Польша, 1942 год

Дэвид сидел в углу вагона, прижав к себе хнычущую Розу, слушал стук колес поезда, с грохотом уносившего их через Польшу, и думал, что даже смерть была бы не хуже такой жизни. Другие подготовились, запаслись водой и съестным, а у них с Розой была скрипка, несколько листков бумаги, карандаши и драгоценный игрушечный медведь. Только когда Роза отчаянно закричала, что хочет пить и есть, какая-то пожилая женщина сжалилась и дала ей воды и половину холодной сосиски.

В закрытом вагоне стояла невыносимая жара, и вонь испражнений, смешанная с запахом дезинфицирующего вещества на старой соломе, била в нос. Дэвид мало разговаривал с другими, просто прислушивался к их беседам, где они гадали, какая судьба ждет их в конце поездки. Он уже знал. Дэвид надеялся, что все произойдет быстро, каким угодно способом, хотя бы с Розой, если не с ним.

Женщины стягивали с шеи и рук украшения и прятали в нижнем белье. Дэвид последовал их примеру, запихнув драгоценный медальон вместе с паспортом под обивку скрипичного футляра.

Неожиданно мужчина, сидевший рядом, упал навзничь и умер на коленях у Дэвида. Вероятно, отказало сердце. «Счастливое спасение», – спокойно подумал Дэвид. Жена покойного выла всю оставшуюся ночь. Она прижимала мертвого мужа к груди, а его ноги лежали на Дэвиде.

На рассвете поезд с визгом остановился. Дэвид выглянул сквозь небольшой просвет в колючей проволоке и увидел название станции над платформой: Треблинка. Он рассмотрел нескольких железнодорожников и эсэсовцев. Поезд дернулся, остановился, вагон накренился, яростно бросая узников друг на друга.

Их вагон и несколько других толкнули на запасный путь. Свет померк, потому что их окружал густой лес, за ним показалось несколько бараков, а дальше огромная гора обуви. Поезд выехал на поляну, и Дэвид мельком увидел забор с колючей проволокой вокруг лагеря. Перед ним была полоска земли, расширявшаяся в импровизированную платформу. Повсюду ходили эсэсовцы, некоторые с хлыстами. У забора стояли охранники с винтовками в черной униформе.

Как только поезд остановился, пассажиры вагона столпились за Дэвидом, отчаянно пытаясь выглянуть наружу. Удалось это лишь немногим. Двери вагона распахнулись, и охрана стала выгонять узников.

– Дэвид! Дэвид! – зазвенели у него в голове крики Розы, которую тащил за руку охранник.

Их поглотила кричащая и плачущая толпа. Не выпуская из рук драгоценную скрипку, Дэвид шел по платформе. Гнали их к открытым воротам, к проему в заборе. Он снова и снова звал Розу, но разве она могла бы услышать его за этим отчаянным шумом толпы?

– Ой, мама, ой, мама, – повторял он, когда охранники втолкнули их за ворота с криками:

– Schnell! Raus![14]

Во дворе женщин согнали в одну сторону, мужчин – в другую. Дэвид отчаянно искал Розу, но это было невозможно. Даже не подозревая о слезах, струившихся по его лицу, он сел с остальными и начал снимать ботинки, как приказала группа евреев с повязками на руке. Они раздавали куски веревки, чтобы связать обувь.

Как только один из мужчин с повязками подошел поближе, он увидел скрипку, лежавшую рядом с Дэвидом.

– Твоя? – спросил он по-польски.

Дэвид кивнул.

– Ты играешь?

– Конечно.

Мужчина, похоже, обрадовался.

– Я скажу охране.

И продолжил раздавать обрывки веревки. Потом исчез.

Дэвид видел, что женщин согнали в барак на другой стороне двора. Он был небольшой и всех не вместил, некоторым пришлось раздеваться на улице.

Часовой приказал мужчинам раздеться. Дэвид уже собирался снять брюки, но его рывком поставили на ноги.

– Играй!

Дэвид обернулся – за спиной стоял эсэсовец и указывал на скрипку. Дэвид, сбитый с толку, молча покачнулся. Его обнаженную грудь обожгло кнутом.

– Играй!

Дэвид дрожащими руками открыл футляр. Прижав скрипку подбородком, взял смычок. Но как ни старался, ни одна мелодия в голову не приходила.

Мужчины смотрели на него, не говоря ни слова. Все они были обнажены.

– Обманщик!

Когда Дэвид увидел, что кнут приближается к нему во второй раз, мозг лихорадочно заработал. Дэвид поднял смычок и заиграл тихую проникновенную мелодию концерта для скрипки с оркестром Брамса. Двор наполнили нежные звуки. Некоторые из обнаженных узников заплакали.

– Хватит. Подожди там!

Едва Дэвид успел взять футляр со скрипкой, как его схватили за руку и втянули в барак. Он выглянул в дыру и увидел, как обнаженных мужчин проталкивают через отверстие в заборе. Женщины тоже ушли.

По пустырю были разбросаны свертки и одежда.

