Вторник, полшестого утра. В это время Фрике было, пожалуй, труднее всего просыпаться. Встать в два часа ночи, чтобы успеть на первый рейс в Стамбул? Легко. Проснуться в четыре утра, потому что поезд в Прагу уходит ни свет ни заря? Переживем. Но в полшестого ее организм будто автоматически переключался в режим «дайте мне еще поспать». Поэтому она с трудом выползла из кровати, у которой стояла собранная дорожная сумка. На четыре дня много не нужно – за десятки командировок она это хорошо усвоила. Несколько предметов одежды, косметичка с самым необходимым, книга, проездные документы (они лежали в красной папке, которую Флориан вручил ей вчера) плюс зарядка для смартфона, камера с двумя объективами, тонкий ноутбук с запасным аккумулятором – и готово.

В теории у нее было достаточно времени, чтобы спокойно позавтракать. На практике она выпила чашечку эспрессо – и всё: в холодильнике, кроме тюбика горчицы, ничего не осталось. Любой звук в пустой квартире отдавался громче обычного.

В четверть седьмого она захлопнула за собой дверь и ни капли об этом не пожалела. Сбежала по лестнице, вышла на улицу и направилась к вокзалу.

Паром из Нойхарлингерзиля на Шпикерог отходил в половине одиннадцатого. Автомобиля у Фрике не было – в таком городе, как Гамбург, и жилье-то по карману найти непросто, не говоря уже о парковочном месте, да и по полгода она все равно проводила в разъездах – так что по стране она ездила на автобусах и поездах. Маршрут, который Эмма ей распечатала, был… ну, сложным его, конечно, не назовешь. Он, скорее, напоминал квест: четыре пересадки, остановки в Бремене и Ольденбурге. Ей казалось, что она едет на край света.

Два года назад Фрике писала репортаж о затерянной горной деревушке в Апеннинах. Идиллическое место, но добраться туда непросто – потому, наверное, массовый туризм его и не освоил. Фрике тогда чудесно провела время и вдоволь наелась блюдами местной кухни.

Хорошо бы и Шпикерог оказался таким же забытым туристами местом, как та итальянская деревушка. Ну что там вообще может быть интересного? Если бы остров и правда был таким популярным курортом, как уверяла Эмма, до него было бы проще добраться, разве нет? Как до Зюльта, например, – туда из Гамбурга ходит прямой поезд через дамбу Гинденбурга.

Интересно, а есть ли на Шпикероге свои мамочки, которые закармливают всю семью блюдами местной кухни? Кстати, а что вообще едят в Восточной Фрисландии?

Уже сидя в электричке, она полезла в интернет, чтобы найти ответ на этот вопрос. Много бобовых, бекон, солонина – вот типичная восточнофризская кухня. Фрике поморщилась. Это не совсем то, чем стоит себя баловать.

В документах нашелся листок с адресом жилья, которое забронировала для нее Эмма. На розовом стикере аккуратным бухгалтерским почерком было выведено: «Прости, ничего лучше не нашлось!» Информация на листке тоже была весьма скудной: «Спросить Эббу в островной книжной лавке (ул. Нордерлог). Цена: по договоренности».

Фрике уже потянулась к смартфону, чтобы погуглить книжную лавку, но передумала. Наверняка у них даже сайта нет. Интересно, а интернет на острове вообще есть?

Вместо этого она открыла свою страницу в соцсети и написала:

«Еду на Шпикерог, с последним заданием для “КОМЕТ”. Хотите фоток? Что там обязательно посмотреть? Надеюсь, на острове хотя бы есть вайфай…»

Спустя добрых четыре часа Фрике со вздохом опустилась на мягкую скамью в чреве парома «Шпикерог I». Она поставила сумку между ног и потерла усталые глаза. Ссора с Харальдом не шла из головы, но сколько бы раз она ни брала в руки телефон, чтобы написать ему, столько же раз и убирала обратно.

Первая часть пути прошла на удивление гладко. Она успела на все пересадки и купила в порту билет на остров. Паром уже стоял у причала, и незадолго до отправления пассажиров пустили на борт. К ее удивлению, на трапе толпилась не горстка туристов, а приличная толпа. Похоже, она недооценила популярность Шпикерога.

