Когда она вернулась в книжную лавку, эмоции уже стихли. Эбба балансировала на стремянке, доставая стопку книг с верхней полки за кассой. Спустившись, она положила книги на прилавок и вытерла руки о штаны, прежде чем пожать руку Фрике.

– А, вот и вы. Простите, что не смогла вам уделить время раньше: было столько народу.

– Это же хорошо, когда дела идут, – сказала Фрике.

– Ой, это еще что. Вот дождитесь высокого сезона – тогда тут начнется настоящая карусель. Дайте мне минутку, я только мужу скажу.

Она скрылась за занавеской из пластиковых полосок, которая смотрелась здесь несколько неуместно. Пока Эббы не было, Фрике огляделась. Магазинчик ей нравился. Только теперь, когда посетители разошлись, она заметила милые детали обстановки.

На прилавке стояла фигурка книжного ворчуна, рядом – вазочка с фруктовыми леденцами. Фрике взяла один и отправилась бродить вдоль полок. В центре зала возвышалась невысокая круглая витрина, на которой стопками были разложены романы и детективы. Тут были выставлены открытки, маленький уголок с сувенирами, на одной из полок – краеведческая литература, сборники рецептов восточнофризской кухни (она даже заглядывать не стала – бобы да бекон, чего от них еще ждать), шпикерогские легенды, детективы. Книги, книги, книги.

Откуда-то из подсобки доносился голос Эббы. Покупателей сейчас не было. Фрике на мгновение прикрыла глаза, чтобы лучше почувствовать атмосферу.

В книжных лавках всегда было что-то волшебное. В детстве Фрике каждую среду ходила в них с бабушкой. Эльфрида была чудесной, безупречно ухоженной пожилой дамой, которая гордилась собственной образованностью и собиралась привить ее и внучке. По средам врачи после обеда не принимали, и бабушка не могла, как обычно, сидеть в гамбургских поликлиниках со своими хворями и толстой книгой в сумке («Эти журнальчики со сплетнями не для меня, деточка, – у парикмахера по пятницам мне их и так хватает с лихвой!»), поэтому она забирала Фрике из школы. После обеда в ресторане «Ратсвайнкеллер» в ратуше они отправлялись в книжный. За эти годы Фрике узнала все книжные магазины ганзейского города – бабушка была завсегдатаем везде: и в крошечных лавочках, и в огромных книжных универмагах, и в прокуренных леворадикальных забегаловках. И везде она покупала книги целыми стопками. Каждую среду полотняная сумка наполнялась произведениями, которые она читала всю следующую неделю («Пластиковые пакеты – для лентяев, а мы не такие!»). Фрике ничуть не огорчало, что при выборе книг ее мнения не спрашивали. Бабушка и без того знала, что нужно читать девочке. Началось все с Пеппи Длинныйчулок, с Бюллербю и «Летучего корабля», потом пришел черед «Маленького домика в прериях» Лоры Инглз, античных мифов в пересказе Густава Шваба, «Энн из Зеленых Крыш» и многого другого. В четырнадцать она проглотила «Унесенных ветром», а к шестнадцати прочла всю мировую литературу вдоль и поперек. Книжные полки в небольшом родительском доме прогибались под тяжестью томов, которые бабушка дарила ей каждую неделю.

Когда Фрике исполнилось семнадцать, бабушка Эльфрида умерла – и еженедельным походам по книжным пришел конец. Но с тех пор всякий раз, переступая порог подобного магазина, Фрике вспоминала те бесчисленные вечера с ней. И то, как скучает по бабушке, которая за обедом в «Ратсвайнкеллере» смотрела на нее поверх очков без оправы строгим взглядом и спрашивала, чему она научилась из прочитанного за неделю. Всегда – с лукавой искоркой в глазах, но на этом ритуале она настаивала неизменно: важно было не только читать, но и обсуждать прочитанное.

Задумавшись, Фрике подошла к соседнему стеллажу, наугад вытянула какую-то книгу и раскрыла ее – в носу защекотало, как всегда бывало, когда она вот-вот готова была расплакаться.

