Дни тянулись бесконечно. Изредка он ходил к врачу, потом иногда в аптеку. В магазине брал пачку тостов и банку клубничного джема. Есть особо не хотелось, но чем-то же надо питаться.

Посетителей у него тоже было негусто. Поэтому, когда в тот день Оле Хансен сидел под каштаном в палисаднике, он удивился, увидев перед собой Виллема Фрёльке. Этот мутный тип с душой лавочника и головой, набитой книжной премудростью, никогда не был ему близок; Оле предпочитал быть наедине с соленым ветром. А тут Виллем еще размахивает букетиком и каким-то подарком, да еще так неловко… Ну да ладно.

Впрочем, кто он такой, чтобы жаловаться на гостей? Со вчерашнего дня одиночество стало тяготить и его самого. Он сидел в палисаднике, а не на скамейке за домом и мрачно разглядывал гуляющих, которые шли мимо к восточному краю острова.

Прошло какое-то время, прежде чем он признался себе, что высматривает каштановые кудри дочери. Она здесь, на острове, – это уже само по себе странно. И та короткая встреча: будто она знала о нем, но искала не его, а кого-то другого. Он был слишком горд, чтобы признаться себе, что это его ранило.

Да не раскисай ты на финишной прямой. Столько лет прекрасно без нее обходился.

Виллем тем временем с тяжелым вздохом опустился на второй садовый стул, который сам же и притащил из сарая – небольшой пристройки, лепившейся к домику. Оле купил его несколько десятилетий назад, когда цены не были баснословными, когда люди еще могли позволить себе здесь жить и никто не смотрел косо на человека, который владеет домом, а сам появляется в нем лишь в перерывах между долгими месяцами в море. Что ж, теперь им тоже нечем его упрекать. Теперь он останется здесь до конца дней своих.

– Жена велела тебя проведать, – сказал гость.

Эбба, жена Виллема, – это совсем другое дело. Она из тех, кто не сидит сложа руки. Оле она нравилась, и раньше он охотно покупал у нее книги. Теперь и на это сил не было, да и на полках накопилось достаточно – и непрочитанных, и тех, что хотелось перечитать, пока еще может читать.

– Это не конфеты.

Оле покосился на сверток, но открывать не стал.

– Тогда цветочки – это, видимо, твоя идея.

– Не, их тоже она велела купить. Только я в цветах не разбираюсь.

– Гвоздики – это для совсем печальных случаев. – Виллем не понял, и Оле добавил: – Траурных. До такого я пока не дошел.

Виллем что-то пробурчал – Оле предпочел не вслушиваться. Решил сменить тон:

– Свари нам кофе. В кухонном шкафу где-то стоит банка датского печенья – прихвати заодно.

Виллем скрылся в доме на удивление резво – а ведь только что плелся по саду как старик. Сколько ему вообще лет? Наверняка и самому скоро на пенсию.

Оле закрыл глаза. Солнце пригревало – нечастое дело. Обычно ветер хлещет над островом так, что от тепла ничего не остается. Из дома доносились звуки: Виллем гремел посудой, гудела кофеварка.

Может, он и задремал, пока ждал. От обезболивающих голова шла кругом, но свое дело они делали – а с мутью в голове он как-нибудь справится.

– Готово.

