Варшава, 1938 год

– Мама, можно мне пойти к Джошуа? У него новый поезд, и он попросил меня помочь его собрать.

Адель с любовью улыбнулась мальчику, стоявшему перед ней. Никто был не в силах перед ним устоять, включая ее саму. Он был умным, с невинным ангельским личиком, и казалось, что дурная мысль не могла появиться в его голове.

– Можно, если ты прочел то, что задал профессор Розенберг.

– Да, мама, прочел, давно уже. Английский – такой странный язык. В нем есть слова, которые обозначают не один предмет. Иногда я путаюсь.

Он говорил так серьезно, так бегло для десятилетнего мальчика. Учителя предсказывали ему большое будущее.

– Тогда ладно. Попроси Самуэля, чтобы он тебя подвез на машине. А когда вернешься, я хочу послушать, как ты играешь на скрипке.

– Хорошо, мама.

– Поцелуй маму, Дэвид.

Он подошел к ней и поцеловал в лоб.

– До свидания, мама.

Дэвид улыбнулся и вышел из гостиной.

Адель довольно выдохнула и еще раз подумала, как ей повезло.

И как она рада, что десять лет назад пошла на риск и сбежала из Парижа с молодым польским художником, в которого без памяти влюбилась.

* * *

Летом 1927 года Адель путешествовала по Европе с незамужней тетушкой Беатрис. Это была ее последняя прогулка перед возвращением домой в Англию, где ее собирались выдать замуж за подходящего, по мнению отца, жениха и отправить в Индию. В Париже Беатрис слегла, отравившись едой, и предоставила Адели возможность самостоятельно исследовать город. Теплым днем, в среду, во время прогулки Адель забрела в богемные кварталы Монмартра. Привлеченная шумным спором художников у входа в оживленное кафе, Адель села за соседний столик и заказала лимонный напиток из свежевыжатого сока с сахаром. Через несколько минут один из художников попросил ее помочь разрешить спор: кого она считает величайшим творцом своего времени, Пикассо или Сезанна? Адель пересела за их столик, и ее познакомили с Яковом Делански. Молодой высокий поляк со светлой шевелюрой, проницательными голубыми глазами и заразительным смехом ее очаровал.

В тот день вино лилось рекой, и через несколько часов Яков нашел в себе смелость попросить разрешения у Адели нарисовать ее портрет. Уговаривать ее не пришлось, и в течение следующей недели Адель уходила из комфортного номера отеля «Риц» и шла на Рю-де-Сен, в тесную мансарду Якова.

Яков, такой харизматичный, с живым характером, черпавший силы в молодости и таланте и живший в самом интересном городе мира, ошеломил Адель. Ее воспитали в строгости, в викторианском стиле, и отец считал, что официальные, чопорные молодые офицеры английской армии как раз хорошо подходят для того, чтобы сопровождать ее на балы.

Теперь она была в студии на Монмартре, пила вино в три часа дня и слушала, как Яков говорит, что любит ее и хочет на ней жениться.

Адель возражала, утверждая, что это невозможно, но Яков заставил ее замолчать, сказав, что она ошибается и что это судьба. Они занялись любовью, и Адель поняла, что Яков прав и они больше не должны разлучаться. Отец будет искать ее в Париже, поэтому они договорились поехать к Якову в Варшаву. Рано утром Адель вышла из отеля «Риц» с одним чемоданчиком, и всепоглощающая страсть, которую она испытывала к красивому талантливому возлюбленному, ослепила ее, заставив принять важное решение.

Приехав в Варшаву, Яков и Адель нашли приют у одного из старейших друзей Якова в Воле, рабочем районе города.

Первым делом они решили пожениться, но и тут не обошлось без препятствий. Яков был иудейской веры, а Адель – британской христианкой. Ни один раввин, ни священник в городе не взялся бы их соединить. Проще говоря, они поняли: одному из них придется сменить религию, и Адель на это согласилась.

Пока она посещала подготовительные уроки, Яков старался заработать на кусок хлеба.

