Когда Виллем в тот вечер вернулся из магазина, на кухонном столе лежал рекламный проспект. Он поставил рядом кассовый ящик – внутри тихонько звякнула мелочь – и положил сверху кошелек с купюрами.
– Это что? – спросил Виллем, и она по голосу поняла, что он нахмурился, – даже оборачиваться не надо. Она продолжала помешивать щавелевый суп со сливками, хотя мешать там было нечего.
– Проспект, – коротко ответила она.
– Вижу, – он принюхался, и она обернулась.
«Тридцать четыре года вместе, – подумала она. – Немалый срок». И она ни разу не пожалела, что выбрала Виллема и жизнь на острове. Что работала там, куда другие приезжали отдыхать. Что они почти никуда не выбирались – дел и тут хватало. В последние лет десять стало потруднее. Все твердили, что книжная торговля в кризисе, но они этого особо не ощутили: в отпуске люди охотно читают, покупают себе пару книжек в мягкой обложке, а на детские просьбы откликаются щедрее, чем дома. На этом и держался их успех, и Эбба всегда этому радовалась. Многие отдыхающие возвращались из года в год и, как коренные островитяне, хранили верность островной книжной лавке. Кое-кто уже и не брал с собой книги – покупал прямо у Эббы и Виллема.
Она слышала, как Виллем шуршит страницами. Этот проспект она уже несколько месяцев прятала в ящике – ждала подходящего момента, чтобы показать ему эти домá. Риелтор, приславшая ей проспект, была очень любезна. Даже восторженна. Дом, который она отметила розовым стикером, годами висел у нее в базе, и до сих пор им никто не заинтересовался.
Оставалось надеяться, что с тех пор ничего не изменилось. Впрочем, это легко выяснить одним звонком. Но сначала надо убедить Виллема.
Они не раз об этом говорили. Виллему шестьдесят четыре, Эбба на три года моложе. Детей у них нет, родни тоже почти не осталось. Здесь, на Шпикероге, она пустила корни – но не так глубоко, как те, кто родился и вырос на острове. Эбба не чувствовала себя чужой; в конце концов, несколько лет назад ее даже избрали в общинный совет, и она деятельно участвовала в жизни острова. Но мысль о том, чтобы встретить тут старость, казалась ей странной. Что-то внутри противилось. А вот Ирландия…
– Ты всегда хотела уехать, – услышала она голос Виллема.
Эбба обернулась. Он поднял глаза от проспекта – тот был раскрыт на странице с домом ее мечты.
Скорее домиком. Коттеджем – кажется, так их там называют. На окраине деревушки неподалеку от Корка, близко к побережью, но не у самого моря. Три комнаты, кухня, ванная, никакой роскоши. Зато им там будет хорошо, и места хватит – для них двоих и для книг. А больше ничего и не нужно.
– Я не всегда хотела уехать, – возразила она. – Но ты же знаешь, о чем мы договорились.
Конечно, он знал. Незачем напоминать. Виллем – коренной островитянин, шпикерожец. Родился и вырос здесь, уезжал лишь на несколько лет – учиться. Это он привез сюда Эббу, а она взяла с него слово: они не состарятся на острове. Она боялась встретить старость в месте, где до врачей и прочих благ цивилизации слишком далеко.
– А как же книжная лавка…
Она тихо улыбнулась, доставая из шкафа тарелки и стаканы.
– О ней позаботятся, – сказала она.
Виллем надолго замолчал.
А она тем временем нарезала хлеб, поставила на стол минералку, кастрюлю с супом, хлебницу, тарелки и приборы. Он переводил взгляд с ее хлопочущих рук на проспект, лежавший перед ним, и обратно.
– Журналистка, – добавила она. – Ее зовут Фрике.
– Угу, – отозвался Виллем.