Виллем поставил на столик поднос: две большие чашки кофе с молочной пенкой, синяя жестянка с печеньем, сахарница – такая старая, что Оле еще помнил, откуда она взялась. Из сервиза, который они с женой выбирали к свадьбе. Хотя нет – выбирала Уте, а он со всем соглашался, потому что какая ему разница, он все равно видел эти вещи раз в несколько месяцев. Может, в этом и была его ошибка, когда делал ей предложение: ее он тоже видел лишь раз в несколько месяцев, когда сходил на берег, – и вскоре к ней появилось такое же равнодушие. Он просто исполнял долг кормильца, потому что к тому времени у них уже появилась маленькая Фрике. К ней он равнодушен не был, но время уже ушло – поздно принимать решение ради семьи, ради Уте и Фрике. В конце концов Уте выставила его за дверь, и он ее не винил – ни тогда, ни сейчас. Он продолжал ходить в море, купил дом на Шпикероге и все время думал, что будет забирать Фрике к себе на каникулы. Сначала не решался: он ведь понятия не имел, как обращаться с маленьким ребенком. А потом стал ей чужим. Когда Уте встретила другого мужчину, Оле уже понял, что потеряет дочь – папой для нее станет чужой человек. Он даже не сопротивлялся, когда Уте и Мартин поженились и тот захотел удочерить Фрике. Так будет лучше для всех, говорил он себе. Это не Уте так сказала – он сам хотел хоть раз в жизни поступить правильно. Конечно, это можно было истолковать иначе – и Уте наверняка так и сделала, ведь тогда они уже ожесточились друг против друга, – истолковать как полное равнодушие. Но это было не так. Дочь свою он никогда не забывал.

Все эти мысли, как торнадо, пронеслись у него в голове. И не только потому, что при переезде он забрал с собой сахарницу – единственную вещь на память о семье, – чтобы хоть что-то в доме напоминало о его отсутствии. Уте, наверное, заметила пропажу и купила новую, заменила – как вскоре заменила и его самого. Но один кусок фарфора не может заменить другой, даже если они одинаковые.

– Моя дочь здесь, – услышал он собственный голос, прежде чем Виллем успел завести разговор о погоде. – Фрике.

Виллем удивился. Как минимум, потому, что Оле не из тех, кто много о себе рассказывает, да и сам факт, что у него есть дочь, стал неожиданностью.

– Надо же. Она у нас живет. Фрике Вальгрен, симпатичная такая журналистка. Сразу показалась знакомой.

Оле заерзал на садовом стуле. Обхватил чашку обеими руками – они вдруг задрожали.

– Вот, значит, как.

– Не знал, что у тебя дочь есть.

Оле пожал плечами. Понятно было, куда Виллем клонит. Книготорговец – не самый большой сплетник на острове, бывают и похуже, но что знает Виллем, то он несет в магазин к Таммо, тот рассказывает дома жене Энке, а назавтра об этом знает вся Восточная Фрисландия до самого Эмдена. Нет, ни к чему это. И так неловко, что вырвалось.

И все-таки он продолжал говорить. Может, потому, что поговорить было не с кем. Доктора Тоссенса мало – там все больше про боли: куда расползлись, что еще можно сделать.

– Я и сам не знал, что она здесь, – сказал он. – Случайно встретил у церкви.

– Вон как, – сказал Виллем. – В церковь, значит, тоже ходишь теперь?

– Только на лавке посидеть.

Виллем что-то буркнул.

– Твоя жена раньше никогда не дарила мне книг. – Оле провел пальцем по оберточной бумаге. Красивая, красно-синяя. Ему понравилась. Без всяких финтифлюшек.

– Она сказала – пора. И хотела выпроводить меня из дома на пару часов, потому что… – Виллем вдруг осекся, будто вспомнил, что не все следует выбалтывать.

– Потому что? – спросил Оле.

Виллем набил рот печеньем. Оле тоже взял одно. Есть не хотелось, но сливочное печенье с сахарной глазурью – штука приятная. Он будет по нему скучать после смерти.

Хотя… Будет ли он вообще по чему-то скучать?

– Ну, устала она от меня, видать. Вот и все. – Виллем запил печенье кофе и тут же потянулся за следующим – будто хотел уйти от расспросов. А может, просто любил приторное печенье.

Оле жевал свое – от сладости сводило скулы. «Противно» – не то слово, но было понятно, почему он до сих пор не открывал эту банку.

– И что она сказала, – спросил Виллем, – когда ты встретил ее у церкви?

– Дочь? Да почти ничего. Мы ведь совсем друг друга не знаем.

– Но узнали же, – заметил Виллем.