Не найдя работы, он обратился к отцу, который предложил помощь при условии, что Яков бросит занятия живописью и займет подобающее ему место в семейном банке. Яков отказался и нашел работу в библиотеке, которая принесла им с Аделью достаточно денег, чтобы снять отдельную комнату и устроить небольшое торжество после свадьбы, на котором его родители не присутствовали.

Поначалу дела шли из рук вон плохо, но любовь помогла им выжить, и Якову всегда удавалось вызвать улыбку на лице жены, когда она чувствовала себя подавленной. Его жажда жизни была заразительной, и Адель поняла, что с помощью настойчивости и оптимизма можно решить любые проблемы. Через год после свадьбы она родила мальчика, которого назвали Дэвидом. Вскоре их квартирка наполнилась мокрыми подгузниками и запахом краски, поскольку Яков был полон решимости добиться успеха и доказать родителям, что в их помощи он не нуждается.

Вскоре после рождения Дэвида Якову заказали портрет богатого родственника одного из друзей, что позволило заработать достаточно денег на современную двухкомнатную квартиру. Еще через три месяца его попросили нарисовать портрет еще одного человека в той же семье, и молва о художнике распространилась по городу. Его мечты сбылись, и он оставил работу в библиотеке.

К 1931 году, когда родилась Роза, семья переехала из перенаселенного города в жилой район Саска Кемпа, соединенный с центром Варшавы новым мостом Понятовского.

Яков приобрел отличную репутацию портретиста, и с его обаятельностью и приятной внешностью зарабатывал огромные суммы, запечатлевая матрон среднего возраста, жаждущих лести как на холсте, так и вне его.

С ростом славы и благополучия Якова его родители, хотя и не одобрявшие его выбор карьеры и жены, смягчились. Они тоже переехали из города, присоединившись к Якову с Аделью в Саска Кемпа, и связь была восстановлена. Они увидели, как тщательно воспитывает Адель детей в иудейской традиции, а узнав, что она из Англии, благородного происхождения, одобрили их брак и до безумия полюбили внуков.

Адель прекрасно понимала, почему Яков не мог отказаться ради нее от своей религии, это было бы все равно что попросить его изменить свою суть. Но она знакомила детей и со своим прошлым. Пока они были маленькими, она говорила с ними по-английски, хотя в семье был принят французский, а она старалась выучить польский. А теперь, в десять и в семь лет, Дэвид и Роза с легкостью общались на трех языках. Вечерами, когда дети лежали в кроватках, Адель рассказывала им о своей жизни в Лондоне. Она делилась воспоминаниями об огромном доме, выходящем на Гайд-парк, доме ее детства, о Биг Бене, зданиях парламента и о старушке Темзе, текущей по столице мира. Когда глаза детишек слипались, Адель обещала, что однажды отвезет их туда.

Адель часто думала о родителях, воображая, как они отреагировали на ее исчезновение. Ее мучила совесть, что она свалила на тетю Беатрис ответственность за эту новость. Но у нее не было выбора. Теперь они, вероятно, считали, что она погибла.

Ее мысли нарушил стук в дверь гостиной.

– Войдите!

В комнату вошла Кристабель, круглолицая няня, и привела с собой Розу.

– Здравствуй, дорогая.

Малышка, точная копия матери с густыми рыжевато-каштановыми волосами, потянулась к ней.

Адель взяла дочь на руки и прижала к себе.

– Покажи, что ты принесла маме, – ласково напомнила Кристабель.

Роза широко открыла изумрудно-зеленые глаза и гордо вручила матери листок бумаги.

– Вот.

На рисунке была ваза с цветами. Адель затаила дыхание, поняв, что это работа ее семилетней дочери. Верилось с трудом. Выбор красок, формы и замысловатых подробностей говорили о манере более маститого художника. Адель опустила Розу на пол и тщательно изучала картину. Она была замечательной. Адель засомневалась было в своей непредвзятости… но почувствовала, что с этим все в порядке.

Роза терпеливо стояла перед матерью, аккуратно сложив руки на безупречно белом фартуке.

– Ну, дорогая, это просто чудесно! А ты не обманываешь? Ты правда нарисовала это сама?

