лиона, где арендовал «Рено» R-16 – довольно распространенную модель, развивающую максимальную скорость около ста сорока или ста шестидесяти километров в час, – и к середине дня въехал в сонный городок Верден-сюр-ле-Ду.