Она скучала по бабушке. По времени, проведенному вместе с ней в книжных, по разговорам, по смеху, по близости. И по самим книгам тоже – с тех пор как она съехала от родителей, ее библиотека все таяла и таяла. Гамбург – город дорогой, и в итоге у нее остался всего один книжный стеллаж. Ничтожно мало, чтобы вместить все сокровища, собранные в юности. Часть она раздала, но большинство книг по-прежнему хранились в родительском доме – в коробках на чердаке.

– Вот и я. – Эбба вышла из-за пластиковой занавески, а следом – пожилой мужчина в коричневой вязаной кофте, с жиденькими, редкими волосами и старомодными очками в роговой оправе на носу. Он окинул Фрике взглядом и буркнул: «Мойн». Она ответила тем же.

– Пойдемте, покажу вам комнату.

Фрике поставила книгу на место и пошла за Эббой. За пластиковой занавеской оказался крошечный коридор с дверью; лестница вела на верхний этаж.

– Здесь наша кухня. – Эбба толкнула дверь. Уютная кухня-столовая была обставлена по-современному, огромные окна выходили в сад. На столе – клетчатая скатерть, в углу диванчик с голубыми подушками. – Отдельной кухни для постояльцев у нас нет, так что можете пользоваться нашей. Если что – обращайтесь. Холодильник для гостей тоже есть. – Она кивнула на громадину в углу. – Но пока что вы у нас единственная гостья. Мы нечасто сдаем комнату.

Фрике задумалась: почему? Эбба с мужем живут в самом центре поселка – сдавай они комнату, могли бы прилично зарабатывать.

– Дело в людях, – обронила Эбба, словно Фрике спросила вслух. – Мы пускаем не всех.

Она пошла вперед, вверх по лестнице. Наверху было две двери – одна вела в квартиру супругов-книготорговцев, другая – в маленькую гостевую квартиру: две комнаты и ванная. Одна комната – спальня, другая…

– Ого, – выдохнула Фрике.

– Надеюсь, вам понравится. Ваша коллега сказала, что вы очень любите читать.

Это была не гостиная. Хотя как посмотреть: если вам по душе отдыхать в окружении книжных шкафов от пола до потолка с трех сторон. Темное дерево стеллажей зрительно уменьшало комнату, хотя на самом деле места здесь хватало с избытком – два дивана и журнальный столик между ними помещались совершенно свободно. Никакого телевизора, отметила Фрике. Возможно, поэтому квартира и пустовала накануне высокого сезона, несмотря на прекрасное расположение.

– Здесь… много книг, – сказала Фрике, входя в комнату. То, что легко могло бы стать второй спальней, было обустроено как библиотека. Немного странно – такая роскошь посреди курортной деревушки, где, по слухам, в сезон все забронировано на год вперед.

– Нравится? Я рада. Позволила себе кое-что для вас отобрать, – Эбба кивнула на стопку на столе. – До пятницы должно хватить, как думаете?

Книг было три, и ни одна не выглядела тоньше пятисот страниц. Фрике приподняла брови.

– Я не отдыхать приехала, – сказала она.

– Тогда точно хватит, – невозмутимо ответила Эбба. – А если не понравятся – берите что угодно с полок. – Она помедлила, словно хотела добавить что-то еще, но покачала головой. – Полотенца и постельное белье в спальне. Если что-то понадобится – вы найдете нас внизу или за стенкой. Мы с Виллемом редко куда отлучаемся. Да и на острове далеко не уйдешь.

– Спасибо. Думаю, я справлюсь.

– Я знаю. – Эбба загадочно улыбнулась – так, будто знала что-то, чего не знала Фрике. – Хорошо, что вы здесь.

Фрике охватило смутное беспокойство. И хотя она понимала, что лучше бы промолчать, не удержалась:

– Почему хорошо?

Она почти ждала, что старуха скажет: «Из-за вашего отца. Вы ему нужны. И письмо в вашу газету, кстати, написала я». Но та лишь ответила:

– Потому что вам здесь самое место. В маленькой островной книжной лавке.

Вот уж чего Фрике никак не ожидала. Она не успела и слова сказать, как Эбба исчезла, и Фрике осталась одна – среди сотен книг, двух диванов и усталости, которую весь день не замечала. Всего два часа дня, а она бы с удовольствием рухнула на диван и проспала до вечера. Или погрузилась бы в одну из книг, которые Эбба ей отложила.

