Она снова стояла перед капитанским домиком – как несколько часов назад. Только теперь во всех окнах горел свет и за стеклом мелькали люди. В кухне, гостиной, прихожей.

Отца среди них не было.

Фрике собралась с духом и направилась к дому.

Дверь открыла Эбба.

– Ты как раз вовремя, – сказала она.

Фрике не поняла, что та имеет в виду: ее приезд на остров, этот вечер или все вместе. Эбба провела ее в дальнюю спальню. Там, на старой двуспальной кровати, лежал отец – худые руки поверх одеяла, лицо какое-то неузнаваемое. Вокруг рта и носа проступил белый треугольник; позже доктор Тоссенс объяснит ей, что это верный признак приближающейся смерти. Дыхание отца было поверхностным, но он казался совершенно спокойным.

Фрике присела на край кровати и взяла его за руку.

– Что случилось? – прошептала она.

Ответил доктор Тоссенс:

– Он мне позвонил. Говорить уже не мог, но я услышал хрипы и увидел его номер на экране. Сразу приехал сюда и позвонил Эббе.

– Значит, это конец? – спросила она.

– Думаю, да.

– И что нам делать? То есть…

Она чувствовала себя совершенно беспомощной. Почему не осталась тогда подольше? Зачем так торопилась на ужин?

Смогла бы она что-то изменить, если бы осталась?

Эбба положила руку ей на плечо.

– Он был готов, Фрике. Он давно ждал этого часа.

Она почувствовала, как по щекам текут слезы.

– Но…

– Не надо. Ты же знаешь, какой он был.

Эбба ободряюще ей улыбнулась.

«Да, знаю. Хоть нам и досталось так мало времени».

– Не кори себя. Последние месяцы он был доволен жизнью. И кое-что тебе оставил.

Фрике не сразу поняла, о чем речь.

– Капитанский дом, – сказала Эбба. – Он твой по наследству.

– Я не хочу сейчас об этом думать, – ответила Фрике.

И тем более говорить. Оле еще даже не умер, а Эбба уже заговорила о наследстве…

Но от этой мысли было уже никуда не деться. Она прокралась в голову, пока Фрике сидела рядом с Оле. Харальд принес ей кружку кофе. В какой-то момент она взяла отца за руку и так и держала. Наступила ночь, дыхание Оле стало тяжелым. Доктор Тоссенс заглянул еще раз, потом попрощался и обещал зайти утром.

– Что я могу для него сделать? – спросила Фрике.

– Вы уже делаете все, что нужно, – серьезно ответил врач. – Болей он не чувствует, я об этом позаботился. А если хотите сделать больше – просто рассказывайте ему.

– О чем?

– О чем угодно. Он услышит.

Странный совет – но с каждым часом он обретал все больший смысл. Фрике закуталась в шерстяной плед и легла рядом с отцом на свободную половину кровати. Она не спала; иногда задремывала, но тут же просыпалась от его хриплого дыхания. Боли старика, судя по всему, не мучили – как и обещал доктор Тоссенс. И это ее успокаивало.

В какой-то момент она проснулась. В доме стояла тишина. Дыхание Оле стало ровнее. Харальд устроился на диване в гостиной – ее возражение, что лучше бы ему вернуться в отель, он парировал замечанием: какая разница, на каком диване спать. И лишь потом ей пришло в голову, что, может быть, он тоже не хотел оставаться этой ночью один.

Она встала и прошла в носках на кухню, стараясь как можно тише сварить себе кофе. Харальд лежал на спине, натянув шерстяной плед до подбородка. Лампа на журнальном столике горела, на груди у него лежала раскрытая «Дымная река» Амитава Гоша. Судя по всему, он успел прочитать страниц тридцать, прежде чем уснул.

Фрике погасила свет и тихо прикрыла за собой дверь.

На кухне рядом с пишущей машинкой по-прежнему лежала стопка отпечатанных страниц. Она помедлила. Провела пальцами по верхнему листу – Оле напечатал на нем только два слова: «Моя жизнь». И больше ничего. Последнюю главу ей, видимо, придется дописать за него.

Она оставила стопку на столе и вернулась в спальню.

Ждать. Больше она ничего не могла сделать.

В какой-то момент она заговорила. Стала рассказывать ему обо всем, чем не успела поделиться – время просто кончилось. Она не знала, слышит ли он ее. Может быть, там, где он сейчас находился, он чувствовал, что она рядом. Может быть, ему становилось легче.

Страшно ли ему? Она не знала. Но надеялась, что ее голос хоть немного унимает страх. А ей самой это помогало не сойти с ума от беспомощности, которая накатывала в ночной тишине.

…Харальд сидел на кухне. Было начало восьмого, когда Фрике появилась в дверях. Она устала, и, когда Харальд молча протянул ей кружку кофе, она с благодарностью ее приняла.

– Хорошо спал? – спросила она.

Он кивнул.