Роза кивнула.

– Да, мама, сама.

– Мадам, я могу подтвердить. Я видела все своими глазами. Наверху у нее целый альбом рисунков.

– Боже мой! Что же, Роза, давай покажем их папе, согласна?

– Да. А Дэвиду?

У Розы загорелись глаза.

– Ну конечно.

Адель всегда умилялась близости детей, сама она росла в семье единственным ребенком.

Увидев рисунки дочери, Яков ощутил трепет. Он понимал, что в ней заложен талант гораздо ярче, чем его собственный, и, не теряя времени, начал ее обучать. С той минуты, как он увидел рисунок, каждое утро Роза приходила на два часа в специально оборудованную студию в задней части дома, где отец учил ее всему, что умел сам, и с гордостью и изумлением наблюдал, как она без усилий усваивает знания, намного опережающие ее юные годы. Хотя Яков и Адель не говорили об этом Розе, чей восторг от умения оживлять вещи на листе бумаги относился к ее дару, они признавали, что у девочки поразительные способности.

А юный Дэвид покорял их игрой на скрипке. Когда мальчику исполнилось десять лет, родители подарили ему редкую и ценную скрипку Страдивари «Людвиг». Каждый вечер семья сидела и слушала, как он извлекает мелодичные звуки из прекрасного инструмента.

– Говорил же тебе, что наше счастье заключается в том, что мы вместе, – шептал жене Яков, когда они ложились в постель.

– Ты прав, любовь моя, – целовала она его. – Жизнь прекрасна.

Они засыпали в объятиях друг друга, не подозревая о грядущих ужасах.

1 сентября 1939 года Германия оккупировала Польшу. Более миллиона солдат при поддержке авиации легко справились с маломощной польской армией. Две недели спустя на восток страны ввел войска СССР. После этого польская армия была полностью разгромлена, и страну поделили Советский Союз и Германия. Шли бои за Варшаву. Яков, Адель, Дэвид и Роза прятались в подвале. Яков пришел в ужас. Он слышал о зверствах против еврейского народа в Берлине и наблюдал, как его родину захлестнула новая волна антисемитизма.

Так называемая «эвакуация» евреев из многочисленных польских городков и деревень вынудила их спасаться от жестоких погромов в Варшаве. Погибли уже тысячи, и все же Яков, прислушиваясь к взрывам, день ото дня сотрясавшим Варшаву, понимал: это только начало.

27 сентября Варшава сдалась. Впервые за неделю выйдя на улицу, Яков ужаснулся тому, как был разрушен когда-то величественный крупный город. Королевский замок сожгли дотла, а недавно обновленный Центральный железнодорожный вокзал было не узнать.

По пустынным улицам он спешил к родительскому дому. Он увидел еще тлеющее соседнее здание с торчащими наружу перекрытиями, и у него сжалось сердце.

– Господи, Яков, что с нами теперь будет при нацистах? Тебе нужно было отправить Адель с детьми, пока была возможность.

Яков пристально посмотрел на бледное лицо матери.

– Знаю, мама, но Адель отказалась.

– Что ж, упустила шанс. Теперь придется остаться здесь и умереть вместе с нами.

– Мама, что ты говоришь! В Польше три миллиона евреев. Мы выстоим и дадим отпор.

Сурси Делански оценила решительный настрой сына, его молодость и силу, но в глубине души понимала: битва уже проиграна.

После захвата Варшавы польское правительство отправилось в ссылку в Париж. Сформировали новое правительство Польши во главе с генерал-губернатором Гансом Франком. Он издал приказ, чтобы еврейское сообщество в Варшаве создало свой совет, подчинявшийся немцам. Отец Якова стал его членом. Он показал сыну последний набор немецких приказов еврейскому населению.

– Со вчерашнего дня все евреи должны носить особые повязки. Некоторые части города будут для нас недоступны.

Яков обхватил руками голову.

– Папа, просто не верится, что совет не протестует.