Дэвид упал на колени, обхватив руками голову. Ослабевшему от страха, голода и недосыпа, ему вспомнились времена, когда его семья собиралась в гостиной, и он играл на этой скрипке, которая сегодня спасла ему жизнь. Он боялся даже подумать о том, что произошло с его маленькой сестренкой, дорогой Розой, только надеялся, что для нее муки закончились, и она отправилась в мир иной.

Во дворе послышался шум, и он решил еще раз посмотреть в дырку. Опять появились евреи с повязками, человек пятнадцать, и под присмотром часовых начали убирать узлы с одеждой.

Дэвид осмотрел барак. По всему полу лежали стопки лохмотьев, а также чашки, тарелки и пижамы. Очевидно, здесь была спальня.

Дэвид, голый по пояс, схватил лежащую рядом с ним рубашку и натянул на себя. Ткань была качественная, рубашка почти новехонькая.

Дверь барака открылась, и часовой впустил поток окровавленных узников.

– Иди за мной! – рявкнул он Дэвиду.

Проходя через двор, Дэвид крепко прижал к себе футляр с инструментом. Часовой привел его в другой барак. Внутри на длинных деревянных скамьях сидели группы людей в странной одежде и жадно ели из мисок.

Солдат указал Дэвиду на пожилого человека с почему-то знакомым лицом.

– Ешь суп, потом подойдешь к Альберту Гольдштейну. Он тут за главного.

Дэвид взял миску вкусно пахнущего супа у женщины, стоявшей за столом. За столом он присмотрелся к своему будущему начальнику и приоткрыл рот, пораженный до глубины души. Дэвид сидел рядом с самым выдающимся дирижером Варшавы.

– Господин Гольдштейн… для меня большая честь познакомиться…

Альберт Гольдштейн отмахнулся.

– Ешь, поговорим потом.

Дэвид вернулся к миске, пораженный, насколько вкусным был суп, лучше, чем все, что он ел в гетто. Еда была сытной, и головокружение постепенно прошло.

Альберт выскреб из миски все до последней капли и повернулся к Дэвиду.

– Так на чем ты играешь, парень?

– На скрипке.

Альберт вытер рукой рот.

– Можно было догадаться. С нашим скрипачом произошел… в общем, несчастный случай. – Он приподнял брови. – И хорошо играешь?

– Я, конечно, и в подметки не гожусь тем музыкантам, с которыми вы работали. Но в Варшаве меня считали талантливым для моего возраста. – Альберт кивнул. – Не могли бы вы мне рассказать, где мы находимся и что будет с моей сестрой?

Пожилой музыкант грустно посмотрел на него.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– А сестре?

– Одиннадцать.

Альберт глубоко вздохнул.

– Пойдем в наш барак.

Дэвид вышел вслед за Гольдштейном во двор, и они пошли в еще один барак. Там было чище, чем в предыдущем, и на полу лежало несколько тонких матрацев. Маэстро указал на матрац без одеяла в углу комнаты.

– Спать будешь там. Раньше там спал Иосиф, теперь место твое.

– Иосиф?

– Да. Предыдущий скрипач.

– Пожалуйста, объясните мне, куда я попал. Куда увели других людей, с которыми я ехал на поезде?

В глубине души ответ он знал, но хотел услышать подтверждение.

Альберт посмотрел ему в глаза.

– На смерть. Мне очень жаль, но ты в Треблинке. Это не трудовой лагерь. Сюда немцы привозят евреев, чтобы уничтожить. Тебя спасла скрипка.

Он кивнул на инструмент.

Глаза Дэвида наполнились слезами.

– А сестра? – отважно спросил он.

Альберт печально покачал головой.

– От женщин пользы мало, а от детей и подавно. Так что не обольщайся. Надо понимать логику захватчиков. – Дэвид тихо всхлипнул. – Все до единого человека, кто еще жив в этом аду, потеряли семьи. Мы все живем с этой виной: почему мы живы, а они нет. Но ты еще поймешь, что сестре крупно повезло, если она ушла в мир иной. То, что ты увидишь, превратит твое сердце в камень.

Альберт потупился.

– Что это значит?

– Музыкальное трио, в котором ты теперь работаешь, заставляют играть, когда офицеры посылают на смерть целые семьи. – Теперь и у Альберта покраснели глаза. – Музыка заглушает крики жертв в газовой камере и успокаивает тех, кто ожидает своей участи. Сынок, ты увидишь, как тысячи людей отправляются на смерть, веря, что идут в душ. – Дэвид был не в силах это слышать и сполз на пол. – Прости меня, но лучше, если ты будешь осознавать, что происходит. А еще мы обязаны после ужина развлекать охрану и украинских шлюх.

– Украинских? – переспросил Дэвид.

– Да. Здесь не только женщины. Большинство солдат тоже украинцы, действуют по приказу немцев. Понятно, что они тоже узники. После аннексии в 1939-м территория была под контролем Советов – поляки, украинцы, белорусы… А потом произошла операция «Барбаросса». Теперь район контролируют немцы. – Лицо Дэвида было пепельно-серым. – Теперь ты понимаешь, что тебе не так уж повезло. Кровавая резня продолжается и днем и ночью. А нам приходится за всем этим наблюдать.