Разумеется, она навела справки о Фрике Вальгрен, когда из редакции «КОМЕТ» пришел запрос, свободны ли апартаменты на несколько дней. Счастливое совпадение – для Эббы это стало очевидно в тот момент, когда молодая женщина появилась на пороге. Слегка растрепанная грива кудрей, ярко сияющие голубые глаза, и что-то в ней показалось Эббе странно знакомым – хотя она не могла понять, что именно.
Но не поэтому она казалась Эббе идеальной кандидатурой.
– У нее это в крови, – сказала она.
– Серьезно? – Виллем поднял глаза. Эбба села напротив, разлила воду по стаканам, налила каждому супа и лишь тогда заговорила:
– Говорю же: в крови. Я сразу почувствовала. Но, по-моему, она сама об этом не знает.
Эбба нахмурилась.
Виллем сомневался.
– Этого мало. Нельзя же вот так взять и предложить ей наш магазин.
«Она сама должна этого захотеть», – подумала Эбба.
– Мы могли бы попросить ее подменить тебя. Скажем, тебе нужно к врачу. На материк.
– Мне не нужно к врачу.
– Тогда сходи в трактир. Или навести старину Хансена – ему нужна компания. Захвати ему хорошую книгу, он там со скуки помирает.
– Старина Хансен и так помирает, – мрачно заметил Виллем.
– Знаю, знаю.
Вот уже почти год старый капитан безвыездно жил на острове и с каждым днем угасал: к морю почти не выходил, все давалось ему с трудом. Необязательно было сидеть в приемной островного врача доктора Тоссенса, чтобы понять: дела у Хансена плохи.
– Ладно, схожу к нему.
– Завтра подберу тебе для него книгу.
Эбба уже знала какую.
После ужина Эбба снова заглянула в магазин. Книги уже спали – так она про себя называла это время, когда гасли огни и все погружалось в ночную темноту. Впрочем, чтобы найти нужную книгу, свет ей был не нужен: она дарила ее так часто, что отыскала бы и с закрытыми глазами.
«Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона – история о четырех путешественниках, похищенных в период между мировыми войнами и доставленных в легендарную Шангри-Ла. Там им открывался более высокий уровень сознания, но вместе с ним, как писал рассказчик Конвей, и бесконечная скука. Таков круг жизни: когда он замыкается, остается лишь череда однообразных дней, из которых не хочется вырываться – но которые все равно приходится оставить позади. Бороздил ли ты всю жизнь моря и океаны или стоял за прилавком книжного магазина – все повторяется бесконечно, пока однажды не закончится.
Эбба считала эту книгу лучшим утешением для тех, кто уходит, – куда лучше, чем, скажем, «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. И пока никто не жаловался на ее выбор, хотя она порой и не знала, успевали ли те, кому она дарила книгу, ее прочесть.
Оле Хансен – крепкий мужик. Несколько недель еще продержится. То, что счет идет уже не на годы, – ни для кого не секрет, хоть островной климат и полезен для его легких.
На Шпикероге живет от силы тысяча человек – маленькая община, где все не просто знают друг друга, а по-настоящему друг за друга переживают. И если бы все зависело от Эббы, эта община скоро пополнилась бы молодой журналисткой по имени Фрике.
У нее это в крови.
Больше Эббе ничего не нужно было говорить. Виллем сразу понял, о чем речь.
У нее это в крови.
Эбба редко говорила прямо, что она имеет в виду под «это», но если бы пришлось – сказала бы: дар. Можно назвать иначе: подарок, наказание, бремя – все отчасти верно. Но прежде всего – дар.