– Как можно, когда мы уже подчиняемся террористическому режиму. Беспорядочные перестрелки, евреев запихивают в грузовики и отправляют в трудовые лагеря… Погибли тысячи людей. – Он помрачнел. – А будет еще хуже.

– Говоришь, нам запрещен доступ в определенные районы города? Мы уже в гетто.

Самуэль Делански печально кивнул.

– Да. Подозреваю, что именно этого они и хотят. Сын мой, заклинаю, продай все что можно. Собери как можно больше денег, пока не поздно. Слава богу, мне хватило ума забрать деньги со счета в банке. Я знал, что нацисты его закроют. Некоторые из моих друзей потеряли все. Ловушка захлопывается. Ты должен настоять, чтобы Адель с детьми покинула город. У нее ведь все еще есть британский паспорт?

– Да, папа.

– Яков, ты должен вывезти отсюда семью. – Он потупил глаза. – Мне очень жаль, но без тебя у них больше шансов выжить. Англичанка и двое детей-христиан.

Яков все это понимал.

– Адель без меня не поедет. Но я постараюсь убедить ее в последний раз.

– Хорошо. У меня есть друг, который помогает людям добраться до Гдыни. Оттуда еще ходят корабли в Данию. Если они туда доедут, то могут спрятаться, пока какой-нибудь корабль не отправится в Англию.

В тот же вечер Яков пересказал Адель разговор с отцом. Как он и ожидал, Адель твердо отказалась уезжать без мужа.

– Адель, неужели ты не понимаешь, что без меня у тебя есть шанс остаться в живых? С твоим паспортом ты и дети – англичане. Никому не нужно знать, что ты поменяла веру, когда вышла за меня замуж.

Глаза Адели наполнились слезами. Она покачала головой.

– Без тебя не поеду. Я не брошу тебя в такое непростое время.

Яков посмотрел на жену. Его любовь к ней пылала сильнее, чем обычно. У нее была возможность избежать этого сумасшествия, и все же она решила остаться и страдать вместе с ним.

Он попробовал уговорить ее в последний раз.

– Адель, kochana[6], ты понимаешь, что мне с тобой идти невозможно. Если нас поймают, убьют на месте. Но подумай о детях. Подумай, как они будут страдать, если останутся. Прошу тебя, любовь моя.

Она вздохнула, посмотрела вперед, потом взяла его за руки.

– Яков, в тот день, когда мы убежали из Парижа, чтобы быть вместе, ты просил меня слушать свое сердце. Я так и сделала. В тот момент я подписала свою судьбу. Возврата нет. Я приняла решение стать твоей женой и перейти в твою веру. Я не отрекусь от своей любви. Никогда. Пожалуйста, дорогой, прими то, что мы всегда будем вместе, как семья, до самой смерти. – Она обняла его, и он крепко прижал ее к себе.

Он медленно кивнул.

– До самой смерти.

Как и предсказывал Самуэль Делански, от Ганса Франка поступил приказ, чтобы варшавские евреи не покидали северную часть города до конца ноября 1940 года. Предупрежденный заранее Самуэль сумел найти небольшую квартирку на территории гетто на улице Лешно, где жили щеточники. В ней было три комнаты: для Якова и Адели, для Самуэля и Сурси и гостиная, в которой было достаточно места для матраца, где спали Дэвид и Роза. По сравнению с тем, в каких условиях жили другие, квартира была дворцом.

Яков продал все, что имел, чтобы собрать деньги. Объединившись с Самуэлем, они посчитали, что семье их хватит на пропитание года на два, а то и больше. В гетто с площадью в три четверти квадратной мили, состоявшему из двенадцати кварталов от Иерусалимской улицы до кладбища, поселилось четыреста тысяч евреев. Продовольствия не хватало, перенаселенность была невообразимой, санитарные условия – ужасными.

Почти каждое утро Адель стояла в очередях за хлебом у одной из немногих пекарен. Самуэль и сообщество отчаянно пытались создать подобие нормальной жизни в гетто. Школы работали без перерыва каждый день, организовывали дискуссии, сформировали театральные труппы, каждую неделю давал концерты прекрасный симфонический оркестр.