Но вместо этого ей предстояло разыскать птицеведа, о котором она не знала почти ничего. «Бенгт Герьетс, аналоговый орнитолог…» Она покачала головой. Нет, над заголовком надо еще поработать.

Последний тоскливый взгляд на книги – ну до чего же манят! – и она закрыла за собой дверь. Спускаясь по лестнице, нащупала в кармане телефон. Пора было заняться делом.

Она услышала море раньше, чем увидела его. Мягкий шум волн стал фоном для ее мыслей. К морю – вот все, о чем она сейчас думала, – а потом искать орнитолога. Как бы ей ни хотелось поскорее разделаться с заданием, она не желала отказываться от давно расставленных ею приоритетов.

Дорога к пляжу в этот час оказалась на удивление оживленной, и Фрике в который раз задумалась: что такого в этом острове, почему столько отдыхающих приезжают сюда еще до начала сезона? Она шла по плавно поднимавшейся тропе к гребню дюны и обогнала небольшое семейство – отец, мать, двое малышей в тележке. Фрике улыбнулась: эти четверо являли собой такую идиллическую картинку, что хотелось разреветься. Улыбка была ее защитной реакцией – в носу опять защекотало. Надо с этим завязывать. Семейный курорт или нет – не ради семьи она сюда приехала.

И как будто мало ей было, в этот самый момент – когда она почти добралась до гребня дюны, – зазвонил телефон. Она выудила его из кармана и взглянула на экран.

– Черт, мама, – обреченно пробормотала она.

Материнское чутье Уте Вальгрен работало безотказно – оно неизменно подсказывало ей самый неподходящий момент для звонка.

– Доченька, ты где пропадаешь? – так она поприветствовала свою единственную дочь.

– Я… а что? – Фрике обернулась. Семейство уже обогнало ее и скрылось за дюнами. Там, куда и ее тянуло. Там, где шептало море.

– У тебя так шумно.

– А, это. Ветер, мама. Просто ветер.

– Какой еще ветер?

Фрике закатила глаза. Можно подумать, мать – не гамбуржка, которая прекрасно знает, что такое ветер.

– Я не в Гамбурге.

– Я в курсе. У нас тут на диване сидит совершенно убитый Харальд. Говорит, ты на Шпикероге. И больше мне знать не нужно. Поэтому говорю тебе прямо, что бы там Харальд себе ни думал: брось это, Фрике.

– Мама? – На секунду ей показалось, что связь оборвалась, но тут снова раздался голос матери – настойчивый, многословный, совсем не такой, к какому Фрике привыкла.

– Возвращайся домой, Фрике. Если тебе в квартире тошно – приезжай домой: твоя комната всегда ждет тебя.

Мансарда, забитая ее книгами. Сегодня она вспоминает о ней уже не в первый раз.

– Мама, у меня тут дела.

– Ты ищешь отца.

– Нет! – Фрике зашагала дальше, к морю. Плавный подъем был ей на пользу – сегодня она слишком много сидела и мало двигалась. Шаг ускорялся, и не только потому, что ей не терпелось увидеть море. Но пока телефон был прижат к уху, от маминого голоса было не скрыться.

– Ты ищешь отца, да? Чтобы потом самой исчезнуть – как он когда-то? Я до сих пор молчала, Фрике. Но теперь ты взрослая, и то, что его страсть к странствиям у тебя в крови, я поняла, еще когда ты устроилась на работу в газету. Но, пожалуйста, оставь его в покое. Не поступай так.

– Мама, я не понимаю, из-за чего весь сыр-бор.

Мать тяжело выдохнула.

– Так ты его не ищешь?

– Нет. – Фрике добралась до гребня дюны; деревянный настил под ногами тихонько скрипнул. Ветер усилился, трепал ее кудри. Она увидела море, бескрайний пляж, белые гребни волн, ощутила на губах соль и бесконечность… – Мама?

– Да, родная, – голос матери смягчился, и Фрике решила не говорить, что уже видела отца и даже перебросилась с ним парой слов. Вполне по-взрослому, как и полагается.

– Я сейчас смотрю на море. Мы можем поговорить позже?