Дэвид попытался взять себя в руки.

– Моих родителей тоже взяли в Варшаве.

– Как тебя зовут?

– Дэвид Делански.

В глазах Альберта вспыхнула надежда.

– Делански? Как у Якова Делански? – Дэвид кивнул. – Ты его сын?

– Да.

Альберт улыбнулся.

– В таком случае у меня для тебя хорошая новость. Твой отец жив. Он лагерный художник. Спит в этой же спальне и рисует портреты наших захватчиков.

У Дэвида загорелись глаза.

– Не может быть!

– Да уж. В такие минуты начинаешь верить, что еще не все потеряно. Но здесь нет места для сантиментов. Хочу предупредить, что каждую секунду, пока ты жив, твоя жизнь в опасности. Офицерам нравится стрелять по живым мишеням. Просто так, забавы ради. По их мнению, всегда найдется другой еврей, который тебя заменит. И пожалуйста, будь очень осторожен с помощником коменданта…

Альберт вздрогнул.

– Как его зовут? – спросил Дэвид.

– Курт Францен. Постарайся никогда не привлекать к себе внимания в его присутствии. Это такой садист, каких я в жизни не встречал. Несомненно, ты с ним скоро познакомишься. Теперь расскажу тебе правила поведения в лагере.

Дэвид слушал, как Альберт объяснил, что Яков относился к группе привилегированных евреев, служивших немцам. Среди них были плотники, механики, сапожники и ювелиры. Им хватало и еды, и одежды, поскольку в лагерь каждый день привозили огромное количество узников, которым больше запасы не были нужны.

– С материальной точки зрения мы «хорошо устроились», лучше, чем в гетто, если постараться избегать побоев. Не лезь на рожон и не сойди с ума. А теперь я хочу послушать, как ты играешь. Скоро нас вызовут на поверку, и играть нужно идеально, чтобы не попасть под пули.

Следующие пару часов трое музыкантов репетировали широко известные довоенные мелодии, от которых у Дэвида на глазах появились слезы.

Пришло время поверки, и Дэвид вышел вслед за Альбертом на небольшую деревянную сцену посреди двора Дэвид смотрел на море людей, выстроившихся перед ними. Офицер зачитал три фамилии. Узники с искаженными от страха лицами выступили вперед. Их поставили перед сценой и, бросив поочередно на небольшую лавку, выпороли.

Дэвида охватила слабость, и он пошатнулся. Он чуть не упал, но его, словно тисками, схватили за руку и удержали.

– Говорил же тебе, не привлекай внимания, – прошипел Альберт.

Порку закончили, и охранник-эсэсовец кивнул оборванным фигурам на сцене.

Трио заиграло.

Через двадцать минут они уже стояли в столовой в очереди за едой.

Дэвид поискал глазами отца и заметил его за столом на другой стороне комнаты.

– Папа!

Он бросил очередь и подбежал к отцу. На сидевшего перед ним изможденного узника радостный крик не произвел никакого впечатления. Яков просто не замечал сына и продолжал есть.

– Папа? Это я, Дэвид! Твой сын! Jak siȩ masz? Как ты?

Яков перестал есть. Он сидел как вкопанный. Находившийся рядом заключенный уступил Дэвиду место.

– Он нас не слышит, но попробуй еще раз, – тихо сказал мужчина.

Дэвид сел и взял отца за руку.

– Папа, это я, Дэвид.

Яков повернулся к нему, словно узнавая.

– Это правда ты, Дэвид? Я что, умер и попал в рай?

– Нет, папа. Ты жив. Меня тоже оставили в живых, потому что я играю на скрипке. А мама…

Дэвид замолчал.

Яков смотрел мимо сына.

– Ее забрали. – Он молча смотрел вдаль. Потом перевел взгляд на Дэвида, словно вспоминая. – Роза? – Дэвид покачал головой. – Такая юная, талантливая. Скажи, почему мы живы? – Яков смотрел в глаза сыну в поисках ответа, но не нашел. Он встал. – Прощай, сын.

Яков вышел из-за стола. Дэвид хотел встать, но его остановила чья-то рука.

– Послушай, ты должен понять, что твой отец потерял интерес к жизни, – шепнул мужчина. – Последние два дня он перестал рисовать. Просто сидит и смотрит на мольберт. Немцы в ярости. Жить ему осталось недолго.

– Тогда я должен ему помочь.

– Ты ничего не сделаешь. Ходят слухи, что с последним поездом приехал еще один художник.

– Я его сын! Я пойду к нему!

Дэвид оттолкнул мужчину и пошел к выходу.

Когда он вернулся в спальню, Альберт и Филип, виолончелист, готовились к вечернему выступлению.

Якова в комнате не оказалось.

– Вы не видели моего отца? – спросил Дэвид.

– Его вызвали в ту комнату, где он рисует. Это рядом с меховым складом, в конце бараков слева. В окно виден мольберт.

– Спасибо.

Дэвид собрался уходить.

– Не опаздывай. Через десять минут начинаем! – крикнул Альберт.