Но к концу 1940-го евреи, выселенные из деревень, увеличили население гетто до полумиллиона и выше. Пайки еды уменьшились, их едва хватало, чтобы прокормить половину узников. Многие погибли от голода, а черный рынок процветал. Те, кто совершал опасные вылазки за пределы гетто, чтобы добыть пищу, заламывали бешеные цены. У семьи Делански не было выбора: плати или голодай.

Это была странная жизнь, наполненная вечными страхами: друзья исчезали, на улицах свистели пули, но Яков и Адель отчаянно старались поддерживать ради детей хоть какой-то распорядок. Утром они ходили в школу, днем Яков с Розой рисовали на обратной стороне старых холстов, экономя небольшой запас чистой бумаги.

Время летело, Адель варила ужин из запасов картошки и других портящихся овощей. Девятилетняя Роза будто пребывала в блаженном неведении о том, что происходит вокруг, хотя иногда по ночам, испугавшись выстрелов, она подкрадывалась поближе к Дэвиду. Соседи любили ее за покладистый характер и часто дарили лишнее яблоко в обмен на рисунок.

По вечерам семья собиралась у небольшого очага, и Дэвид играл на драгоценном инструменте Страдивари, который Яков не смог заставить себя продать.

В апреле Сурси Делански слегла, заразившись тифом, бушевавшим в гетто, и через неделю умерла. Самуэль Делански последовал за ней в июле.

Онемев от горя, Яков взвалил тело отца на телегу, предоставленную по такому случаю. Она уже была переполнена.

После смерти родителей Яков притих и замкнулся в себе. Он перестал рисовать и часами сидел, глядя в окно на ужасающую нищету и страдания на улице.

Адель приходила в отчаяние, наблюдая, как любимый жизнерадостный муж с каждым днем все больше уходит в себя.

Когда она его утешала, он смотрел на нее как на незнакомку. Как она ни старалась, ей не удавалось избавить мужа от растущих страданий.

На Адель легла забота о детях, что означало добычу еды.

Ослабев от постоянного недоедания и заботы о двоих смертельно больных людях, однажды она потеряла сознание в крохотной кухне. Испуганный Дэвид поднял ее с пола. Она была легкой, как перышко, и под поношенным платьем проступали кости. Дэвид накормил ее бульоном, кипевшим на плите.

В эту минуту Дэвид понял, что дорогая мама экономила на себе, стараясь накормить семью.

Адель смотрела на сына, и глаза ее наполнялись слезами.

– Съешь это. Ешь все, – потребовал он.

– Нет, Дэвид.

Она оттолкнула миску.

– Мама, все хорошо. Отныне за продукты отвечаю я. К вечеру у нас на столе будет еда.

Через полчаса Дэвид целенаправленно вышел из квартиры. В шесть он вернулся с мешком свежих продуктов.

С тех пор раз в неделю Дэвид уходил и на закате солнца возвращался с полным мешком продуктов. Пахло от него омерзительно, и Адель догадывалась, что путь из гетто в город лежал через канализационную сеть. Роза никогда не спрашивала, как он доставал еду. Она понимала, что Дэвид подвергается ужасной опасности, и думать об этом было невыносимо. Зима 1941 года унесла еще тысячи жизней.

Уголь добыть было невозможно даже Дэвиду. Деньги заканчивались, и он понимал, что прокормить семью сможет не дольше нескольких месяцев. Но, слава богу, скоро должна была прийти весна.

Вылазки Дэвида на другую сторону обеспечили его полезной информацией. Он услышал от одного из источников, что гетто в Лодзи пустует. Евреев депортировали в Хелмно, и то же случилось в Люблине. Доходили ужасные слухи, что в Хелмно находится лагерь смерти, где евреев уничтожают тысячами.

Дэвид хотел поделиться новостью с отцом, чтобы услышать от него, что эта информация неверна, но Яков жил теперь в своем мире. Он редко вставал с постели. Поэтому Дэвид хранил опасения при себе.

В июле 1941-го, в день Девятого ава, еврейского траура по разрушенным иерусалимским храмам, Дэвид возвращался в квартиру с драгоценной добычей – пятью картофелинами.