Мотор загудел, и паром тронулся. Большинство пассажиров вокруг, казалось, этого даже не заметили. Только мальчик лет пяти, стриженный под горшок, в очках с толстыми стеклами, встал на скамейке на колени и уставился в иллюминатор на бетонную стену гавани, которая быстро уплывала вдаль.

Фрике оказалась зажата между старушкой в очках-половинках, которая, беззвучно шевеля губами, считала петли на спицах, и рокером в джинсовой жилетке на голое тело – тот достал из внутреннего кармана потрепанный томик «Зеленых холмов Африки» Хемингуэя и углубился в чтение. Фрике снова взяла в руки смартфон. За эти часы на ее сообщение пришло больше двадцати ответов. Она с удивлением обнаружила, что многие подписчики уже бывали на Шпикероге. «Обязательно дойди до Восточного берега!» – писал один. Другой советовал попробовать сливочный торт в островном кафе. И еще несколько рекомендаций о том, чем стоит заняться. Фрике начала отвечать на комментарии, но связи тут не было. Бабушка рядом снисходительно улыбнулась, когда Фрике тихо выругалась. Она попыталась зайти на сайт «КОМЕТ» – хотела узнать, что творится в мире, – но страница грузилась так медленно, что она разозлилась и сдалась.

Она убрала телефон и огляделась.

Поразительно, сколько народу набилось на паром. Человек сто, не меньше, теснились здесь, в трюме. Сидели группками, оживленно болтали и, похоже, все друг друга знали. Они с острова? Или это отдыхающие? На дворе только конец мая. Неужели в это время года на остров едет столько людей?

Она вдруг осознала, как мало знает о Восточно-Фризских островах. Рука снова потянулась к смартфону, но Фрике тут же вспомнила, что толку от него все равно никакого, и оставила телефон в кармане. Странное ощущение – быть вот так отрезанной от мира. Обычно такое случалось с ней только в совсем уж глухих местах.

– А книжку с собой не взяли? – поинтересовалась старушка, отвлекаясь от вязания.

– Взяла, конечно.

Фрике не читала. Когда тут читать – работа, отношения, квартира, друзья… В конце концов, спать тоже иногда надо! Книгу она с собой брала всегда – по привычке, – но, когда в последний раз дочитала хоть одну до конца, уже и не вспомнить.

– Тогда почитайте, – посоветовала бабушка.

– Даже не знаю… Она, честно говоря, тяжеловата.

Вернее сказать – до смерти скучная. Фрике таскала ее с собой уже несколько месяцев, но дальше сотой страницы так и не продвинулась.

– Вот, возьмите. – Белые кудряшки старушки запрыгали, пока она рылась в потертой коричневой сумке. На свет появился карманный томик – потрепанный, прямо как Хемингуэй у рокера по соседству. Это был любовный роман.

– Не судите по обложке, – сказала бабушка. – Он правда хороший. Я вам его подарю.

– Спасибо, – растерянно проговорила Фрике. Прочитала аннотацию и с трудом удержалась, чтобы не поморщиться.

– Чудесный роман, правда, – с улыбкой протянула бабушка и снова взялась за спицы. – Любви в жизни много не бывает.

Фрике с некоторым сомнением открыла книгу. Рокер по соседству хмыкнул и шмыгнул носом, но глаз не поднял.

Сюжет захватил ее с первого предложения. Вот так, сразу. Просто потому, что в книге явно была хорошая история. И, может быть, именно это ей сейчас и было нужно – остановиться, перевести дух. Погрузиться в выдуманный мир, пока ее собственная жизнь так неожиданно свернула с полосы для обгона в тупик.

Всего четыре дня, сказала она себе. Четыре дня – и обратно в Гамбург, собрать последние вещи и начать с Харальдом новую жизнь.

Флориан был прав: задание ей нравилось.

А потом она больше ни о чем не думала – до самого конца переправы. История леди Джулианны захватила ее целиком.

Когда поездки организовывала Эмма, Фрике могла быть спокойна: все будет продумано до мелочей. И маршруты – именно такие, какие она выбрала бы для себя, – и жилье.

Но на этот раз, похоже, беременность сыграла с Эммой злую шутку: память ее явно подвела. А может, в этой островной глуши просто негде было остановиться.