– Она на моего брата похожа. Поэтому. И она первая заговорила. – Странно, он только сейчас об этом задумался. Там, у церкви, ему и в голову не пришло спросить, откуда она сразу узнала, кто он. Рассчитывала встретить его здесь? Или даже искала? Последнее вряд ли – тогда бы не упустила случая поговорить. Скорее ему показалось, что встреча была ей так же неприятна, как и ему. Нет, не неприятна – скорее неловка: такое чувство испытываешь, когда не знаешь, чего ждать от собеседника.

– Так вы еще увидитесь?

Оле покачал головой.

– Вряд ли. У нее своя жизнь, а моя… ну, сам понимаешь. Но приятно было ее повидать. Случайно так вышло.

Виллем кашлянул. Наклонился и взял еще три печенья.

– Эбба всегда говорит одну вещь, я раньше не понимал, – начал он после короткой паузы. – Говорит, случайностей не бывает. Все происходит в нужный момент. Нужная книга находит своего читателя, люди – друг друга, потому что им еще есть что сказать. Потому что без другого их история не закончена. Как-то так.

– И что? – Оле понимал, к чему клонит Виллем, но хотел услышать это, а не только думать об этом. Может, тогда сумеет принять Эббино кредо как свое.

– Да просто говорю. Случайностей не бывает. Точка.

Ладно, раз Виллем не хочет этого говорить, он скажет сам:

– Хочешь сказать, это не случайность, что она здесь.

– Давно ты ее не видел?

Тут и считать не пришлось – он уже думал об этом вчера вечером.

– Тридцать два года.

– Чертовски долго. И ты о ней ничего не слышал?

– Не сложилось.

Поначалу, когда они только расстались, Уте еще писала ему. Они даже не называли это перерывом – просто признали, что дальше каждый идет своей дорогой. Он съехал из общей квартиры, а поскольку Фрике была совсем маленькой и почти его не знала, они не стали договариваться о встречах – он не настаивал. Он бы хотел ее повидать, но потом закрутилось: предложили интересную работу, он уехал в Азию на девять месяцев, а когда вернулся – дома ждала стопка писем. В одном лежала фотография: Фрике с Мартином, новым мужчиной Уте. Тогда он понял, что проиграл.

– Интересно, каково это, – тихо сказал он, – смотреть, как растет твой ребенок.

Виллем промолчал – детей у него не было. Так ли они хотели, подумал Оле. Тогда о таком не принято было говорить, если не получалось. Фрике, во всяком случае, появилась быстро – может, даже быстрее, чем им с Уте было нужно.

Но это не упрек. Просто жизнь иногда делает что хочет.

А теперь она вернула ему дочь. И кем он будет, если не воспользуется этим шансом? Если не ухватится за него обеими руками? Времени узнать ее у него осталось немного.

«Старый ты эгоистичный пес – навязываешься ей. Откуда тебе знать, хочет ли она тебя узнать? Скорее всего, нет. А если да – не разочаруется ли потом? Тут только два варианта. Либо ты ей не понравишься – это вероятнее. Либо каким-то чудом понравишься, а потом возьмешь и сдохнешь», – размышлял про себя Оле.

Говорят, умирать – не для трусов.

«Жить тоже», – подумал он.

– Я согласен.

Фрике подняла глаза. Перед ней стоял орнитолог – возник словно из ниоткуда, за несколько минут до закрытия. Последние двадцать минут она помогала Эббе расставлять книги и наводить порядок. Три часа книжного счастья остались позади. Она так погрузилась в работу, что совсем забыла, зачем вообще сюда приехала. Даже телефон так и лежал нетронутым в заднем кармане брюк. Работа захватила ее целиком, а разговоры с покупателями и вовсе привели в восторг.

И тут появляется этот нахально красивый тип и смотрит на нее так, будто читает ее мысли.

«Согласен? В смысле… Стоп!»

– На статью, – уточнила она, слегка напрягшись.