– Да, родная. Конечно. Любуйся морем.

Фрике нажала «Отбой» и убрала смартфон в карман. Хотя обычно первым делом фотографировала красивый вид, а потом уже наслаждалась им. Но этот вид – необъятный, такого не ожидаешь от маленького острова – распахнул что-то у нее в груди. Она знала, о чем думает мать, и ей это не нравилось.

Я не такая, как отец.

Да и не отец он мне. Отцом всегда был Мартин.

Она стояла и смотрела, просто ждала, пока уляжется стук в груди. Он не унимался. Море и она – за годы странствий между ними сложилась настоящая дружба; куда бы она ни приезжала, первым делом здоровалась с ним – на черных вулканических пляжах Лансароте, на скалистых обрывах Корнуолла, среди гренландских айсбергов, в болотах Миссисипи. Она гамбургская девчонка – и привыкла, что море у порога дома, а порт где-то на горизонте. Но это? Море, которое встретило ее здесь, было ее морем.

И она вдруг поняла, почему отец оказался именно здесь. Поняла – и ощутила единственное желание: поделиться этим знанием с ним.

Если людей не ненавидишь, а относишься к ним с холодным безразличием, жизнь становится вполне сносной. Тогда Бенгт Герьетс мог убеждать себя, что и он этим людям, которые ему глубоко безразличны, тоже до лампочки.

Он сидел на ступеньках отреставрированного строительного вагончика, служившего ему летним жильем здесь, у старого причала. Когда-то сюда швартовались паромы с материка, с середины девятнадцатого века доставлявшие на остров все больше отдыхающих. Но туризм рос, и в начале восьмидесятых открыли новый порт, а старый забросили – он зарос песком и был разобран. Теперь от него почти ничего не осталось: лишь несколько деревянных свай торчали ровной линией в ваттах[2], дважды в день обнажаемые приливом и отливом.

Бенгт смотрел на маленькую фигурку, бегущую напрямик через солончаковые луга. Через заповедник. Прямо по местам гнездования. С начала апреля и до конца июля вход в эту часть острова строго запрещен, чтобы не тревожить птиц, гнездящихся прямо на земле. И вот какая-то туристка – а то и вовсе залетная гостья – топает напролом, и даже не по тропе, которой он сам ходил, когда выбирался в деревню за продуктами или выбросить мусор.

Он фыркнул. Настроение и без того было паршивое. Люди считали, что он вечно такой – угрюмый бука, но это, разумеется, неправда. Люди его совершенно не знали и лучше бы помалкивали, раз ничего не понимают.

Он прищурился и отхлебнул кофе. Ну по крайней мере вот эту спешащую дамочку – в ее чистеньких походных ботинках и укороченных брючках, в светло-голубой блузочке, с кожаной сумкой через плечо, с ее развевающимися на ветру темно-каштановыми кудрями – уж эту он сейчас отчитает. Еще не хватало, чтобы она топала и дальше прямиком в ватты – люди нынче понятия не имеют, на что способно море. Они утратили связь с природой, потому что вечно… Что это у нее в руке, смартфон?

Женщина вытянула руку вверх, повернулась вокруг своей оси, не отрывая глаз от экрана. И при этом опасно приблизилась к гнездовьям его пестроносых крачек. Черт возьми, если она спугнет птиц – последствия для популяции могут быть катастрофическими. Бенгт поднялся и поставил кружку на ступеньку. Он уже собрался идти к ней, но тут она заметила его сама – и на лице ее отразилось явное облегчение. Она направилась к нему.

Ну отлично. Может, она его и искала? Он с трудом мог представить, зачем такой расфуфыренной штучке из большого города – а по ней было видно, что она из города, – понадобился он.

Она шла прямиком к вагончику и махала рукой.

– Здравствуйте! – крикнула она. – Вы Бенгт Герьетс?

А кто же еще? Раз уж она его искала, то наверняка знала, что он живет где-то здесь, на отшибе, – а много ли на острове одиноких орнитологов, живущих в строительных вагончиках? Вот именно, один. Он. Островитяне – народ своеобразный, одиночек среди них хватает, но все равно все жмутся друг к другу в деревне, как цыплята под крылом наседки.