Фрике стояла перед книжной лавкой. От пристани до центра деревни – минут десять пешком. Заблудиться невозможно: стоило парому причалить, как началось настоящее великое переселение народов. Контейнеры с багажом выгрузили, и пассажиры на удивление организованно разобрали свои чемоданы. Фрике закинула сумку на плечо и неспешно двинулась следом за теми, кто уверенно шагал по единственной улице. У обочины стояло с полдюжины ручных тележек, рядом – вывеска санатория для матерей с детьми; там уже собиралась группа.

Фрике остановилась на минуту. Сфотографировала пристань и тележки. Достала телефон – связи нет. Шпикерог всерьез решил себя отрезать от интернета. Сунув телефон в карман, она пошла дальше.

И вот Фрике подошла к книжной лавке – нарядному угловому дому в самом центре деревни: белые стены, небольшие окна с зелеными рамами, на витринах – книги местных авторов. Прибывшие с парома тем временем разбрелись кто куда. Похоже, каждый знал, куда ему идти.

По обе стороны от зеленой филенчатой двери, распахнутой настежь, стояли вертушки с открытками. Внутри было на удивление многолюдно – покупатели толпились у столов и стеллажей.

Фрике нерешительно вошла. От уличной тишины здесь не осталось и следа. Стрекотала касса, звонкий голос называл сумму, шуршал бумажный пакет, в который укладывали стопку книг. Фрике на секунду прикрыла глаза. Ах, книжный запах! Она почти забыла, как хорошо пахнет в книжных лавках.

– Мойн[1].

Сама не заметив как, Фрике оказалась у кассы. За прилавком стояла невысокая пожилая дама в норвежском свитере, на груди у нее покачивались очки на золотой цепочке. Серебристые волосы острижены совсем коротко. Серые глаза смотрели без враждебности, но Фрике уловила в них легкое нетерпение.

– Добрый день, я ищу Эббу. Насчет комнаты.

– А, вы из прессы.

Ну, как сказать. Пресса? Фрике бы так не выразилась. Флориан бы точно закатил глаза. Пресса! «КОМЕТ» – не провинциальная газетка, а один из ведущих новостных журналов страны. Еще скажет «журналюги» – тогда вообще все ясно. Но Фрике промолчала.

– Да, комната. Сейчас покажу, только… Вы не могли бы отойти?

Фрике растерянно посторонилась. За ней терпеливо ждала женщина с двумя детьми. Она положила на прилавок стопку книг, и продавщица принялась пробивать их на кассе.

– Отличный выбор, – сказала продавщица (это и есть Эбба, решила Фрике) и взяла книгу. Мать натянуто улыбнулась и украдкой огляделась, словно покупала что-то неприличное.

– Моя мама вообще никогда не читает, – сообщил Фрике старший из мальчиков с таким серьезным видом, будто он сделал какое-то важное открытие. Ему было лет девять, и он прижимал к груди первый том «Перси Джексона», который ему только что купили.

– Неправда, – возразил младший. – Она каждый вечер читает, когда мы засыпаем. А потом плачет, потому что книжка грустная.

Эбба кивнула – мол, все ясно. Фрике смущенно отвела взгляд. Она вдруг подумала, какое это интимное дело – покупать книгу. Тут ей вспомнился рокер с парома. Может, он тоскует по Африке? Или просто наслаждается лаконичной хемингуэевской прозой? А вдруг в душе он охотник на крупную дичь, искатель приключений?

У кассы тем временем скопилась очередь, и Фрике отступила в сторону, достав телефон из заднего кармана. Здесь, в деревне, связь, к счастью, была. Слава Богу! Четыре дня без соцсетей, почты и всего остального – это была бы та еще пытка!

Пришло сообщение от Харальда. В одно слово: «Скучаю». Она вздохнула. Не зная, что ответить, отправила смайлик с поцелуем и сердечком.

На ее страничке тоже накопились ответы. Кто-то даже постучался в личку. @winterhuderer написал, что сейчас находится на острове и можно было бы как-нибудь встретиться без обязательств, и поставил подмигивающий смайлик. Фрике усмехнулась и удалила сообщение. Она нетерпеливо постукивала пальцами по сумке – скорей бы Эбба освободилась, тогда можно заселиться и отправиться на поиски Бенгта Герьетса. А главное – побыстрее убраться с этого острова. Желательно не столкнувшись с отцом.