– Конечно. На что же еще? – Уголок его губ дрогнул, и ей тоже пришлось сдержать улыбку. – Но у меня есть несколько условий.

– Хорошо, – сказала Фрике. – Можем обсудить прямо сейчас? Я хотела бы пригласить вас на ужин.

Он согласился, и они договорились встретиться в семь в маленьком рыбном ресторанчике через три дома.

– Идите, – сказала Эбба. – Вы сегодня мне очень помогли. – Она посмотрела на Фрике так, будто хотела сказать что-то еще, но только вложила ей в руку книгу. – За труды. Думаю, вам понравится.

Фрике посмотрела на книгу. Странный выбор: судя по аннотации, речь шла о двух наемных убийцах на Диком Западе.

– «Братья Sisters»? – Она нахмурилась.

– Знаете ее?

– Нет, не слышала.

– Прочитайте. Там о двух мужчинах, которых не устраивает их прежняя жизнь. Меня очень вдохновило.

– Спасибо, – задумчиво пробормотала Фрике.

Она поднялась наверх, в маленькую квартирку. Разве она недовольна своей жизнью? Да нет, вовсе нет. Впереди ее ждет большое дело. Наконец-то она пожнет плоды многолетней работы. Ради этого стоило стараться.

Было начало седьмого. Если она хочет успеть принять душ до встречи с Бенгтом Герьетсом, надо поторопиться.

Но когда она уже стояла в ванной в одном белье и собиралась включить воду, в спальне зазвонил телефон. Она пробежала по короткому коридору и ответила.

– Алло?

– Привет, любимая.

Голос Харальда слегка искажался.

– Привет, – сказала она.

– Решил узнать, как у тебя дела. Все хорошо?

Она опустилась на кровать.

– Более-менее. Сейчас иду ужинать с орнитологом. После станет понятнее. Как там коробки, пакуешь?

– Да потихоньку, – ответил он легко. – Когда возвращаешься?

– Все так же в пятницу. – Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Харальд что, думал, она вернется уже завтра?

Именно так он и думал.

– Просто подумал, может, завтра сходим куда-нибудь поужинать.

– Я что, забыла о годовщине нашего знакомства? – Шутка не удалась – она поняла по тому, как Харальд замолчал. – Прости. Завтра никак. Мне еще нужно сделать фотографии, а после сегодняшнего вечера – как минимум одно большое интервью. В пятницу тоже впритык, паром утром. Не знаю, успею ли.

– Значит, бросаешь меня.

Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Не бросаю.

– Не надо было браться за этот заказ.

Фрике и сама порой так думала, но доставлять Харальду удовольствие и соглашаться с ним не собиралась.

– Вернусь самое позднее в субботу.

– В субботу в девять приедут твои грузчики.

Об этом она и правда едва не забыла.

– Попрошу их встретить Эмму или маму, – просить его она не решилась. – А сам ты уже все упаковал?

– Господи, Фрике! Хватит меня контролировать. Ты хоть понимаешь, как меня это бесит? Вечно эти расспросы. Ты постоянно меня проверяешь. Я справлюсь, ясно? Сам разберусь.

Она ошеломленно уставилась на телефон. Харальд продолжал ругаться. Это был не тот мужчина, которого она так любила. Не тот, что искал утешения в ее объятиях. Он срывался на нее. За эти два дня явно что-то произошло.

– Постараюсь приехать в пятницу, – сказала она: похоже, только так его можно было успокоить. И правда – разговор они закончили вполне мирно, как двое взрослых людей.

– Люблю тебя, – сказала она на прощание, мысленно уже перескочив на три шага вперед: разговор затянулся и выбил ее из колеи. Она либо опоздает на встречу, либо придется обойтись без душа. А ноги гудели – три часа на ногах, она к такому не привыкла.

– Я люблю тебя, Фрике, – вдруг сказал Харальд.