– Мойн! – крикнул он, когда она подошла ближе. Она перепрыгнула через пересохший проток и оказалась на его лужайке. Бенгт остановился:

– Здесь ходить нельзя.

Она тут же замерла и обернулась.

– Где именно?

Он указал на путь, которым она пришла.

– Через солончаки. Там гнездятся мои птицы.

– Ой, простите. – Она выглядела искренне смущенной, и это Бенгт оценил. Вблизи она уже не казалась такой расфуфыренной. По крайней мере, на лице ни грамма штукатурки – это ему нравилось, он предпочитал естественную красоту. И темные кудри, обрамлявшие ее лицо, тоже чем-то ему приглянулись.

– Так вы Бенгт Герьетс?

– Ага, он самый.

Она с облегчением выдохнула.

– Я вас искала.

Бенгт кивнул.

– Ну вот и нашли.

Они молча стояли друг напротив друга, и он воспользовался паузой, чтобы рассмотреть ее получше. Пожалуй, не такая уж городская цаца, подумал он: походные ботинки явно повидали немало дорог. Сумка-мессенджер довольно потертая, а смартфон в руке – в чехле-книжке, тоже далеко не новом.

Бережливая. Или просто бережно относится к вещам. Во всяком случае, с вещами она обращается аккуратнее, чем с заповедником.

– Ну? – спросил он, потому что ее молчание начало его раздражать. Она переминалась с ноги на ногу. – Что вам от меня нужно?

Только тут она подошла ближе и протянула руку. Он ее не пожал. Она отдернула руку и смущенно откашлялась.

– Фрике Вальгрен. Работаю в «КОМЕТ». Вас предупреждали? Мы хотим написать о вас материал.

– Нет, впервые слышу.

«КОМЕТ»? Это ведь тот дурацкий глянцевый гамбургский еженедельник с кучей репортажей и прочего? Валяется в приемной каждой клиники и в каждой парикмахерской. Сам он редко бывал и там и там – разве что зимой, когда жил у тетушки в Виттмунде. Тогда он каждую пятницу возил ее к парикмахеру, а в будни иногда к врачу, чтобы тот осмотрел ее больное бедро, – так она экономила на такси. У него было свободное время, и он охотно его уделял тете.

Однажды он даже прочел в этом журнале статью, которая ему понравилась, – книгу забыл в машине и надеялся, что ждать придется недолго. Она была про отшельника из Бранденбурга, который хотел жить полностью автономно. Идея ему понравилась – он и сам жил примерно так же. Обходился малым и старался не производить лишнего мусора. Все, что здесь накапливалось, приходилось тащить в деревню самому, а оттуда мусор паромом везли на материк. Жизнь на острове научила его разбираться в таких вещах.

Она нахмурилась, и это… ну, нет, это не выглядело мило – женщины не любят, когда их находят милыми. По крайней мере, те женщины, которые интересовали Бенгта. И сейчас он надеялся, что ей это тоже не по душе, – тогда она ему понравится, потому что окажется не из таких. Он мотнул головой, запутавшись в собственных мыслях. А может, дело было в том, как она на него смотрела – слегка склонив голову, прищурившись от солнца, которое светило весь день. Лето в этом году пришло на остров рано.

– Вы не получили письма?

– Мне редко что-то приходит.

– А, понятно. Тогда… хм.

Интересно, не решит ли она, что он к ней подкатывает, если предложит кофе? Или подумает, что статья у нее уже в кармане – ну или «стори», как это теперь называют?

К сожалению, он порядком отвык от женщин. Да что там от женщин – от людей вообще. За эти годы на острове он, похоже, совсем разучился общаться. А тетя Метте не больно-то годилась для того, чтобы оттачивать на ней то, что нынче модно называть «социальными навыками».

Он, конечно, жил без современных средств коммуникации, но это не значит, что современность обходила его стороной. Спасибо приемным в поликлиниках.

Она сделала еще пару шагов к нему.

– Как я уже сказала, мы хотим сделать материал. О человеке, который живет здесь, вдали от цивилизации, со своими песчаными крачками, и прекрасно обходится без благ современного мира. Читателям такое интересно.

Он фыркнул, шмыгнул носом и вытащил из заднего кармана платок.