Она набрала сообщение: «На Шпикероге точно не стоит переживать за судьбу книжных магазинов». И отправила его вместе с фотографией очереди у кассы, проследив, чтобы никто не попал в кадр анфас. Потом вышла на улицу. Может, через полчаса народу поубавится.

Она поправила сумку на плече и зашагала к выходу из деревни – в таких небольших деревеньках его найти очень просто: иди в любом направлении и через пять минут окажешься на окраине. Ее тянуло к морю. Далеко ли до него? На пароме это ее не занимало – фарватер был такой тихий и спокойный, что ничего общего с морем, казалось, не имел.

«Хочу увидеть море», – подумала она. Конечно, она его уже видела – и когда ждала на пристани, и когда сидела на пароме, глядя в иллюминатор поверх головы мальчика в очках. Но она знала: здесь, на Северном море, все иначе, чем на Атлантике. Восточно-Фризские острова тянутся вдоль материка, словно нанизанные на нитку жемчужины, и вся мощь волн обрушивается только на северный их берег – там и пляжи. А с южной стороны – солончаковые луга. Спасибо «Википедии», без нее никуда, когда готовишь материал.

Приезжая на море, она всегда первым делом шла к воде. Только потом могла взяться за работу. Вчера ночью, когда не спалось, она полистала форум любителей отдыха в Восточной Фрисландии и выяснила, что от центра деревни до пляжа ведет короткая тропинка. Но сначала надо избавиться от сумки.

«Хочу понять, чем этот остров так очаровывает людей».

А следом, словно постскриптум, пришла другая мысль: она хочет понять, почему море так и не отпустило ее отца. Почему его занесло именно сюда, а не на какой-нибудь другой остров. Почему после стольких десятилетий, проведенных в океане, он наконец бросил здесь якорь.

Старая островная церковь спряталась в тени деревьев – но недостаточно хорошо, чтобы в ней можно было укрыться от чужих глаз. Оле Хансен – или «старина Хансен», как его с любовью называли немногие, кто мог считать себя его друзьями, – с тихим вздохом опустился на свое место на церковной скамье. Сзади слева, у самого выхода. Здесь ему всегда было спокойнее всего, и здесь ему все эти годы оставляли место, даже когда он колесил по белу свету. Он был как бы с краю деревенской общины, но не терял связи с семьями, которые заправляли на острове всеми делами.

Пенсия выбросила старого капитана на сушу. Больше никаких дальних плаваний, никакого соленого бриза. Никакого пота, стекающего на затылке, когда всматриваешься в порты, изнывающие под тропическим зноем. Теперь, когда он шел к пляжу, ему казалось, что на дюну он взбирается полдня. Семьи отдыхающих, обгонявшие его по пути туда, уже возвращались назад, когда он наконец добрался до гребня и устремил взгляд на море. Вдалеке проплывали громадные посудины – контейнеровозы, вроде того, каким он сам еще недавно командовал. Песколюб шелестел на ветру, а он смотрел на чаек, взлетавших с песчаной отмели, намытой чуть поодаль от берега: там они в изобилии находили крабов и моллюсков.

Теперь он и сам сел на мель. После сорока с лишним лет в открытом море и в портах всего мира он сошел на сушу в последний раз. Тело слабело с каждым днем. Даже поход к врачу превратился для него в испытание на целый день: после каждого визита он чувствовал себя еще более разбитым, и его слегка потряхивало от дурных новостей, которые множились одна за другой.

– Легкие у тебя не вечные, – предостерегал доктор Тоссенс, когда Оле закуривал трубку прямо в кабинете. Тот давно перестал напоминать ему, что в его клинике курение запрещено. – Тебе мало, что чуть не пришлось ногу ампутировать?

Нет, не мало. Как и всех остальных дурных вестей – ведь что такое легкие курильщика по сравнению с тем, что разъедало его изнутри.

– На старости лет диету мне, поди, уже можно не соблюдать.

– Да уж, пожалуй, можно.

– Тогда разреши мне курить, доктор. Меры я все равно не знаю – такие уж мы, старые упрямцы. Скорее от гордости задохнемся, чем от невыкуренной трубки.