– Я… – Она чуть было машинально не ответила «тоже», но что-то было не так. Не то чтобы ответ неправильный – просто это автоматизм, неуместный в данной ситуации. Харальд ждал, и она наконец выдавила «люблю тебя» – слова, которые вдруг показались чужими, хотя она ведь и правда его любила.

Любила же.

Она нажала «Отбой». Прижала телефон к груди и задумалась: как странно он звучал. Сначала сдержанно, потом взорвался. Тревожно.

Я люблю тебя, Фрике.

Это тоже был не тот Харальд, которого она знала. Не тот, что колесил по миру, вел репортажи из горячих точек, всегда в самой гуще человеческих трагедий. Который провел лето в Чаде, где люди умирали от голода, и написал для «КОМЕТ» такую пронзительную статью, что потом многие спрашивали Фрике, всё ли с Харальдом в порядке.

Она не могла ответить однозначно. Сама толком не знала.

– Простите. Мне звонили. – Запыхавшаяся Фрике опустилась на стул напротив Бенгта. Он занял столик в самом темном углу маленького рыбного ресторанчика, который в это время, разумеется, был забит до отказа. – Вы уже заказали?

– Только вино. – Он указал на бокал белого.

– Тоже возьму вина. Что посоветуете? – Она раскрыла меню.

– Говорят, рыба здесь отличная.

– Тогда закажу рыбу.

Он ничего не ответил, и Фрике подняла глаза. Его насмешливый взгляд будто выдернул ее из туннеля, в котором она застряла. Секунда – и до нее дошло, что она только что сказала.

Рыбу. В рыбном ресторане.

Она глубоко вздохнула. Спокойно, соберись. Это важно.

– Мне нужно еще раз извиниться, – сказала она. – Я вас не слушала.

– Я заметил.

– Задумалась.

Он отмахнулся.

– Давайте сначала. – Она почувствовала, что краснеет. – Какую рыбу посоветуете?

– Камбалу.

Она с облегчением закрыла меню. Сделали заказ, и, когда принесли вино, Фрике пригубила и глубоко вздохнула. Соберись. Ты же всегда такая собранная.

– Спасибо, что согласились встретиться. Вы не против, если я запишу разговор – просто чтобы ничего не упустить? – Она положила телефон на стол и включила диктофон.

Бенгт улыбнулся.

– Против.

Она подняла на него глаза. Он сидел, слегка откинувшись назад, и, несмотря на улыбку, лоб его был нахмурен.

– О, – только и смогла она произнести, не зная, как реагировать.

– Но можете делать заметки.

– Хм, блокнота у меня нет, к сожалению. Ручки тоже.

Бенгт откинулся назад – он сидел спиной к залу – и поднял руку. Официант возник мгновенно и по просьбе Бенгта принес ей шариковую ручку и маленький официантский блокнот.

– Итак… – она подбирала слова. Просьба обойтись без диктофона слегка выбила ее из колеи. – Как давно вы занимаетесь изучением птиц? Как к этому пришли?

– Правильный термин – орнитология, – сказал он с усмешкой. Фрике на мгновение почувствовала себя одной из птиц, за которыми он наблюдал.

– Я навел о вас справки, фрау Вальгрен.

– Вот как, – сказала она.

«Интересно, каким образом? Без интернета и телефона?»

– Да, и если вы хотите написать этот материал, у меня есть несколько условий.

Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Ну разумеется. Прямо как с тем бранденбургским фермером из глухомани. Тот потребовал, чтобы Фрике на все время визита завернула телефон в фольгу – от него, мол, исходит облучение. Якобы от этого у него болела голова. Когда однажды она вернулась с навозной кучи, куда ходила в поисках сети – а вместе с ней и связи с внешним миром, лайков от подписчиков, новостей посвежее суточных, – он с похоронной миной сообщил, что у него начинается мигрень и спросил: не забыла ли она снова упаковать телефон как положено? Пришлось признать свою оплошность, и он «конфисковал» аппарат. Выдавал его не больше чем на десять минут в день. Это была самая кошмарная командировка в ее жизни – и одновременно самая успешная: тот репортаж до сих пор производил впечатление и на технофанатиков, и на тех, кто наглухо отгородился от цивилизации.