Выйдя на улицу, Дэвид заметил, что быстро темнеющее небо осветилось жутким красным заревом. Над лагерем клубился темный дым, в воздухе стоял смрад горящей плоти. Он пробежал мимо бараков, увидел мольберт и вошел в маленькую комнатку за ним.

В полутьме неподвижно сидел на стуле Яков.

– Отец!

Дэвид подбежал к нему и упал на колени. Дверь открылась и вошел эсэсовец с картиной.

– Папа, пожалуйста, – прошептал Дэвид.

– Schnell! Внимание! – закричал офицер.

Он поставил картину на мольберт и подвинул ее к другой, которую Дэвид узнал: работа отца. Офицер вышел, уступив место эсэсовцу с фонарем в руке. Дэвид увидел маленькую фигурку, державшуюся за другую руку и прятавшуюся за офицера.

Дэвид повернулся к Якову.

– Папа, пожалуйста, я…

– Что ты сказал? – вскричал офицер. – Встали, оба.

Дэвид встал и увидел такие злобные глаза, что невольно содрогнулся.

– Я задал вопрос. Что ты сказал минуту назад?

Офицер подошел ближе к Дэвиду.

– Я сказал «папа».

Офицер перевел глаза на Якова, который по-прежнему глядел прямо перед собой. Немец поставил фонарь на стол, и комната озарилась светом.

– Вот это совпадение! Семейка Делански в сборе.

Резкий немецкий акцент мужчины заглушал мягкий язык родины Дэвида. Офицер вытолкнул на середину комнаты маленькую фигурку.

– Все трое в одной комнате. Поздоровайся с братом и отцом, Роза.

Дэвид задохнулся, увидев, как испуганное выражение лица Розы сменилось радостью.

Роза подбежала к Дэвиду. Он поймал ее в объятия, не веря своим глазам. Потом Роза увидела отца. Он по-прежнему смотрел в одну точку перед собой.

– Папа! – взвизгнула она, повиснув у него на шее и осыпая поцелуями.

Офицер, казалось, с удовольствием наблюдал за сценой.

– Ну вот ты и решил проблему. Я уже собирался позвать на помощь кого-нибудь из евреев, но твое мнение будет поточнее. Смотри. – Офицер показал на две картины. – Одну из них нарисовал твой отец, другую – сестра. Охранник сообщил мне, что она умеет рисовать, и я попросил ее изобразить собаку, моего Волка. – Он повернулся к Дэвиду. – Однако два художника для лагеря – слишком накладно. Я прошу тебя выбрать, чья работа лучше.

Дэвид не сразу понял, о чем его просят. Он взглянул на сестру в крепких объятиях отца, и его охватил ужас.

Яков смотрел на дочь, недоверчиво гладя ее по головке.

– Ну что, господин Делански? Кого выбираем? Розу или отца?

Дэвид растерянно оглянулся в поиске помощи, небесного наставления. Но его не было. Потому что такого просто не могло произойти. Разве можно принять подобное решение и не сойти с ума?

– Я жду ответа!

Офицер достал пистолет. Дэвид понял, что нужно сделать. Он бросился перед эсэсовцем на колени.

– Возьмите меня. Пожалуйста, прошу вас. Как вы и хотели, одним ртом будет меньше.

Офицер медленно покачал головой и притворно задумался.

– Нет, ничего не получится. Ты нужен для нашего ансамбля. Выбирай!

Он поднял Дэвида на ноги и за воротник подтащил к картинам.

«Помоги мне, мама!» – молил про себя Дэвид, в отчаянии глядя на обе работы.

– Ну что? Если ты не можешь сделать выбор, значит, оба художника никуда не годятся. Придется мне поискать нового в следующей партии.

– Нет!

Дэвид повернулся. Он дрожал, и по его щекам бежали слезы. Роза и Яков смотрели на него.

Отец незаметно кивнул и показал на Розу.

Дэвид разволновался, дыхание участилось, говорить не было сил.

«Боже, мама, папа, простите меня».

– Роза, – прошептал он.

– Извини, ты что-то сказал?

– Роза.

– Громче!

– Роза! – крикнул Дэвид и подбежал к двери.

Офицер, который принес картины, перекрыл выход. Он грубо оттолкнул Дэвида назад.

– Хорошо. Я согласен. Портрет собаки отличный. Роза, иди к брату и встань с ним рядом. Он выбрал тебя, чтобы ты продолжила работу отца.

Яков поцеловал дочь в макушку, а она прильнула к нему. Потом он нежно ее оттолкнул. Дэвид раскрыл ей объятия, и Роза побежала к нему.

Офицер прицелился в Якова и выстрелил три раза.

Комната наполнилась истеричными криками Розы. Офицер схватил ее за руку и оттащил от Дэвида.

– Пожалуйста, оставьте ее со мной, хоть немного, – умолял Дэвид, а Роза снова и снова его звала.

– Я сам позабочусь о нашей маленькой протеже. – Офицер грубо вытолкнул Розу из комнаты прямо в руки другому эсэсовцу. Потом повернулся к Дэвиду. – Меня зовут Францен. Запомни. Мы скоро увидимся, я уверен.

Он улыбнулся и оставил Дэвида одного с телом отца.