Доктор Тоссенс отнесся к этому с юмором – как, впрочем, и всегда. Выписал капитану что-то от боли и велел обращаться, если понадобится еще что-нибудь. На прощание они пожали друг другу руки – так, словно оба понимали, что этих рукопожатий в этой жизни осталось немного.

На обратной дороге он совсем выдохся, хотя до дома было уже рукой подать. Поэтому он свернул к церкви – на улице опять стало слишком жарко. Первый по-настоящему теплый день в начале лета, а за ним придут и другие. Доживет ли он до них – неизвестно. Дотянет ли до осени, когда над островом понесутся штормы. Когда он снова почувствует себя в своей стихии – ведь шторм куда больше соответствовал его натуре, чем яркое солнце.

«Грустно, конечно», – думал он устало. А ведь жизнь обошлась с ним не так уж плохо. Да, кое-что можно было сделать иначе. Больше заботиться о близких, например. Но об этом, наверное, под конец жалеет каждый – что недостаточно был рядом с другими. По крайней мере, он ни разу не слышал, чтобы умирающий сетовал на то, как тяжело ему далась семья и как хорошо, что после смерти с этими людьми будет наконец покончено.

Он оглядел прохладный алтарный зал, где каждую неделю собиралась община… Может, стоит хоть раз сходить на службу? Не потому, что с Иисусом у него были какие-то особые отношения. Тот ему теперь уже ничем не поможет. Но в открытом море, в самый жестокий шторм, его матросы выкрикивали молитвы в небо, и это почему-то приносило утешение. Сам он был человеком дела. Не молился – вкалывал, чтобы провести судно сквозь непогоду и добраться до следующего порта. Но есть ли утешение для того, кто стар и одинок и ждет на острове, пока его жизнь подойдет к концу?

Дверь за спиной тихо скрипнула, и он прислушался к шагам в проходе. Мимо прошла молодая женщина – мельком глянула в его сторону, что-то пробормотала и направилась вперед, туда, где обычно сидел бургомистр с женой и двумя взрослыми детьми. Она прошла вдоль скамьи и заняла место. В руках у нее был смартфон; она подняла его и сфотографировала алтарный образ – Иисус на Тайной вечере, за мгновение до того, как преломить хлеб. Оле находил эту картину приторной до безобразия, но такое вслух не говорят.

Женщина показалась ему знакомой. То, как она склоняла голову, кудрявые темно-каштановые волосы, собранные в узел на затылке. Когда она проходила мимо, он разглядел ее лицо – ясные светлые глаза, тонкий нос, чуть полные губы.

Больше полувека назад у Оле был брат, который выглядел точно так же. Он не унаследовал ни светлых волос, ни темно-синих глаз, какими славилась их семья, – у самого Оле они давно выцвели до блеклой голубизны и с возрастом начали мутнеть. И фамильный нос картошкой тоже обошел Руперта стороной. Он был красивым парнем – с яркими, как вишня, губами и острым языком.

К сожалению, он любил быстрые автомобили; они-то его и погубили: когда ему было восемнадцать, он не справился с управлением и врезался в дерево, отчего и погиб.

Странно. Оле не вспоминал о Руперте уже много лет.

Молодая женщина набирала что-то в смартфоне. Он хотел было сказать ей, как непочтительно пользоваться телефоном в церкви… А, ладно. Пусть. Никому от этого хуже не будет, да и сам он, если честно, не видел в этом ничего дурного.

Но ее сходство с Рупертом не давало ему покоя. Может, дело было еще и в блузке с высоким воротом, и в светлых брюках. И то и другое тоже напоминало о Руперте – тот вечно «наряжался». Потому что «дамам» это нравилось.

Чем дольше он думал о Руперте, тем больше воспоминаний поднималось со дна памяти.

Оле встряхнулся. Нет, так не годится. Посидит тут еще немного – и впрямь поверит, что перед ним дочь брата. Или, того хуже, внучка.

Он прищурился. Вот что бывает, когда не слушаешь доктора Тоссенса. Тот уже несколько недель твердил ему, что пора съездить на материк к окулисту. Плохое зрение приходит с возрастом, но очки могут помочь, и доктор Тоссенс не желал слушать, что заводить очки на полгода – глупость и пустая трата денег. Оле и так хватало: он видел море вдалеке; для этого его глаза еще годились.