– Хорошо. – Она положила ручку рядом с блокнотом. – И каких же?

Он принялся загибать пальцы:

– Первое: никаких смартфонов. Терпеть не могу эти штуки – они только отгораживают нас от реальности.

Она покорно кивнула и убрала телефон в сумку.

– Договорились.

– Второе: никаких цифровых камер.

Фрике хотела возразить, но он поднял руку, и она промолчала.

– Сейчас объясню. Потом, в Гамбурге, делайте со снимками что хотите. Оцифровывайте, обрабатывайте, удаляйте – это уже ваше дело. Но здесь, на острове, я хочу, чтобы вы снимали на пленку.

Она слегка отодвинула от себя блокнот вместе с ручкой. Бенгт не заметил это движение и продолжал:

– Третье: не пишите статью на компьютере. Я знаю, эти штуки чертовски упрощают нам жизнь. Но не в этом суть. Не все должно быть просто.

– И как же мне тогда ее писать? Перьевой ручкой на веленевой бумаге с водяными знаками?

Он посмотрел на нее с легким сочувствием.

– Есть такая вещь – пишущая машинка. И я даже не против, если электрическая. Но таковы мои условия.

– Которые я при всем желании не смогу выполнить, и вы это прекрасно знаете.

Он пожал плечами.

– Честно говоря, мне все равно.

Фрике почувствовала, как в ней просыпается негодование. Отказаться от смартфона – ладно, на это она могла пойти. Тяжело, конечно, но не так уж невыполнимо, как воображают бранденбургские фермеры и восточнофризские птицеведы – простите, орнитологи! Но аналоговая камера – вот тут начинались сложности: где ее взять в такие сроки? И потом, как он вообще собирается проверять, на машинке она написала статью или нет? Не говоря уж о том, найдет ли она эту машинку, – тут ведь та же проблема, что и с фотоаппаратом.

Какого черта она вообще тут забыла? Мало ей, что ли, забот с предстоящим переездом и с Харальдом, который сам не свой, и она так и не могла понять, что с ним творится? Так теперь еще и этот орнитолог со своими чертовыми пестро-песконосыми крачками?

Фрике сглотнула. Ее нижняя губа задрожала. Она отвела взгляд – глаза защипало, а расплакаться сейчас было никак нельзя, ни за что на свете. Иначе Бенгт Герьетс решит, что его условия для нее совершенно невыносимы, и лишь утвердится в своих подозрениях: Фрике – типичная жительница большого города, подсевшая на смартфон, и стоит ее «освободить» от всех благ цивилизации, она воспримет это освобождение как издевательство или даже наказание.

А она была не такая.

Официант принес рыбу, и Фрике – из чистого упрямства – выхватила смартфон, сфотографировала тарелку и выложила снимок на свою страницу.

«Рыба с собеседником».

Она заметила его хмурый взгляд, насупленные брови – он смотрел, как она тычет в экран.

Конечно, это было невежливо и непрофессионально. Но ей уже осточертело угождать всем подряд. Флориану. Харальду. Бенгту Герьетсу. Эббе. Всем от нее что-то нужно, с каждым она должна носиться как с писаной торбой. Готова ли она ради статьи о Бенгте идти на такие уступки?

Она не знала. Считала себя профессионалом, но сейчас весь ее профессионализм захлестнуло ощущение, что все вокруг раздражает и утомляет.

Она отложила смартфон. Бенгт Герьетс не притрагивался к еде – ждал ее и, когда она подняла глаза, спросил:

– Закончили?

Без враждебности, без раздражения – совершенно нейтрально.

Она только кивнула: боялась, что, если откроет рот, не сдержит язвительный комментарий. Вместо этого принялась за рыбу, которая, к слову, оказалась превосходной. Но утешение из этого вышло слабое.