Перед Дэвидом промелькнул нацистский патруль, каждый день обходивший улицы гетто, и остановился перед зданием еврейского совета. Дэвид не придал этому особого значения, предположив, что немцы продолжают набирать евреев в батальоны принудительного труда, поэтому не стал задерживаться, чтобы послушать, что скажет начальник. Золотое правило советовало держаться от них как можно дальше.

Позже, когда Делански вчетвером сидели за скудным ужином, в дверь постучали. Дэвид пошел открыть и обнаружил своего побледневшего друга, жившего этажом ниже.

– Заходи, Йохан. Что случилось?

– Отец послал меня предупредить. Сегодня он видел, как немцы хватают стариков и отнимают у матерей детей. Тех, кого они поймали на Умшлагплац, погнали на улицу Ставки рядом с железнодорожной веткой, где их ждали товарные вагоны. Стариков и детей погрузили в вагоны и поезд отъехал. Никто не знает наверняка куда. – В глазах Йохана стояли слезы. – На улицах паника. Ходят слухи о лагерях смерти. Дэвид, не выпускай Розу. И в школу тоже. Мне нужно идти. Я должен предупредить других.

– Спасибо, Йохан.

Дэвид закрыл дверь, у него заколотилось сердце. Ликвидация гетто, как в Лодзи и Люблине, началась и здесь. Увидев выражение лица сына, Адель поняла: что-то случилось. Позже, когда Роза заснула, а Яков был в спальне, Адель позвала сына на кухню.

– Дэвид, чего хотел Йохан?

Дэвид рассказал о предупреждении друга. Зеленые глаза Адели потемнели от ужаса.

– Дэвид, я видела по твоему лицу, что ты знаешь больше о том, что происходит, чем нам рассказываешь. Ты должен рассказать мне обо всем. Мы сохраним это между нами. Роза слишком мала, чтобы понять, а твой отец… – Она закрыла глаза и взяла себя в руки. – Значит, Дэвид, слухи о лагерях смерти – не выдумка?

Он посмотрел на мать и медленно ответил:

– Нет. Это правда.

Дэвид сел на пол, и Адель обвила его руками. Он рассказал ей все, что услышал, с облегчением делясь ужасными новостями.

Адель слушала молча прежде чем его утешить.

– Я восхищаюсь твоей силой и смелостью хранить все это в себе. Я хочу, чтобы ты знал: это мое решение – остаться в Польше с твоим отцом. Он винит себя в том, что произошло с семьей, но моя любовь к нему… Впрочем, когда-нибудь ты поймешь, почему я не смогла уехать. Он всегда видел в мире только красоту и радость, находя способ отгораживаться от темной реальности. Но теперь он не замечает ничего хорошего. Чтобы выжить, он ушел в себя. Он живет в прошлом, чтобы не чувствовать вины. Понимаешь?

И неожиданно, впервые за все время, Дэвид понял.

– Теперь я хочу тебе кое-что дать. Вот. – Адель сняла золотой медальон с шеи и отдала сыну. – Открой его. – Внутри Дэвид увидел фотографию матери, сделанную, когда она была намного моложе. – Переверни снимок.

Дэвид обнаружил крошечную надпись.

– Что это?

– Адрес твоих дедушки и бабушки в Лондоне. Если случится так, что нас… разлучат, ты должен их найти. Даст Бог, они еще, может, живы. Объяснишь, кто ты. Медальон тому доказательство. А теперь запомни адрес и повесь медальон на шею. Поклянись, что никогда его не снимешь.

Дэвид выполнил просьбу матери и спрятал медальон под рубашкой.

– Клянусь, мама.

Адель встала и, покопавшись в одном из кухонных шкафов, вытащила тонкую синюю книжицу.

– Вот. Сохрани его тоже. Это мой британский паспорт. В случае чего ты сможешь им воспользоваться как доказательством, кто ты такой. – Адель протянула к нему руки. – Обними меня. Если со мной и отцом что-то случится, позаботься о Розе. У нее необыкновенный талант, и только ты поможешь его развить.