Но сейчас он бы от очков не отказался – в нем зародилось подозрение, которое хотелось бы незаметно проверить. Впрочем, лучше убраться отсюда подобру-поздорову: ему уже мерещатся призраки. Точно мерещатся. Все эти мысли о семье – от них голова идет кругом.

Оле Хансен почти беззвучно поднялся и вышел из маленькой островной церкви. Дверь с лязгом захлопнулась за спиной, и на улице он наконец перевел дух. Было такое чувство, будто он ускользнул из ловушки, которую кто-то ему подстроил. Но кто? И зачем?

Скорее всего, просто глупое совпадение. Сходство с Рупертом, мысли о бренности жизни, сожаление о том, что так мало времени уделял семье, – тут разглядишь в молодой незнакомке собственную дочь, которую не видел больше тридцати лет. Разве нет?

Она узнала его сразу.

Или это желание поскорее покончить с неизбежной, как ей казалось, встречей с отцом сыграло с ней злую шутку?

Фрике сидела на церковной скамье. Она сфотографировала алтарный образ – приторного до ужаса Иисуса на Тайной вечере – и строчила об этом запись в блоге. Потом сжала телефон в руках и прислушалась. Скрип скамьи, затем шаркающие, еле слышные шаги.

Он уходил.

Она почувствовала облегчение. А вдруг тот мужчина, сидевший на церковной скамье, и правда был ее отец? Она на острове меньше получаса, а уже столкнулась с человеком, по которому ни разу в жизни не скучала.

Наверное, она бы его не узнала, если бы накануне вечером не говорила с Харальдом об отце. Ночью она не могла заснуть. Ее донимали мысли о том разговоре – и взгляд Флориана, когда он сказал: «Шпикерог. Ты когда-нибудь там была?»

Ожидал ли он, что она станет сопротивляться? Вряд ли. Флориан был не из таких; он всегда считал, что поступает наилучшим образом. И чаще всего так оно и было: он умел думать и взвешивать. Но тут Фрике впервые засомневалась. Тащить ее к «счастью» силой – это было на него непохоже. Он вмешался. Зачем?

И все же она приехала. Думала, остров достаточно велик, чтобы вместить и ее, и отца.

Выглядел тот скверно. Осунувшийся, бледный. То немногое, что она уловила краем глаза, говорило об усталости, болезни, изнеможении. Он словно чего-то ждал – и явно не того, что жизнь пойдет дальше. Его шаги – это шаги старика, который знает, что дни его сочтены.

Ей подумалось: появись она здесь на несколько месяцев позже – и, возможно, застала бы на острове уже не отца, а лишь воспоминания о нем в рассказах тех, кто его знал. Странная мысль. Она машинально разблокировала телефон – страница блога еще была открыта, – и пальцы забегали по экрану быстрее, чем она успевала думать: «Как сохранить память о человеке, кроме как в рассказах тех, кто его знал?» Потом она удалила запись, захлопнула чехол и встала.

Она вышла из церкви. Снаружи ее встретил прохладный ветер – и отец. Он стоял под каштаном, опершись рукой о ствол; оба – и человек, и дерево – кривые, узловатые.

– Ты Фрике. – Голос у него был хриплый.

– А ты Оле. – Убежать она не могла. И, как ни странно, больше не хотела – теперь, когда он заговорил с ней.

Он кивнул – так, словно подтвердилась догадка, не более. А потом оттолкнулся от ствола, будто ему нужен был разгон, и зашагал прочь от церковного двора. Чуть скованный в бедрах, очень уставший. У калитки он остановился, согнулся и закашлялся – так, что у нее сердце сжалось.

Она смотрела ему вслед и не знала, что делать. И нужно ли вообще что-то делать.

В конце концов она пожала плечами и пошла обратно к книжной лавке, но эта встреча все не выходила из головы. Ответ на свой вопрос она уже нашла.

Память о человеке сохраняется. Так или иначе.

Этот момент она не забудет никогда – такой короткий и такой нелепый. Тридцать лет разлуки, и все свелось к короткому кивку. Ты?.. Да. Они узнали друг друга, и больше им, похоже, нечего было сказать.

Хорошо это или плохо – Фрике пока не знала.