В темноте она оторвала от рулона лист упаковочной бумаги. За эти годы упаковывать подарки стало для нее настолько привычным занятием, что она могла заниматься им вслепую. Двухцветную бумагу – красную и синюю – она сложила наискось с одной стороны, завернула книгу и положила ее так, чтобы сверху оказался красный клин на синем фоне. Загнула бумагу сверху и снизу – по два движения с каждой стороны, – закрепила скотчем, готово. Напоследок свернула кусочек скотча в колечко клейкой стороной наружу и прилепила на подарок шоколадную плитку. Такие плитки они раз в год заказывали на шоколадной фабрике – в обертке с рисунком их маленького книжного магазина. Стоило это целое состояние, но тут Эбба была непреклонна. Читателям нужно что-то давать взамен. Не только книги, но и пищу для души. Виллем больше не спорил. Поначалу еще пытался, но потом понял: книжное дело у нее получается куда лучше, чем у него. Магазин он унаследовал – без всякой охоты, потому что никогда и представить себе не мог, что проведет жизнь за прилавком книжной лавки. Он бы с радостью ее продал, но ни родители, ни Эбба этого не хотели. Стоило ей переступить порог этого магазинчика – и она сразу поняла: ее место здесь, ей не нужны большие города или вечные скитания по свету. А Виллем? Он прислушался к своему сердцу – а оно билось в унисон с ее сердцем. К тому же магазин стал их общим делом, самой основой их жизни на острове. На Шпикероге не так уж много способов заработать на жизнь, а к туризму у него душа не лежала.
Эбба хорошо помнила тот момент, когда ее впервые – словно молнией – пронзила мысль: возможно, она умеет что-то, чего не умеют другие книголюбы. Что делают книжные черви? Советуют друг другу книги – чаще всего свои любимые. Но Эбба советовала людям и то, что ей самой совсем не понравилось, – потому что чувствовала: другому книга может полюбиться больше, чем ей. И вскоре покупатель возвращался и говорил, что книга оказалась именно тем, что нужно, – нет ли у нее еще таких рекомендаций? Так все и началось – в ее первое лето в островном книжном, больше тридцати лет назад.
Был один случай, который она запомнила особенно хорошо. Мария – сейчас она жена бургомистра, а тогда была еще его невестой – попросила что-нибудь ей посоветовать. Эбба, недолго думая, вручила ей «Страдания юного Вертера» Гете. На следующий день Мария вернулась – вся заплаканная, но с улыбкой на лице – и рассказала: эту книгу она прочла как раз вовремя, ведь полгода назад нашли мертвым ее брата, которого она всегда очень любила, но до конца не понимала.
– Самоубийство, – сказала Мария буднично. – Я никогда не понимала, как можно вот так взять и покончить с жизнью. Эта книга помогла мне немного разобраться.
Позже Эбба узнала от Марии, что та разыскала друзей своего брата Фите – и выяснилось: у него была какая-то женщина, которая сделала его несчастным. Впрочем, это лишь часть его драмы. Так что «Вертер» оказался тогда куда уместнее, чем могли предположить и Эбба, и Мария. Именно Мария первой заговорила о даре Эббы. Потом она стала присылать к ней подруг, а позже потянулись и мужчины. Благодаря этому Эббе легче дался первый год на острове – в это время она чувствовала себя чужой, незваной гостьей в сплоченной общине.
Теперь она стала частью этой общины. Но договоренность с Виллемом никуда не делась. Они заключили ее несколько лет спустя, когда узнали, что не всякому желанию в жизни суждено сбыться. Ему было труднее это принять, чем ей, – Эбба прекрасно это понимала.
И вот теперь появилась эта журналистка. Фрике.
Эбба даже не знала, интересуется ли Фрике литературой. Читает ли вообще. Но она писала для «КОМЕТ» – пусть Эбба и считала его бульварной газетенкой, – а тот, кто пишет, не может жить без чтения, разве нет? К тому же она чувствовала, что у Фрике был не только дар. Еще была и неприкаянность – душа девушки явно искала, где бы ей наконец остановиться и пустить корни.
Что ж, вот оно – идеальное место.
Осталось лишь убедить в этом Фрике.
– Спокойной ночи, – прошептала Эбба.
Она сунула книгу под мышку и вышла из зала. Книги остались безмолвны – ни вздоха, ни тихого шелеста страниц. Они спали дальше, словно ничего и не произошло.