Дэвид плохо представлял, сколько прошло времени. Один день ужаса, унижения и боли сменялся другим. Когда по утрам стало подмораживать, Дэвид понял, что приближается зима. Падал снег, и он видел, как обнаженные мужчины и женщины, замерзая, ждут своей очереди на смерть.

Теперь он понимал, почему отец замкнулся в себе. Ужас, который он наблюдал каждый день, был невероятным кошмаром, и он так и не сумел очнуться от него. Каждый день своей жизни Дэвид молил Бога, чтобы тот забрал его к себе.

Ночью он лежал, не смыкая глаз, и спрашивал Господа, почему он наказывает невиновных. Ответа не было, и постепенно Дэвид молиться перестал. Его вера исчезла с пониманием реальности: никто не придет и не спасет их с сестрой – придется это сделать самому.

Роза была жива и здорова. Она находилась на женской половине среди украинок. Францен, который отличался неописуемыми зверствами, казалось, проникся к ней симпатией. Он поручил одной из женщин, с которой обращался как со своей шлюхой, заботиться о Розе.

Ее звали Аня, в лагере она работала на кухне. Ей было шестнадцать, красавица с мягким, покладистым характером, она души не чаяла в Розе. Дэвид заметил, что она больше боялась Францена, чем сестра.

Дэвид вздохнул и повернулся: не мешало бы выспаться. Мысли о побеге не выходили у него из головы. За последние несколько месяцев он сумел спрятать под половицей спальни деньги, золотые монеты и ювелирные украшения. Другие узники тоже запасались.

Такие заначки находили в вещах умерших, и украинские охранники меняли свежие фрукты и мясо на деньги, когда в лагере урезали рацион. Дэвид думал о своем сокровище – мамином паспорте, которым воспользуется, как только они с Розой сумеют выбраться из лагеря. А пока он понимал, что все это бесполезно, и от слез щипало глаза.

Из-за густого леса и падких на подкуп местных жителей из украинских деревень побег был почти невозможен. С тех пор как Дэвид попал в Треблинку, каждого узника, кто пытался бежать, ловили, возвращали и расстреливали перед всем лагерем. Этим занимался лично Францен. Потом он брал каждого десятого из шеренги и тоже убивал.

Но должен же быть какой-то выход. Если они останутся дольше, то умрут. Дэвид закрыл глаза и попытался уснуть.

– Итак, Роза, Liebchen. Покажи, что ты сегодня нарисовала. – Роза нервно подошла к столу Францена и положила полотно. Он взял его и широко улыбнулся. – Как мило. По-моему, ты рисуешь все лучше и лучше. Поцелуй дядю Курта.

Он протянул руки.

Роза обошла вокруг стола. Она была довольна, что Францену всегда нравились ее работы, и любила получать в награду конфеты.

С тех пор как они с Дэвидом приехали в Треблинку, дядя Курт был к ней добр. Следил, чтобы у нее была теплая одежда, вкусная еда, дарил подарки. Она чувствовала себя особенной.

Но когда приходилось его целовать, он колол ее губы усами и от него пахло сигаретами. Францен подхватывал ее и сажал на колени, показывал на свои губы. Роза знала, чего от нее хотят. И его целовала.

Сделала она это и сейчас. Когда же Роза отстранилась, Францен взял ее за голову и попытался открыть ее зубки языком.

Францен улыбнулся.

– Хорошо, хорошо. Ты все лучше и лучше. Завтра я научу тебя еще одной игре. Тебе понравится.

– Да, герр Францен.

Она сползла с его коленей и направилась к двери. Как только дверь закрылась, она со всех ног помчалась к себе в барак, где на матраце с закрытыми глазами лежала Аня.

– Аня, тебе плохо? У тебя лицо несчастное.

Аня открыла глаза и посмотрела на Розу.

– С чего ты взяла? Все хорошо. Тебе пора спать. А я должна приготовиться к вечеру.

Пока Роза переодевалась в великоватую ночную сорочку, Аня надела платье, которое нашла в куче одежды, принесенной вчера в сортировочный барак. Платье с биркой от Шанель. Она надеялась, что Францену оно понравится и скроет растущую выпуклость у нее в животе. Если он увидит… ей больше не жить. От других женщин она наслушалась страшных историй: эсэсовцы расстреливали девушек, когда те им надоедали.

Аня подкрасила губы и уложила мягкие золотистые волосы на макушке.

Шестнадцатилетняя Аня, всего-то на пять годков старше Розы, была уже взрослой женщиной. В лагере она появилась год назад, когда через соседа ее родители узнали, что на кухню требуется женщина. Семья голодала, и денег не хватало. Отец сразу ухватился за эту возможность, хотя мать умоляла его не отдавать дочь нацистам.

Несмотря на протесты матери, семье нужно было как-то питаться. Так Аня пришла работать в Треблинку.