– А ты? – спросил он, чуть робея.

Фрике улыбнулась.

– Да, пару часов. Он ушел где-то под утро, и тогда я смогла немного поспать.

Ушел. Произнести это вслух она пока не могла – наверное, еще не скоро сможет. Но хотя бы думать об этом уже получалось.

Харальд кивнул на стопку бумаг.

– Ты уже смотрела?

Она покачала головой.

– Нет, решила отложить на потом. Сейчас столько всего нужно организовать…

Она выдохнула, надув щеки. Сначала – спокойно выпить кофе.

Не странно ли это? Сидеть с Харальдом на кухне и пить кофе, пока Оле лежит мертвый в соседней комнате?

В половине восьмого в дверях появился доктор Тоссенс с врачебным саквояжем в руке.

– Мойн. Значит, всё.

Похоже, он умел читать не только приближение смерти на лице умирающего, но и свершившуюся на лице близких. Фрике подумала: может, это тоже своего рода дар – в том смысле, как понимала его Эбба?

– Что теперь? – спросила она.

Доктор Тоссенс достал из саквояжа коричневый конверт.

– Ваш отец обо всем позаботился. Сказал: раз уж у него столько времени на подготовку, он хочет использовать его с толком. Не хотел быть обузой для родных. То есть для вас.

– Он хотел, чтобы его похоронили на острове? – тихо спросила она.

– Он хотел, чтобы его кремировали.

Доктор Тоссенс вложил ей конверт в руку.

– Я пока займусь формальностями.

Фрике взяла конверт. На душе стало легче. Раз у Оле был план, ей оставалось лишь проследить за его исполнением. Самой ей было бы тяжело выбирать музыку для прощания или рассказывать пастору об отце, чтобы тот составил подобающую речь. Наверное, любой островитянин знал его лучше, чем она.

– Есть еще родственники? – спросила она.

Доктор Тоссенс, уже направившийся к выходу, покачал головой.

– Только вы.

Тогда она поняла, что нужно делать.

Она вышла во двор, села на маленький садовый стул под каштаном и набрала номер родителей. Ее знобило – она забыла кофту в доме.

– Мама?

Голос прозвучал совсем тихо. Но ей даже не пришлось ничего объяснять.

– Всё? – спросила Уте Вальгрен.

– Да.

На глаза навернулись слезы. Но не только от горя. Еще от этого неописуемого чувства, которое охватило ее здесь, в маленьком палисаднике.

Она была на своем месте. На острове.

Словно какая-то часть ее всегда это знала.

– Да подойди уже к телефону, Хайнц!

Тетя Метте заворчала. Телефон не успел прозвонить и раза, а она уже с усилием поднялась из кресла и замахала тростью.

Хайнц.

Опять один из таких дней.

Вернувшись в Виттмунд, Бенгт застал все в полном порядке. Дом ухожен, прическа тети безупречна, еженедельные порции таблеток добросовестно разложены по органайзерам и отмечены галочками в списке как положено. Холодильник ломился от еды: у пожилой дамы явно проснулся недюжинный аппетит. И еще она называла его Хайнцем. Как покойного мужа.

Бенгт привык к таким дням. Гораздо чаще она его все-таки узнавала, и было множество дней, когда им вместе бывало весело. Он обращался к ее домашнему врачу – спрашивал, что это может значить. Тот ответил: «Возраст. Ей за восемьдесят, тут и не такое бывает».

Возможно, следующей весной придется подумать о доме престарелых. Но пока он рядом и присмотрит за ней сам.

Он подошел к телефону.

– Бенгт Герьетс, слушаю.

– Бенгт? Это Фрике.

Он затаил дыхание. Откуда у нее номер?

«Ты знаешь откуда».

– Фрике.

– Бенгт, он…

Да. Он уже понял. Ей не нужно было договаривать.

Они с Оле условились, что его номер будет в списке тех, кого известят в случае смерти. Список был совсем короткий. Но что позвонит именно Фрике – этого Бенгт не ожидал.

– Всё, – сказал он.

– Да. Всё. Ты сможешь приехать на остров?

– Прямо сейчас? – встревожился он.

Впрочем, если Фрике нужна его помощь, он что-нибудь придумает. В крайнем случае возьмет тетю Метте с собой, только тогда понадобится квартира в поселке. В строительном вагончике ей вряд ли понравится…

Но если Фрике нужна его помощь, он приедет. Странно: это даже не обсуждалось. Не о чем тут было думать.

– Время есть, несколько дней. Ну, если ты вообще хочешь приехать…

– Конечно, хочу. Будут похороны?

– Что-то вроде того…

Он усмехнулся. Это так похоже на Оле Хансена. Не похороны, а «что-то вроде того».

– Приеду, – пообещал он. И после короткой паузы спросил: – Как ты?

Она вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Правда. Мы вчера приехали на остров и успели его навестить.

– Удивительно, что ты там оказалась.