Адель долго держала сына в объятиях. Дэвид понимал, что они оба, каждый про себя, думали о будущем.

Немецкие патрули прочесывали улицы гетто все лето, отлавливая жертв и отправляя составы к неминуемой смерти.

Семья Делански целыми днями отсиживалась в квартире, и только Дэвид отправлялся на добычу еды. Адель умоляла его не рисковать, говоря, что лучше голодать, чем попасть в руки врагу. Его могли поймать и отправить прочь из города, но оба понимали: семье нужно есть.

После одной бесполезной вылазки, когда он добыл только буханку заплесневелого хлеба и пару старых морковок, Дэвид завернул за угол на улицу Лезно и увидел четверых патрульных, гнавших по дороге группу людей.

Когда они скрылись из виду, он помчался домой. И зарыдал, войдя в разоренный пустой дом. Дэвид рухнул на пол, до боли сдавив пальцами глаза.

– Мама, папа, Роза. Нет!

Не зная, сколько прошло времени с тех пор, как их забрали, Дэвид поднялся и прошел в спальню родителей. Все ящики были выдвинуты, и содержимое разбросано по полу. На кровати лежала пустая шкатулка из-под маминых украшений.

Дэвид нащупал медальон под рубашкой и слегка успокоился. Потом с колотящимся сердцем нырнул под кровать, надеясь и молясь, что они их не нашли…

Нет, скрипку Страдивари с паспортом, спрятанным за обивкой футляра, не тронули. Он достал скрипку и, все еще всхлипывая, прижал ее подбородком. Поднял смычок, но как только комнату наполнил первый нежный звук, знакомая мелодия пробудила яркие воспоминания о любимой семье, и этого он вынести не смог.

Затем он услышал что-то еще, звук настолько слабый, что решил – показалось. Дэвид сидел неподвижно, вслушиваясь. Вот опять. Что это… плач? Не может быть!

– Роза! Роза, кохана, где ты?

Он, спотыкаясь, прошел по комнате, ориентируясь на рыдания, к тяжелому гардеробу из красного дерева. Напрягая мышцы, подвинул шкаф вдоль стены. За ним показалась маленькая дверца, всего в полметра высотой.

Он открыл ее, и Роза, трясясь от страха, почти в истерике упала ему на руки.

– Дэвид, Дэвид! Солдаты забрали маму и папу. Мама спрятала меня здесь. Я так боялась. Здесь темно и трудно дышать и…

– Тише! Дэвид здесь. Тише.

Он нежно погладил ее по голове, вспоминая обещание, данное матери. Тогда он поклялся, что будет защищать Розу до самой смерти.

После двух недель жизни в страхе, что их найдут, и выживания на крохах еды, которые Дэвид обнаружил в других пустых квартирах дома, он понял, что придется выйти или умереть с голода.

Роза отказывалась оставаться одна и кричала, как только Дэвид собирался уйти. Только когда она засыпала на матрацах, на всякий случай рядом с крохотным шкафом, он уходил искать еду. Однако он уже облазил все здание и нужно было выходить за границу гетто. Оставлять ее одну было рискованно.

– Дорогая, почему бы тебе не нарисовать для меня картину? Мне нужно выйти и поискать что-нибудь съедобное. Я быстро. Я…

– Нет! – Роза повисла на нем. – Не оставляй меня одну, Дэвид, пожалуйста.

Ничего хорошего из этого не получалось. Ему приходилось брать ее с собой, иначе истерические крики привлекли бы ненужное внимание. Он глубоко вдохнул.

– Ладно. Пойдем со мной. Но обещай, что будешь делать все, что я скажу.

Дэвид подошел к половице в кухне, под которой лежала коробка с деньгами. Он застонал, увидев, как мало их осталось. И тут ему в голову пришла мысль. Конечно, шанс невелик, но вдруг кто-нибудь заинтересуется.

Дэвид упаковал футляр с драгоценной скрипкой Страдивари.

– Я возьму портфель с бумагой и карандашом, вдруг увижу что-нибудь интересное по пути, – педантично сообщила Роза.