– Ага, интересно им.

Она снова замолчала. Он смотрел вдаль – словно там, на горизонте, были ответы на его вопросы. Наконец решился.

– Раз уж вы здесь – могу угостить кофе, – сказал он.

Она улыбнулась.

Что ж, неплохая улыбка. Он бы не прочь увидеть ее еще раз.

Но сначала – кофе. А там… посмотрим. Одно он знал точно: никаких «стори» о себе он ей писать не позволит.

«Ой-ой, – подумала Фрике. – Ой-ой-ой».

Все шло совсем не по плану.

Ладно, давай по порядку. Что лучше всего помогает в кризисных ситуациях? Правильно. Список. Перечень того, что сейчас идет наперекосяк. Так картина станет яснее, и можно будет решить, что делать дальше.

Во-первых, у мистера Аналогового Орнитолога, судя по всему, не было почтового ящика, который местный почтальон регулярно забивал бы счетами и корреспонденцией, – а значит, он еще не получил письма из редакции «КОМЕТ», где сообщалось о ее приезде. Скверно.

Во-вторых, она разозлила его не только своим появлением, но и тем, что протопала напрямик через солончаковые луга, где гнездились «его» птицы. Табличку, предупреждавшую о заповедной зоне, она, конечно, заметила – но к тому моменту уже увидела выкрашенный в красный цвет вагончик в нескольких сотнях метров впереди и его самого, сидящего на ступеньках.

В-третьих, черт! Вопреки ее ожиданиям, Бенгт оказался широкоплечим мужчиной, с густыми светлыми волосами и рыжеватой окладистой бородой, а еще – судя по белой футболке, которую он носил с джинсами и высокими ботинками, – с восхитительно рельефными бицепсами. Уже, казалось бы, перебор, но у него вдобавок были серые глаза – из тех, мимо которых Фрике пройти не могла. С поволокой. Чуть загадочные.

В-четвертых, он варил божественный кофе.

Правда, чтобы узнать это, пришлось прождать целую вечность: услышав ее согласие выпить кофе, он скрылся в вагончике и начал там копошиться. Фрике подошла к двери и увидела, что он стоит у буфетной стойки, служившей ему кухней. Зерна он молол вручную, на старой кофемолке – увидев ее, разбойник Хотценплотц пришел бы в восторг, вот только кофемолка Бенгта Герьетса не наигрывала «Alles neu macht der Mai»[3]. Фрике устроилась на ступеньках и пыталась листать ленту соцсети (тщетно – интернета нет!). Через некоторое время она почувствовала чарующий кофейный аромат, который тянулся наружу из вагончика и смешивался с пряным, чуть затхлым запахом ватт, обнажившихся во время отлива.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем вода в кастрюльке на походной плитке начала закипать. Бенгт засыпал кофе во френч-пресс, залил водой и замер в ожидании. Фрике терпеливо ждала вместе с ним – ей показалось, что прошла целая вечность. Наконец он опустил поршень и разлил кофе по двум кружкам. Напиток был черным, словно деготь, что слегка ее насторожило. Но тут он сунул ей в руки эмалированную кружку и коротко бросил:

– Молока и сахара нет.

Первые его слова почти за двадцать минут. Фрике осторожно отхлебнула. Она была готова к чему угодно – только не к тому, что этот кофе окажется невероятно вкусным. Такого она точно еще никогда не пила.

В-пятых, взгляд, которым он ее одарил, когда она сфотографировала кружку на смартфон, выражал что-то среднее между недоумением и желанием убить. Она смущенно убрала телефон, даже не пытаясь написать пост. Это, видимо, подождет до тех пор, пока она отсюда не выберется.

– Ну что ж… – сказала она. – Рассказывайте.

Снова этот взгляд.

– Подготовились вы, прямо скажем, неважно.

– Почему? – спросила Фрике.

– Здесь обитают пестроносые крачки, а не песчаные, – пробормотал он. – И вы только что протопали так близко от гнезд, что я удивлюсь, если там еще остались гнездящиеся пары.

– Ой, – она смущенно уставилась на свои руки.

В-шестых, все шло из рук вон плохо. Она бы с удовольствием зарылась в песок и там осталась.

– Кофе очень вкусный.