– Долгая история, – ответила она.

Он перевел для себя: «Тебя это не касается».

– В любом случае хорошо, что ты там.

– Да. Я тоже так думаю.

Она повесила трубку, а Бенгт еще какое-то время стоял с телефоном в руке. Она говорила так спокойно. Нет, не то слово. Она и правда была в хорошем настроении. Надо было спросить, означает ли это «мы», что ее друг все еще рядом.

Досадно, что после стольких месяцев без нее он не придумал ничего лучше. Что все еще вспоминает те поцелуи, словно они что-то значили.

Фрике помнила еще со времен бабушкиной смерти, какими странными бывают первые дни после ухода близкого человека. Будто бредешь сквозь туман, будто время остановилось. В первые дни после смерти время и вправду останавливается.

Сделав несколько необходимых звонков, она сложила толстую стопку отцовских воспоминаний в папку, вышла из дома и заперла дверь. Тело к тому времени уже забрали; она предпочла не спрашивать, что с ним будет дальше. Увезут с острова? На пароме, полном отдыхающих? Сама по себе смерть ее не пугала, но картина выходила какая-то странная: неужели гроб ставят рядом с контейнерами, набитыми чемоданами, которые в шторм катаются туда-сюда? Или на пароме есть какой-то тайный отсек – для гробов, мусора и всего, что не должно попадаться на глаза туристам? Впрочем, Оле рядом с синими мусорными мешками – это, пожалуй, было бы еще хуже.

Они с Харальдом шли через деревню к отелю. По дороге им то и дело попадались незнакомые островитяне, но каждый останавливался, выражал соболезнования и непременно вспоминал какую-нибудь забавную историю про Оле. До отеля они добирались минут сорок пять.

– Ты здесь прижилась, – заметил Харальд.

Фрике не стала спорить. Она плюхнулась на кровать, по-прежнему прижимая к себе папку с отцовскими записями. Потом скинула туфли, стянула джинсы и лонгслив, переоделась в пижаму и забралась под одеяло, придвинув папку к себе.

Уже на второй странице она улыбнулась.

– «Старик Хансен и море», – пробормотала она.

Хорошее название для мемуаров.

И она начала читать.

Она полностью погрузилась в его рассказы. Страница за страницей – все, что отец напечатал за последние месяцы. Около трехсот страниц через один интервал, без литературного лоска, но так искренне. Живой голос рассказчика, который никогда не писал прозу, отчего она становилась еще более уникальной.

Харальд лежал рядом и спал. Она сидела, прислонившись к изголовью, подтянув колени – на них покоилась стопка бумаг. Так она и читала все утро. В полдень накатила усталость, и она тоже задремала на час, но стоило проснуться, снова взялась за чтение. Один раз заглянула в телефон: сообщений накопилось много. Ответила только Эмме и Соне. Сарафанное радио, похоже, работало не только на острове, но и в Гамбурге.

– Может, прогуляемся? – спросил Харальд.

Фрике отмахнулась: оставалось страниц восемьдесят, она не хотела отрываться. Нет, не могла. Эта книга – а это была именно книга, пусть и в виде разрозненных листов, – была написана словно специально для нее. Как будто Оле адресовал ее только ей.

Наверное, так и было.

Харальд вернулся как раз в тот момент, когда она дочитывала последнюю страницу и с удовлетворенным вздохом убирала рукопись в папку. Он принес ей поесть – огромный кусок торта со сливками из островного кафе, к нему они заказали в ресторане отеля чайник фризского чая. Фрике и не заметила, как проголодалась.

– Ну что? – спросил Харальд. – Остаешься здесь?

– А ты тогда что будешь делать? – спросила она в ответ.

– Я же вчера сказал. Стану обычным гражданским репортером.

Она рассмеялась – но смех застрял в горле: она поняла, что он говорит серьезно.

– Звучит хорошо, даже, можно сказать, слишком, – сказала она. – Ну, то, что ты хочешь стать гражданским репортером.

– Я просто хочу рассказывать о чем-то позитивном, как ты когда-то.

– Я писала о чудаках, сбежавших от цивилизации, – поправила она.

И тут же вспомнила Бенгта. Его кокосовый пирог с вишней. Камеру Виллема, которой она сделала столько красивых снимков. Кофе на ступеньках вагончика под стук дождя по крыше…

– А что будет с агентством в Бостоне, если ты уйдешь? – спросила Фрике.

– Продадим. Много не выручим, но идея была неплохая, связи тоже. Может, Нэнси заинтересуется. По-моему, она всегда мечтала о чем-то подобном, просто ей не хватало решимости.

Оставался вопрос: а что будет с ней самой?

Харальд даже не предложил ей вернуться одной и вести агентство – оба понимали, что это всегда был его проект, не ее.

Казалось, все само собой складывается. Будто путь уже предначертан и выбора нет.

Но Фрике не так-то просто было уломать.