Дэвид не спорил.

– Хорошо. Тогда пойдем. И помни: делай так, как я скажу.

Роза следовала за Дэвидом по пустынным улочкам. День был жаркий, солнечный, и смрад от гниющих тел стоял невыносимый. Дэвид кружил по дорогам, пряча Розу в дверях, если они слышали шаги. Он только молился, чтобы хоть один из его знакомых с черного рынка остался цел и невредим.

Он чувствовал, что за ними следят, когда он тащил за собой уставшую куксившуюся Розу. Квартира одного из поставщиков продовольствия оказалась пустой. В шкафах ничего не было, а Розе захотелось пить.

Дэвид обхватил руками голову. Так передвигаться было невозможно. Из-за Розы они еле тащились, казалось, двигались у всех на виду. Придется ее оставить.

В спальне на стуле Дэвид заметил большого плюшевого медведя.

У Розы загорелись глаза. Дэвид вручил ей игрушку.

– Медведя зовут Дэвид. Он останется с тобой здесь и присмотрит, пока я поищу нам чего-нибудь на ужин. И никаких жалоб. Я вернусь очень быстро, ты даже не заметишь. Иначе у нас не будет ни воды, ни еды для мишки. Отсюда никуда не уходи. – Дэвид улыбнулся сестренке. – Медведь обещал рассказать мне, если ты будешь плакать.

К его облегчению Роза была очарована новой игрушкой.

– Хорошо, в подарок я нарисую для тебя медведя Дэвида, – объявила она.

Дэвид выскользнул из квартиры и быстро побежал по дороге.

Вернулся он через час, волоча за собой скрипку. Дело оказалось безнадежным. Все кругом тоже голодали. Музыкальный инструмент никого не интересовал, несмотря на его ценность.

Дэвид открыл дверь в гостиную, и у него сжалось сердце. Роза сидела на полу, с жадностью жуя яблоко, а немецкий офицер рассматривал лист бумаги. Роза подняла голову и улыбнулась.

– Привет, Дэвид. Дядя дал мне яблоко. Ему понравился мой рисунок мишки Дэвида, и он попросил меня нарисовать его портрет, пока мы ждали твоего возвращения.

Офицер встал, от скрипа сапог по спине Дэвида поползли мурашки. Офицер улыбнулся, почти приятно.

– Ты Дэвид Делански, а это твоя сестра Роза. – Дэвид кивнул. Говорить он не мог. – Хорошо. Твоя сестра – талантливая юная дама. Мой портрет очень похож. Я слышал про твоего отца. Он тоже был талантливым. Пойдемте, нам пора уезжать.

Солдат щелкнул каблуками и поднял Розу на ноги.

– А можно взять с собой медведя?

Офицер посмотрел на невинное личико Розы, и в его глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия.

– Почему бы и нет?

Он пожал плечами. Просить о нескольких часах удовольствия казалось такой малостью.

Их посадили в офицерскую машину на заднее сиденье и отвезли на улицу Ставки, где вид товарных вагонов привел Дэвида в ужас. На платформе толпились люди с испуганными лицами, вагоны были набиты битком.

Дэвид вышел из машины, и Роза последовала за ним. Она подошла к офицеру и поцеловала его в щеку.

– Спасибо за яблоко.

Офицер наблюдал, как Дэвид и Роза втиснулись в уже переполненный вагон. Он увидел страх на лице девочки, когда дверь захлопнулась. Офицер вернулся к машине, потом остановился и что-то приказал одному из охранников, показывая на вагон, где были Дэвид с сестрой.

Поцелуй Розы спас ей жизнь.

Сейчас Дэвид, ничего не видя, смотрел в окно отеля. Он поднялся с кресла, и на его лице отразилось ужасное страдание, которое он только что вновь пережил. Дэвид налил себе большую порцию виски и выпил ее залпом.

Он поднял трубку и набрал номер, понимая, что его жизнь вот-вот изменится.

– Ради тебя, Роза, – пробормотал он, когда на его звонок ответили.