Через неделю после ее появления в лагере Францен пригласил ее в свое жилище. Он предложил ей вина и еды, которых она никогда не пробовала. Она была ему благодарна и поначалу не сопротивлялась его заигрываниям после обеда. Но он не остановился, даже когда она стала просить, требовать, умолять. В ту ночь он ее изнасиловал и приказал жить в лагере. И сказал, что если она посмеет ему отказать, расстреляет ее родителей. Весь прошлый год Аня подвергалась унижению и насилию и стала такой же узницей в лагере, как и другие. Иногда, если она отказывалась, Францен насиловал ее, приставив к виску пистолет. Он делил ее с другими, сколько их перебывало – она потеряла счет. Иногда таким образом Францен награждал офицеров за хорошую службу. На публике он забрасывал Аню подарками и чествовал как королеву. Узники плевали ей вслед, но она понимала, что если не подчинится Францену, он найдет себе других.

Добрым он бывал только с Розой. Францен проникся симпатией к девочке, как только она приехала в лагерь. Аня верила, что его привязанность была искренней, и благодарила Бога за Розу.

Конечно, Аня не раз думала о побеге.

Каждую ночь, лежа на матраце, подавленная и пристыженная тем, к чему ее вынуждал Францен, она клялась, что это будет в последний раз. И теперь у нее не было выбора.

Она догадывалась, что беременна, и срок превысил пять месяцев. Скрыть от Францена беременность не удастся. Фигура, привлекавшая его стройностью и гибкостью, быстро исчезала. Ребенок ее не спасет. Аня не достойна родить представителя высшей расы. И у нее не было уверенности, что отец – Францен. Это мог быть любой из десятка других эсэсовцев, которые ее использовали.

Недавно она услышала разговор Курта с комендантом лагеря. Речь шла о том, что Треблинка вскоре станет мирной фермой без какого-либо следа о том, что здесь происходило.

Аня накрасила губы, глядясь в драгоценный кусочек разбитого зеркала, и увидела в своих глазах страх. Если она попытается бежать, то и ее, и родителей расстреляют. Хотя иногда она думала, что лучше умереть, чем жить так.

– Здравствуй, Роза! – улыбнулся Францен. – Что ты нарисовала для дяди Курта сегодня?

– Озеро, – ответила она.

– Озеро, говоришь? Чудесно. Неси сюда, посмотрим.

Роза подошла к Францену, сидевшему по другую сторону стола, и положила картину.

Он рассмотрел ее, одобрительно кивая.

– Очень красивая картина. Прямо как ты. Вот… – Он полез в ящик стола и достал бумажный пакет с красными лакричными конфетами. Роза хотела взять одну, но Францен схватил ее за руку. – Ты, наверное, голодная! – Роза кивнула. – Дай-ка дядя Курт тебя накормит. – Он взял одну конфету. – Открой рот пошире. – Роза повиновалась, и Францен положил конфету ей на язык. – Вкусно? – спросил он.

– Да, дядя Курт. Спасибо.

– Не за что. Ты очень особенная юная дама с чудесным талантом. И заслуживаешь награды. – Он широко улыбнулся, и Роза ответила ему улыбкой. – Тебе нравится, как дядя Курт о тебе заботится? – Она с готовностью кивнула. – Я ведь не могу заботиться обо всех. Ты всегда сыта?

– Да.

– Спишь под теплым одеялом?

– Мм.

– У других такого нет, Роза. Только у тебя. – Он пристально посмотрел на нее. – Понимаешь, как тебе повезло, что о тебе заботится дядя Курт? – Роза опять кивнула. – Хорошо.

Францен встал из-за стола и подошел к единственному окошку. Он выглянул и осмотрел территорию, потом задернул занавеску.

– Тебе не кажется, что и я заслужил награду за свою заботу?

– Конечно, дядя Курт. Я нарисую еще несколько картин!

Францен рассмеялся.

– Спасибо, Роза. Мне они нравятся. Но награда, которую я имею в виду, немножко другая. И ты можешь отблагодарить меня прямо сейчас. – Роза была сбита с толку. – Хочешь еще конфету?

Он вытащил из пакета красную конфету и на этот раз с силой затолкал ее Розе в рот. Она чуть не подавилась. Что-то в глазах Францена ее напугало. Его дружелюбие исчезло и сменилось на что-то темное.

– Ты мне нужна, Роза. Очень. Я и дальше буду тебя защищать, но тебе придется ради меня кое-чему научиться.

– Чему? – дрожащим голосом спросила она.

– Тому, что делает пара людей, между которыми особые отношения. – Он двинулся к ней. – Не бойся. Я тебя научу.

Францен подошел к двери кабинета и запер его на ключ.

Как только Роза вошла в спальню, Аня поняла: что-то произошло.

Роза была бледной, и у нее тряслись руки.

– Что такое, Роза? Расскажи Ане.

Роза покачала головой, говорить она не могла. Аня почуяла самое плохое, и у нее сжалось сердце.

– Францен. Что он?..

Отвечать Розе не пришлось. Аня обняла ее, и девочку затрясло.

– Ох, бедняжка, милая.

Аня гладила ее по голове. Хватит. С них обеих достаточно.

После ужина Дэвид занял свое место на складе одежды. Это был самый большой и приятный зал в лагере, и туда же явились избранные узники, приближенные к власти.