Он что-то пробурчал в ответ – она не разобрала.

– Вы тут круглый год живете?

– Это для вашей статьи или вы из личного интереса спрашиваете?

Вот тут Фрике начала понемногу закипать. Он вообще кем себя возомнил? Ладно, она допустила ошибку – если верить ему, даже две: протопала мимо его драгоценных птиц и вообще посмела тут появиться, что, судя по его кислой физиономии, граничило с оскорблением величества. А она всего лишь хотела что-то о нем узнать, познакомиться, она честно пыталась завязать с ним нормальный, цивилизованный разговор. А он вел себя как… ну да, как аналоговый орнитолог. Именно то, чего она и ожидала, когда Флориан подкинул ей эту работу. Хорошие деньги, говорите? Пф-ф-ф. Эти деньги ей придется отрабатывать пóтом и кровью. Он что, думает, она сюда ради удовольствия приперлась? Да какое тут удовольствие. Лучше всего щелкнуть три снимка на смартфон, который он так презирает, – вагончик, ватты без людей, орнитолог (кофе она уже сфотографировала) – потом наскоро сляпать четыре страницы текста, напичкать их общими местами и клише – никто ведь не заметит – и в субботу отправить Флориану. А если она еще и угодит читателям – вообще супер. Не заслужил он лучшего. И этот Бенгт Герьетс тоже. Он ведь в жизни не узнает, что она всю историю про него придумала.

Она так распалилась в своих мыслях, что прослушала то, что он сказал дальше.

– Что, простите?

– Я спросил, хотите ли вы еще кофе. – Он кивнул на ее кружку – та уже опустела.

– А, да, если еще остался. – Ждать еще двадцать минут ради второй чашки она точно не собиралась.

Фрике глубоко вздохнула. Она сама себя не узнавала. С чего вдруг столько эмоций, столько несправедливости?

«Ладно, начнем сначала, – подумала она. – Он же ничего о тебе не знает – с какой стати ему отвечать на твои вопросы?»

Он разлил остатки из френч-пресса по обеим кружкам и приподнял свою – словно в немом приветствии.

– Вы не против, – спросила Фрике, – если я напишу о вас статью?

Бенгт Герьетс пожал плечами.

– А я могу этому помешать?

Конечно, мог. Но она лишь улыбнулась – как ей хотелось думать, обезоруживающе, хотя на самом деле улыбка больше напоминала гримасу, – и сказала:

– Если хотите, чтобы я ушла, – уйду. И обещаю на этот раз слушаться ваших указаний и не топать напрямик через луг.

– Хм, – произнес он. – А подумать можно?

– Я на острове только до пятницы.

Он помолчал. Потом, видимо, принял решение – встал со ступенек вагончика и выплеснул остатки кофе.

– Ну что ж, – сказал он. – Для начала я провожу вас до деревни. А насчет остального – поговорим завтра, хорошо?

– Да, хорошо. – Она почувствовала облегчение от того, что он ее не прогнал. Хотя с чего бы? Ведь если бы орнитолог наотрез отказался с ней работать, она была бы свободна от этого задания.

– Идемте? – Он двинулся вперед, и она поспешила за ним. Теперь она заметила узкую тропку, петлявшую через солончаковые луга. Раньше она ее не увидела. И как только могла проглядеть?

Бенгт Герьетс проводил ее до дороги, которая вела от Западного берега между дюнами обратно к деревне. Вдалеке уже поблескивали крыши домов. Он обернулся к ней, глубоко засунув руки в карманы.

– Ну, – сказал он, – тогда до завтра.

– До завтра. Спасибо за… понимание.

Он едва заметно дернул плечами, развернулся и зашагал обратно – к своему вагончику, своим птицам, своей жизни.

У нее накопилось столько вопросов. И она понимала, что ответы получит в лучшем случае завтра. «Ничего страшного, – убеждала она себя. – Не каждое задание идет по плану».

И лишь глядя ему вслед – как он шагает к вагончику, ссутулив плечи, – она вдруг осознала, что они ни о чем не договорились. Ни о времени, ни о месте встречи.

Откуда ей знать, когда они увидятся?

Впрочем, как выяснилось, по этому поводу ей не стоило беспокоиться.