Альберт кивнул, и трио начало выступление. Дэвид был благодарен отдушине, когда лагерная жизнь делала вираж в сторону почти нормальной. Люди танцевали и улыбались. Дэвид с головой погружался в музыку и забывал о голоде и ноющих костях.

В последнее время поезда приходить перестали, а следовательно, запасы съестного не пополнялись. Узники голодали, а украинцы сдирали с оставшихся в живых огромное количество припрятанных ценностей.

Как обычно, пришли немцы и вышли танцевать. К ним присоединились Францен и Аня. Дэвид наблюдал за их изящным вальсированием под музыку, словно они были в танцевальном клубе Варшавы, а не посреди ада на земле. Через десять минут Аня извинилась и подошла к нему.

– Сыграйте «Голубой Дунай», если можно, – попросила она и придвинулась ближе. – Нужно поговорить. После танцев встретимся у барака с шубами. Буду ждать. – Она сделала шаг назад. – Спасибо, – манерно поблагодарила она и вернулась к Францену.

В бараке было темно.

– Аня? – хрипло шепнул Дэвид.

– Сюда.

Он пошел на звук голоса и наконец увидел ее у горы меховых шуб.

– Зачем ты хотела меня видеть, Аня?

– Нам с Розой срочно нужно бежать, понадобится твоя помощь.

– У Розы все в порядке?

– Нет, Дэвид. Интерес Францена к твоей сестре далеко не добрый. Он решил с ней поразвлечься.

– Ублюдок! Задушу его голыми руками… – простонал Дэвид.

– Тише, Дэвид. У меня есть план побега. Я сама вишу на волоске. Если он узнает, что я беременна, пристрелит на месте. Слушай внимательно…

На следующее утро после поверки узники занялись работой. Дэвид возвращался в барак, и его сердце ровно билось в груди.

Все было продумано. Ему просто следовало правильно рассчитать время, и через два часа он вырвется из этого ада. Конечно, если он уйдет, кто-то пострадает, но ему необходимо бежать, хотя бы для того чтобы рассказать миру о здешнем безумии и отомстить Францену.

* * *

Как и обещала Аня, бензин нашелся на складе с инструментами, канистра была небольшая, но для его задачи подходила.

По плану ему нужно было поджечь забор, прикрывавший газовые камеры. Его закамуфлировали сухими ветками. В последующей суматохе Дэвид планировал добраться до поезда, который, по словам Ани, отправлялся сегодня, чтобы увезти одежду в Германию. Придется пройти под дозорной вышкой, но он надеялся, что солдаты будут заняты пожаром на другой стороне сортировочной площадки.

Пора было уходить. Дэвид с беззаботным видом пересек дорожку, ведущую к газовым камерам, и с футляром в руке вошел во двор, где проводили поверку, потом нырнул в барак, служивший раздевалкой для женщин. Он порылся под скамейкой в поисках бензина, который оставил там вчера вечером, и трех спичек, которые дала ему Аня. Это была самая опасная часть его плана. Ему нужно было перебраться на другую сторону двора, где не было укрытия от сторожевой вышки.

Дэвид выглянул из барака. Убедившись, что путь свободен, он перебежал через двор и спрятался под пятиметровым забором. Облив бензином ближайшие к нему сухие ветки, он чиркнул спичкой о твердый гравийный пол. Спичка зажглась, но быстро погасла.

Он попробовал еще раз, но и вторая попытка дала тот же результат.

У Дэвида осталась одна спичка.

«Пожалуйста, мама. Помоги мне».

Он зажег спичку, прикрыв пламя руками, и поднес к веточке. Пламя вспыхнуло с такой силой, что он в испуге отскочил.

Дэвид услышал крик, обернулся и увидел, что на него смотрят охранники со сторожевой башни. Над головой засвистели пули.

Огонь уже охватил забор, и охранники начали спускаться с вышки. Дэвид, не медля, бросился обратно в женскую раздевалку. Он перебежал на другой конец барака и заглянул в дыру. Там стоял поезд. Удивленные украинцы, загружавшие горы одежды, бросили дела и пошли помогать немцам тушить пожар.

Платформа опустела, и Дэвид открыл дверь. До вагона было метров десять. Дэвид увидел, как Аня залезает в вагон.

– Дэвид! Скорее! Прячься! Розу я уже завалила вещами.

Дэвид перепрыгнул через платформу, бросил в вагон футляр со скрипкой и залез сам. Он зарылся в куче одежды, стараясь успокоить дыхание, и почувствовал на плече маленькую ручонку.

Дэвид повернулся, взял Розу за ладонь и сжал ее. Казалось, прошла целая вечность, пока поезд тронулся. Дэвид понимал: он будет помнить это всю жизнь. К его глазам подступили слезы облегчения. Он крепко держал Розу за руку. Она зашевелилась под одеждой и прижалась к нему.

– Я люблю тебя, Дэвид.

– И я тебя, Роза. Однажды тот человек заплатит за все, что сделал с папой и с тобой. Клянусь.

Он говорил от всего сердца. Под мерное укачивание поезда Роза заснула, и Дэвид любовался ее милым невинным личиком.

* * *

Резко загудел интерком, возвращая Дэвида из мира воспоминаний в шикарный офис в Нью-Йорке. Он вытер вспотевший лоб и слезы.

– Слушаю.

– Мистер Бретт Купер ждет вас в приемной, сэр.

– Спасибо, Пэт. Напоите его кофе, я освобожусь через пять минут.

– Хорошо, сэр.

Черт! Дэвид впервые задумался, правильно ли он поступил, скрыв от сына свое прошлое. Намерения были самыми лучшими – он желал его защитить, но теперь, когда прошлое вторглось в его собственное будущее, угрожая изменить его, он засомневался, что принял правильное решение. И лишь в одном сомнений не было. Дэвиду предоставлялась возможность отомстить. Чего бы ни стоило, эту цену он был готов заплатить.

Дэвид взял себя в руки и нажал кнопку интеркома.

– Пэт, я освободился. Жду Бретта.

Однажды, когда все закончится, он расскажет Бретту. Но это его война, а не сына.

Дверь распахнулась, и к столу подошел его уставший, с покрасневшими глазами сын.

– Здравствуй, папа. Рад тебя видеть. – Он засунул руки в карманы и с восторгом оглядел кабинет. – Ух ты, здорово! Здесь намного лучше, чем в лондонском офисе!

– Да. Здесь все в десять раз больше, чем в Лондоне. Привыкнешь. Как ты долетел?

– Спасибо, вроде ничего. Правда, почти не спал, поэтому немного тяжеловато.

Дэвид улыбнулся.

– Ну я не собираюсь сразу нагрузить тебя работой. Предлагаю часок поговорить о плане, который я для тебя разработал. В полдень пойдем обедать в «21 клуб», после чего отправлю тебя на квартиру спать. Как тебе такое?

Бретт устало улыбнулся.

– Замечательно. Я рад, что прилетел, папа.

– И я очень рад, что ты со мной, Бретт.

Дэвид облегченно вздохнул. Кажется, сын согласился работать в отцовском бизнесе и оставил дурацкие мысли насчет живописи. Сейчас Дэвид не готов был с этим разбираться.

Дэвид не подозревал, что счастье Бретта почти целиком зависело от того, что через сорок восемь часов в Нью-Йорк прилетит Лия Томпсон.

Отец и сын приятно провели время, обсуждая рабочий план. Дэвид хотел, чтобы Бретт провел четыре месяца в нью-йоркском офисе, изучая, как работает головное предприятие. Затем его отправляли на год в путешествие по миру, чтобы он посетил филиалы «Купер индастриз», находившиеся на различных стадиях развития.

– Я не верю в то, что начинать надо с руководящей работы. Каждый в компании и так знает, что когда-нибудь ты меня сменишь. Однако официально ты не будешь занимать эту должность года полтора, в течение которых, как я ожидаю, ты будешь во все вникать. Самое главное – заслужить уважение людей, которыми тебе однажды придется управлять. Я хочу видеть скромность и желание учиться. Учиться у каждого сотрудника, которому платишь зарплату. Все, речь окончена! Пойдем обедать.

Поев, отец и сын поймали такси и приехали в новенькую двухуровневую квартиру Дэвида, расположенную на Пятой авеню, в шести кварталах от офиса «Купер индастриз».

– Почему бы тебе не пожить здесь? Отсюда открывается прекрасный вид на парк.

Бретт оглядел великолепную гостиную, зашел в просторную спальню с отделанной мрамором ванной комнатой.

– Все замечательно. Спасибо, папа.

– Сначала я хотел снять для тебя отдельную квартиру, но сам я здесь почти не бываю, а через четыре месяца уедешь и ты.

– Конечно, я понимаю.

Дэвиду было необязательно производить впечатление на сына, но почему бы и нет.

– Еще у нас есть Джорджия, кухарка, которая всегда готова приготовить что-нибудь вкусное.

– Отлично, папа, правда.

– Ладно. Оставлю тебя, поспи немного. Сегодня вечером иду на деловой ужин, дома буду завтра утром. Если что-нибудь понадобится, просто вызови экономку. Звонок у кровати.

Дэвид повернулся, чтобы выйти из комнаты. Он остановился и оглянулся на сына.

– Как я рад, что ты здесь, Бретт, – сказал он и ушел.

Бретт улегся в постель и прикрыл глаза. Он просто падал от усталости, однако возбужденный разум не хотел проваливаться в сон. Минут через двадцать Бретт сдался и решил осмотреть новое жилище.

Квартира была огромной, на верхнем этаже располагались гостиная и столовая, выходящие на балкон с видом на Центральный парк. Комната Дэвида находилась рядом с удобным кабинетом. На нижнем этаже, где теперь жил Бретт, также располагались огромная кухня, гостевые апартаменты и комнаты персонала. Бретт привык к роскоши, но даже он должен был признать, что квартира потрясающая.

Интересно, что подумала бы Лия. Он тут же себя одернул. Он машинально предположил, что она захочет с ним увидеться.

Бретт вернулся к себе в комнату и улегся в постель. До приезда Лии оставалось меньше двух дней.

Перед глазами встал ее образ, и Бретт наконец заснул.